NOTRE FRANCE - Bardella x Attal

— Жордан, ты меня слушаешь? — настойчиво повторила Марин. Президент НО вынырнул из своих мыслей и посмотрел на нее: — Да, да… извини. Он уже не помнил, как очутился в своей палате. Единственное, что запечатлелось в его памяти, — это взгляд Габриэля. Живой, но смотрящий на него как на незнакомца. Он зашел только для того, чтобы взять пиджак, и ушел, не сказав ни слова, полностью игнорируя его. Медсестра больше ничего не смогла ему сказать. Премьер-министр получил сильный удар по голове. Физически он чудом отделался без серьезных последствий. Но его память пострадала. Это было единственное, что в нем изменилось. В остальном он чувствовал себя нормально, хорошо ел. Казалось, все идет как по маслу. Жордан даже подумал, что он выглядит вполне в форме — если не считать бледности и следов аварии. Как будто ничего не произошло. Как будто их никогда и не было. Но сам он… он мало походил на человека. Все его тело болело, а сердце сжималось от безразличия, с которым Габриэль смотрел на него. Он был жалкой тенью себя прежнего, едва мог ходить, опираясь на костыль, и не мог связать и трех слов, не морщась от боли. Час назад он был в отчаянии, уверенный, что убил Габриэля, человека, которого любил. А теперь… теперь он страдал не меньше, зная, что умер для Габриэля в его собственных воспоминаниях. Сейчас, в тишине своей палаты, Жордан молча смотрел в пол. Марин говорила уже несколько минут, но он ее не слышал. Внутри было пусто. Не просто одиноко — впервые в жизни он чувствовал себя совершенно оторванным от жизни. Тело давно подвело его, а теперь и разум начал терять почву под ногами. — Жордан… — тихо позвала Марин. Все это время она пыталась утешить его, особенно после того, как узнала о состоянии премьер-министра. Теперь ей стало более понятно, почему никто из врачей ничего не сказал, и многое обрело смысл, в том числе и то, что Габриэля недавно временно заменил Джеральд Дарманен. Жордан не ответил. Он не хотел слышать слова утешения. Ни одно из них не могло принести облегчения. Ничто больше не могло его утешить. — Жордан, — снова осторожно заговорила Марин. — Может быть… может быть, так будет лучше. На этот раз он поднял голову и окинул ее ледяным, пронзительным взглядом. Как она могла такое сказать? — Что? — выдавил он. — Послушай, — сказала Марин, пытаясь сохранить самообладание, — никто, кроме нескольких человек… тебя и меня, например… не знает, что в воскресенье вы были вместе в той машине. Это позволяет избежать множества слухов. А теперь, когда Атталь… когда Габриэль *не совсем* помнит… может быть, это даже лучше..... — Ты хочешь, чтобы я притворился, будто ничего не произошло? — Голос Жордана сорвался на грубый, резкий, срывающийся крик. — Жордан… Эта связь была ошибкой с самого начала. Посмотри, к чему она нас привела. — Я люблю его, Марин! — крикнул он, сдерживая ярость и едва не врезавшись кулаком в тумбочку. — Может быть, я всегда его любил. Это были самые счастливые моменты в моей жизни. Марин прищурилась, скептически глядя на него. — Может быть… Но ты все равно никогда не был бы счастлив. Ты же знаешь. — А если память вернется…? — прошептал Жордан, в его голосе звучала слабая, отчаянная надежда. — Возможно, этого никогда не случится, — тихо сказала Марин. — Ты слышал доктора. Ты должен принять это… Я знаю, это трудно. Жордан покачал головой, словно отгоняя от себя реальность. Отрицание было его единственной защитой. Вот уже несколько минут в его голове одна за другой проносились сцены: Габриэль вдруг все вспоминает, бросается к нему, крепко обнимает, целует в губы, дрожит от слез..... Но стоило Жордану моргнуть, как он снова оказался в своей палате. Один. Возможно, навсегда. Что теперь? Как жить без Габриэля? Он не помнил их последние месяцы, не помнил, как они тайно встречались по вечерам, как шептали друг другу сентиментальные слова у камина, как целовались, замирая от чувств. Он ничего не помнил. Для Габриэля Жордан больше не существовал. Существовал только Барделла. По его щеке скатилась слеза. — Жордан… Габриэль не умер, — прошептала Марин, заметив глубокую боль, вновь охватившую его. — Я мертв для него, — прошептал Жордан, сжимая кулаки и не обращая внимания на боль, пронзившую его тело. — Меня больше нет. Остался только Барделла, мой заклятый враг. Может, я всегда им был — для всех: Барделла, Барделла, Барделла, Барделла, Барделла… И никогда — Жордан. Его голос задрожал. Он потерял единственного человека, который видел в нем Жордана, а не образ с экрана. Габриэль вернулся к исходной точке — тот же холодный человек, что и раньше, тот, кто смотрел на мир исключительно через призму интересов своей страны. А ведь всего несколько дней назад он признавался, что никогда еще не чувствовал себя таким настоящим. А теперь — снова политическая марионетка. Марин молчала. Она просто смотрела на него, понимая его боль. Но как бы тяжело это ни звучало, в глубине души она считала, что все сложилось к лучшему. Никто, кроме нее и Жордана, не знал всей правды об их отношениях. Габриэль теперь тоже ничего не вспомнит, а Жордан… он был слишком сломлен, чтобы даже помыслить о каком-то откровении. — Для меня ты — Жордан, ты… — Нет, не лги мне, — перебил ее молодой человек. Он не хотел слушать пустые оправдания. Он зажмурил глаза, надеясь, что все происходящее — всего лишь очередной кошмар. Но когда он открыл глаза, Марин все еще сидела на стуле у его кровати и с тревогой наблюдала за ним. Она даже не пыталась переубедить его. — Жордан, я знаю, как это тяжело… Поверь мне. Но ты должен жить дальше, — тихо сказала она. — Через два месяца ты станешь премьер-министром, и тебе станет легче. Мы все будем рядом с тобой. — С чего ты взяла, что я вообще хочу быть премьер-министром? — устало спросил он. Марин открыла было рот, но тут же закрыла его, заметно опешив от его слов. Она подняла брови, явно обескураженная его реакцией. — Жордан… — начала она, тщательно подбирая слова. — Ты станешь премьер-министром. Больше некому. Ты дал это обещание французам, мне, всем. — И я не хочу… — Жордан почти неслышно выдохнул. — Почему? — спросила она, потрясенная до глубины души. — Можешь ли ты представить меня на месте Габриэля? — приглушенным голосом сказал Жордан. — Каждый день приезжаю в Матиньон и думаю: может быть, если бы я тогда посмотрел на дорогу, мы бы до сих пор были вместе, а он — премьер-министром. Я разрушил и его жизнь, и свою собственную. Спасибо, но я отказываюсь от этой должности. — Это было не предложение, Жордан. Я уже утвердила твою кандидатуру, — резко сказала Марин. Жордан поднял на нее глаза, в которых пылала ярость. Внутри у него все сжалось — предательство, горькое и режущее. Неужели в этом мире есть хоть кто-то, кто действительно видит в нем человека, а не фигуру? — Как ты могла сделать это у меня за спиной? — воскликнул он. — Ты не имеешь права решать за меня! Почему все вокруг принимают решения вместо меня! Марин не дрогнула. Ее взгляд оставался твердым, почти непроницаемым. — Я сделала это, потому что знаю, на что ты способен. Потому что ты нужен Франции. И потому что Габриэль не хотел бы, чтобы было иначе. Жордан на мгновение закрыл глаза, пытаясь сдержать слезы. Перед ним промелькнули образы: Габриэль, их авария, все, что было потеряно в тот день, — целая жизнь, которую уже не вернуть. Из-за него. — Не смей говорить за него ни секунды. Ты его не знаешь, — тихо прошептал Жордан, но в его голосе звучал гнев. — А ты знаешь? Посмотри на себя, Жордан. Ты сидишь здесь один, почти мертвый, и все ради чего? Ради кого? Ради человека, который забыл тебя и не хочет тебя знать. Открой глаза, черт возьми! Возьми себя в руки, ты нужен Франции, — выпалила Марин. Она резко встала и принялась расхаживать по палате, скрестив руки на груди. Было очевидно, что ее терпение на исходе. Эта комедия должна была закончиться. Ее преемнику, будущему премьер-министру, нужно было отдохнуть и выбросить из головы это нелепое увлечение, которое слишком долго отвлекало его от политики — настолько, что ей приходилось работать на износ, чтобы держать ситуацию под контролем. Жордан молчал. Слова Марин прозвучали для него как пощечина. Она — его наставница, та, кто привела его на вершину, кто дала ему власть, — только что раздавила остатки его ранимого сердца. Он чувствовал себя ужасно. Казалось, в нем ничего не осталось. Но, возможно, в чем-то она была права. Что он будет делать без Габриэля? Кому он был нужен? Чего от него ждали? Его мысли неслись с бешеной скоростью, разрываясь между чувством долга и голосом сердца. Желчь сожаления жгла его нутро. В глубине души это были те самые вопросы, которые он должен был задать себе. Вопросы, которые он всегда себе задавал. Он действовал машинально, подчиняясь ожиданиям окружающих. И теперь, в этой темноте, единственным выходом было вернуться к основам. Может быть, в качестве премьер-министра он все-таки сможет быть полезен народу? Может быть, так его будут больше любить. Может быть, это был единственно возможный путь — тот, который уже давно был намечен для него. Может быть, изменение жизни других людей важнее, чем поиск собственного счастья. Жертва ради нации. Он знал, что у него нет выбора — с Габриэлем или без него, — от него снова ждут того, что он всегда давал. И он не имел права отказаться, не имел права сказать «нет» французам, всем людям, которых он встречал в своих поездках, тем, кто сжимал его руку с полными слез глазами, умоляя о помощи. Он не мог больше никого подвести. Что ж, так тому и быть — к черту Жордана, пусть Барделла выйдет вперед. Так было всегда. На большее он не имел права. Что касается Габриэля, то он сделает все, чтобы вернуть его. Если придется заново знакомиться с ним, он заново с ним познакомится. Если ему придется снова и снова получать пощечины от его холодных, холодных слов, он вытерпит это. Он сделает все. Он не оставит никого. Кроме себя самого. Потому что так было всегда. Несмотря на усталость, боль, сомнения, тихие ночные слезы, спрятанные от чужих глаз, Барделла должен был оставаться непоколебимым, твердым, непреклонным. А Жордан должен был просто прятаться в тени, улыбаться, когда от него этого ждут, и делать вид, что все в порядке. Затем, в мрачной атмосфере своей комнаты, Жордан согласился стать следующим премьер-министром всех французов. Когда Марин, довольная, вышла из палаты, по его щекам снова покатились слезы.