Jedem das Seine

Утром чувство голода возвращается, и Несс обречëнно стонет в подушку от крутящей боли в животе. Вчерашнего призрачного волшебника нет рядом, и столь желанное чувство востребованности пропало вместе с ним. Она не привязана, но узкая комната вокруг неё кажется неприветливой, и она остаётся в новой кровати—ждать приказа. Без приказа ничего делать нельзя, в этом нет смысла. Несс не сможет сделать себя лучше, счастливее или живее, это должны сделать другие. Ей нужно только до этого дожить, а после зацепиться за того, кто окажется рядом. Неважно, как дожить: это простое существование, оно не должно быть комфортным или безболезненным. Её истерзанный желудок, наверное, уже покрыт дырами изнутри, потому что она почти ничего не ела в лагере. Всем плевать на неё, потому что её мать предательница. У неё больше никого нет, ей не за кого цепляться. у неё в бараке были другие девушки; они недолюбливали её, потому что она была чрезмерно дружелюбна с эсэсовцами, и потому что у неё была самая крупная грудь. В Европе, кажется, ценится мелкая, но этим солдатам она нравилась—Несс почти всегда ходила с расстëгнутой робой, потому что это был единственный способ выжить. Её брали после отбоя, и она молчала. Ей говорили, что её переведут в бордель, и она молчала. Переведут—хорошо. Не переведут—пожалуйста. Пока переводят не в печь, она может выдержать что угодно. Эсэсовцы все одинаковые. Заключëнные—тоже. Всё на свете одинаковое, кроме детских книжек про волшебство. В четыре утра надо на аппель, потом весь день надо работать. У Несс нет сил уже много месяцев, но она не падает, чтобы не отправили в печь и дали помечтать ещё немного. Ей надо подумать о том, каким был бы мир с магией, необязательно без войны—на войне ей тоже есть место. Её дурацкие родители сказали, что магии нет, и это не так: магия есть, и она в руках учёных. Её родители, конечно, тоже ими были, но безвредная наука—не волшебство. В пробирках нет толка, если они не могут изменить мир и сотворить что-то волшебное, чудесное—а Кайзер, похоже, на такое способен. Он докажет Несс, что она недостойна называться человеком—это чудо, потому что по всем анатомическим характеристикам она им является. Может, он полностью изменит её, перекроит, пришьëт ей собачьи лапы вместо её ног, и она будет рада: это единственно существующая магия. волшебство. Возле изголовья её маленькой кровати лежит нежное хлопковое платье, заботливо сложенное чужими руками. Она четыре месяца носила робу из грубого хлопка и шерсти, стирая об неё всю кожу, но сегодня её наградили за послушание; платье ужасно короткое, и едва прикрывает её упругие ягодицы. Кайзер до сих пор не взял её—он особенный. Любой из эсэсовцев наверняка бы уже воспользовался ей в этой комнате. Может, конечно, они не все такие; может, её понятие собственной сексуальности сильно исказилось, просто среди остальных узниц, облезлых, голых и уже забитых до полусмерти, она оказалась самой лучшей и удобной. Может, и не лучшей вовсе: другие сокамерницы жаловались на то, какие их надзиратели мерзкие. Их тоже лапали, тоже трогали, тоже брали. Не целовали, кажется. и её тоже никто не целовал: у неё никогда никого не было. Ни влюблённости, ни юноши рядом, ничегошеньки. Никаких тёплых слов, никакой любви. А она бы смогла любить; ей кажется, что смогла бы, если бы кто-то понял её начинания, согласился бы, что она способна на что-нибудь. Несс читала десятки книг по химии и биологии, она может понимать, что говорят доктора; она понимала Менгеле, когда он приходил и говорил что-то об опытах. Она поймёт и этого врача, если он позволит ей прикоснуться к своим исследованиям. Ценой её крови, ценой её смерти или страшных мучений, она ужасно хочет прикоснуться ко всему, что происходит в этом здании. Вечером она слышала крики, и они страшно будоражили еë сознание. Открытия не делаются без боли. открытия не делаются без жертв—тем более, что эти жертвы такие же жалкие, как она сама. Полукровки, жиды, поляки и прочая шваль, недостойная жизни. Если из-за них волшебство сможет процветать, их существование наконец станет не таким бесполезным. Кайзера по-прежнему нет, и ей по-прежнему плохо. Ей надо приучать себя к таким мучениям. Ей будет ещё хуже, ещё больнее, с ней могут делать страшные вещи, и ей всё это понравится. Не в физическом плане: она не мазохистка, не повëрнутая, нет; ей понравится быть близкой к науке вплоть до крови и отравленных клеток. Она подставит свои увечия под горчичный яд и разрежет себе вену, чтобы туда было удобнее вводить бактерии. Ей только снова нужно выжить. Нельзя умирать бессмысленно. У неё есть мечты, и она что-то для них делает—значит, она имеет право дышать, несмотря на свою гнусную кровь. Дверь коротко щëлкает, бьëт по раздражëнному восприятию, и она подскакивает и оборачивается. У неё всклокоченные волосы и припухшее лицо, ещё непоправленное платье, которое она уже успела измять в ладонях, её могут наказать за неблагодарность, и ей надо успеть что-то придумать, пока она не разочаровала доктора. —Несс, вставай. Ты можешь встать?—спрашивает он, явно разглядывая её. —Да, герр Кайзер,—уверенно кивает она. Она вставала тысячи и сотни раз; вставала в очереди, вставала к станкам, вставала после голодовок и пряла, ткала, копала картошку, полола грядки, перебирала крупы, делала оружие. Когда говорят, надо встать. Она может, даже если ноги ужасно подкашиваются. Нужно только зацепиться за кровать, опереться на деревянную стойку и попробовать подняться. Она хватается рукой за ближайшую опору и резко встаёт, только чтобы тут же упасть назад, ударяясь головой о свою же кровать. Она старается не хныкать—кусает пухлую губу и обречённо смотрит наверх: он широко улыбается. Он знает. —Всë в порядке,—успокаивает он. —Поешь и попробуешь ещё раз. Это подстроено, во вчерашней еде что-то было, она всегда находила в себе силы вставать. в ней уже что-то происходит. Несс кажется, что она чувствует свои внутренности, это жутко, это душит её, но по-прежнему радует: химия—чудо. Она согласна притворяться глупой, если в таком случае она продолжит быть участницей эксперимента. Она проглотит новую порцию яда вместе с кашей, снова горячей, вкусной и молочной. Она не знает, кто готовил её, но ей очень хочется верить, что доктор делал её сам, раз в ней что-то есть, должно же что-то быть—у неё ведь не могли отняться ноги от усталости. Если они отнимутся, это конец. Эксперименты нужно ставить над здоровыми людьми. —Да, герр Кайзер. спасибо. Она благодарит его и получает свою вторую награду: он коротко гладит её по голове. Через перчатки, конечно, потому что с её волосами делали бог знает что, она, может, вшивая и гадкая, и ему следовало бы обрить её налысо. Ей больше не нужны волосы. у неё была минутная слабость, когда её волосы впервые отняли у её голого и мокрого тела в душевой, и длинные локоны упали на землю. Их смели в кучу к другим бесполезным патлам. Она больше не заплачет. Если попросят, сама всё отстрижëт. Его прикосновения не неприятные. он не спускается ниже плеч, но Несс бы позволила ему. Вчера он сжимал её грудь, а сегодня уже нежно дотрагивается до чего-то выше неё. Несс не успевает сконцентрироваться: она смотрит с открытым ртом и глотает. Ей кажется, что её вот-вот вырвет, потому что её желудок больше не способен принимать пищу. Каша вываливается из дыр и стекает по печени. Больно. Горячо. Ей блаженно жжëт горло, пока Кайзер изучает её клеймо и записывает что-то в книжку. Ей очень хочется прочитать: там много каких-то замеров и пометок, и она ещё ни разу не прикасалась к результатам серьёзных экспериментов. В её организме что-то больно рушится. Ей страшно шевелиться, но доктор продолжает смотреть на неё и критически оценивать её состояние. Нужно быть здоровой. Сильной. —Расскажи мне про родителей,—приказывает он, усаживаясь на стул. У него сильное тело и красивые светлые волосы, убранные в пучок; длинные пальцы постукивают по спинке и унимают её тремор. У него ровный нос. у него голубые глаза. У него есть всё, абсолютно всё—он воплощение безупречности, лучший представитель арийской расы. В Несс нет ничего прекрасного: ей всё передалось от отца, и у неё смуглая кожа и ужасные черты лица. Она не хочет так выглядеть и, кажется, Менгеле говорил, что однажды изменения в генетике будут возможны. Еë можно будет исправить по кусочкам. Кайзер исправит её по кусочкам, если она доживёт до завтра. —Про родителей?... —Да, Несс,—кивает. У Несс нет родителей—она предпочитала думать, что появилась из какого-нибудь соединения, потому что ей больше не хотелось быть их дочерью. Они не готовы были принять её, они сочли её увлечения глупыми: её собственная мать сказала ей, чтобы она прекратила маяться ерундой и занялась чем-то более полезным. Ей сказали, что ничего подобного нет и быть не может; они не мыслили дальше своих учебников и тяжёлых научных трудов, не желали развивать науку—может, из-за того, что её матери никогда не казалось, что она что-то делает не так. Они не любили её, наверное; мать давно сказала, что она ей больше не дочь. Это даже к лучшему, Несс и не нужны такие родители. Она найдёт кого-нибудь другого, того, кто согласится с её мнением, того, кто воплотит невозможное. Волшебника. Она найдёт и полюбит волшебника. И они ничего не скажут, потому что их больше нет. Несс почти ничего не почувствовала, когда кто-то из лагеря рассказал ей, что они мертвы: она не видела, как они отошли от неё, как их увели в печь, как они сгорели и как сестра утешала брата. Она больше не видела их обоих: сестра, кажется, ходила с ней на аппели, но Несс упорно смотрела в пол. Родители говорили им обоим не общаться с ней, потому что от неё можно чего-то понабраться. Понабраться—от неё-то. Она читала с трёх лет, глотала сказки вперемешку с учебниками, училась прилежнее всех, закончила всё с лучшими оценками. Учителя в школе бесконечно хвалили её, потому что ей никогда не надо было делать замечаний. Несс послушная. несс не нужны ни друзья, ни проказы. У Несс чёткий список желаний, и простые ребята из школы никогда не смогут их исполнить. Она хотела пойти учиться в университет, может, у неё получилось бы, но всё закончилось горами трупов, поездом, выдачей аусвайса и жуткой проволокой вокруг лагеря, из которого не было выхода. Без родителей. Без кого бы то ни было. —Моя мама—немка. Отец из какого-то цыганского племени,—презрительно фыркает. —Пытаешься выслужиться? —Ненавижу унтерменшей,—твëрдо отвечает она. Это вполне честный и логичный вывод. неважно, что она сама относится к ним: она скоро умрёт, чтобы очистить землю, и остальные тоже должны умереть. Жизни заслуживают те, кто за неё борются, те, кто готов жертвовать чьим-то счастьем. Арийцы очень много делают для продолжения чистого рода, для того, чтобы детей с болезнями и отклонениями больше не было. Мир станет чище и радостнее, когда все остальные будут побеждены. Она может помочь. Она часть победы. —Хорошо. Ты забавная. Она улыбается, натягивает губы и чуть хихикает, отодвигая пустую тарелку вдоль по тумбочке. Руки в перчатках по-прежнему касаются её полуобнажëнного тела. Кайзер щупает её ноги, давит на синяки и рубцы, и всё это ему, кажется, нравится. Он что-то пишет, и Несс пока не решается рассказать ему о том, что она может помочь, сначала ей нужно доказать свою абсолютную покорность. Она никогда не станет перечить ему, всегда будет исполнять приказы, и тогда всë будет хорошо. Нужно просто угождать. Бесконечно и безгранично. Они сидят в тишине. В комнате нет часов, Несс не знает, сколько сейчас времени: окна тоже нет. Кайзер не собирается выводить её на улицу, потому что она истощëнная, и там много бактерий и всей грязи, которой она может засорить свой и без того слабый организм. Ей надо стараться и держаться в чистоте. он шепчет что-то про душ. Слова про душ больше не пугают, ничего больше не пугает. Ей больше нечего бояться. всё, что с ней делают—к лучшему, любые повреждения к лучшему, любые слова к лучшему, тишина к лучшему. Она лежит на своей постели, и он трогает её щëки, расчëсывает её волосы деревянным гребнем, не делает ничего плохого—наверное, ждёт, пока Несс расслабится, но она не напряжена. Здесь всё в порядке. Она научилась спокойствию. В детстве у неё были приступы истерии: она помнит, как рыдала над словами родителей и над издëвками сестры; как она злилась, плакала, когда её фигурки из снега рушили и жестоко распинали на мостовой, до кристалликов, до боли в коленках и выдранных клочков русых волос, столь бережно ею хранимых и отращиваемых и до жути истязаемых её же неуклюжими пальцами. Она когда-то была нервной, она когда-то не умела сдерживать себя, натягивать вежливую улыбку и вести себя послушно. Странно, что этот навык с ней не с рождения. Жаль. Может, ей удалось бы избежать некоторых своих несчастий. Кайзер по-прежнему гладит её по голове. И снова что-то пишет.

***

Несс таскают по замерам, заставляют раздеваться и одеваться, щупают, снимают на камеру. Ей хочется посмотреть на плëнку: здесь почему-то тоже нет зеркал, как в лагере. Там им никогда не позволяли смотреть на себя, и девушки из её барака спрашивали друг у друга, как они выглядят. И врали. Врали, говорили, что они красивые. Убеждали себя, что они красивые, что в них осталось что-то кроме кожи, периодически отлетающей вместе с ударом нагайки, и костей, которые совсем скоро превратятся в горстку пепла. В лагере все знают, что скоро умрут. Знают—и продолжают врать. И себе, и другим, и надзирателям. какая-то бойкая полячка всё время говорила эсэсовцам, что их всех убьют, что советские войска вышвырнут их отсюда и освободят их. Они все сгниют там, а ей было даровано спасение и высшее назначение. Ей моют голову, Кайзер отделяет её пряди и втирает в волосы душистое мыло, несравнимое с куском жира, которым она оттирала себя в Освенциме. Из душа льётся вода, а не газ. Её кожи касаются не её мозолистые руки, а что-то нежнее. Кайзер говорит, что он делает так со всеми, но это неправда, несс знает: ему не хватило бы времени на всех. Значит, она особенная. Она заслужила это внимание. Он проявляет плëнку и клеит фотографии в папку, пока она лежит у него на плече со связанными руками. Он на порядок выше неё, у него угловатое, но очень сильное тело, и она прижимается плотнее. Ей хочется быть ближе, ей хочется смотреть, хочется читать, что он про неё пишет. На фотографиях она выглядит жутко: у неё просвечивают все кости, и в худом дистрофическом теле выделяются только грудь и бёдра. Карие глаза выдаются ещё сильнее на фоне впавшего лица, но кайзеру, похоже, это не кажется мерзким. Он больше не касается груди, хотя раздевает её почти каждый час, он промывает её гнойные раны тëплой водой и накладывает новые и новые слои марли. Еë родители не могли быть правы: они называли учёных, ставящих эксперименты над людьми, монстрами, но Кайзер никакой не монстр: он кормит её, сам одевает, носит на руках, потому что она не в силах ходить. Он уже приказал соорудить ей коляску, чтобы ей было проще передвигаться, и объяснил, что её организм пока очень плохо переживает перемены. Он сказал, что скоро убьёт её. сказал, что она умрёт, и он сделает что-то с её телом. Она не будет против—ну, он, конечно, не спросит разрешения, он и не должен, в этом и суть: Несс создана, чтобы подчиняться тем, кто умнее неё. Кайзер—гений. Он не допускает ошибок, она уверенна, хотя он пока строго-настрого запретил ей касаться любых его записей и подслушивать его разговоры. Он суровый и довольно холодный с окружающими, но Несс это нравится: Несс нравится, что она такая одна. Быть особенной восхитительно. Быть особенной для него—ещё лучше. Несс не может уснуть ночами, потому что её трясёт от предвкушения: её смерть не должна быть черезчур кровавой, раз уж он собирается сделать что-то с её никчëмным телом, значит, её, может, заморозят или отравят каким-нибудь газом. Мысли о смерти пугали её в лагере, но сейчас всё кажется куда радостнее и привлекательнее. Умереть за открытия не страшно. Умереть ради него—честь. Еë пугает неизвестность, но у неё всё равно нет выбора, и это тоже радует: Несс ненавидит выбирать. Куда проще плыть по течению. Соглашаться с каждым его словом. Больше не надо думать, не надо страдать, не надо стараться: она уже нашла своё счастье. Ради этого она выдержала дни в Аушвице. Ради этого она отказалась от предложенных ей кем-то таблеток. Ради этого несс жила. Ей очень хочется обсудить это с ним, узнать, что по его мнению с ней будет после смерти, ему наверняка есть что сказать: он читал ещё больше, чем она, он уже опытный, похоже, он закончил университет. Он замеряет её каждый день. Фотографирует. Снова моет волосы. Замеряет, фотографирует, моет волосы. Кормит. Следит за её весом. Обрабатывает раны. Через несколько дней он начинает есть вместе с ней, строго уточняя, что это из-за ненависти к его коллегам. Он отдаёт ей, наверняка малокровной, молоко. Он не позволяет ей лишний раз открывать рот, но улыбается, когда она что-то говорит, снова называет её забавной и заметно теряет свою природную холодность рядом с ней. Он всё ещё строгий, он в форме, у него на руке есть нашивка, но это всё не ощущается реальным: он просто не может быть одного рода с теми, кто был в лагере. Они, кажется, совсем не понимали, ради чего они здесь. Простые надругательства над девушками никак не доказывают их превосходства, а оно у них есть—его надо было только правильно реализовать. Кайзер знает, как это сделать. Кайзер умеет использовать свои мозги. У Кайзера тяжёлый взгляд. И руки тоже тяжёлые—когда он кладёт ладонь ей на волосы, она знает, что ей нельзя шевелиться. Нужно сидеть ровно и молча. Он уже несколько дней не ездит за другими заключёнными и довольствуется только ей, проводит с ней почти всё время. Она не знает, что там с остальными узниками, но ей хочется надеяться, что они уже умерли без внимания от какого-нибудь голода. Она хочет остаться единственной особенной в его жизни, она верит, что ей не найдут замену после её смерти. Это ужасно эгоистично, она об этом знает, и всё равно не может остановиться: что-то внутри неё не позволяет даже подумать о Кайзере с другой женщиной. С женой, например. А у него может появиться жена, он статный, красивый, правильный, образцовый. У них будут такие же безупречные и гениальные дети, а к Несс он не прикоснëтся: её дети были бы уродливыми и смуглыми, как она. И вот поэтому она должна умереть—умереть и стать последней женщиной в его жизни. Даже без соития. —Одевайся, Несс. Тебе пора,—звучно объявляет он.