Кровь дракона

Деньги. Их легко заработать, но ещё проще протратить. Аён грех жаловаться на то, что Сэм подарил ей возможность кушать на переменах в школе, заходить в 7/11 после уроков за чашкой рамёна, пользоваться настоящим шампунем и наносить духи. Однако бумажки из-под плинтусов только достаются, достаются и достаются. Девушку прошивает иглой ужаса каждый раз, когда она задумывается о том, чтобы вернуться к прежнему образу жизни, когда ей придётся отказаться от перекусов в школе, когда ей придётся кушать дома рис без специй и мяса, когда ей снова придётся портить кожу обмылками и содой. Каждый раз, нервно пересчитывая деньги, снова пряча в прежние щели, Аён содрогается от страха предстоящих лишений. Ей срочно нужно найти подработку. Так как особых идей у девушки нет, а Сэм любезно дал ей подсказку о кондитерской, дав ей возможность поработать там за деньги большие, чем были указаны в объявлении, то Аён идёт именно туда. Сразу после школы она идёт к Гретте, чтобы спросить у той про свободные места, спросить её про объявление: актуален ли ещё поиск курьеров. Если даже девушке предложат убираться во внутреннем кафе и мыть посуду — она согласна. Ей просто нужны деньги. А наветы родителей? Да к чёрту их. Дважды постучав в заднюю дверь, Аён заглядывает в зашторенное окно. Может ли быть такое, что сейчас Гретта занята? — О, — в дверях замирает мужчина средних лет. В его руках зажата пачка сигарет, на босых ногах — резиновые сланцы. — Ты кто? — спрашивает он. — Я… Я к Гретте, — Аён заминается под удивлённым взглядом мужчины, который всё же достаёт сигарету из пачки, тянется за зажигалкой, лежащей в кармане. — Гретте? — единожды щёлкнув шестернёй, мужчина оборачивается на дверь за спиной, — Ты имеешь в виду Юн Сонхи? Аён не знает настоящего имени этой девушки, а потому кивает. Только вот мужчина тут же смеётся и закуривает: — Вот ведь идиотка! Кто тебя сюда послал? — Я знаю, что Гретта работает тут. — Да, тут есть девушка, которую некоторые зовут Греттой. Но её настоящее имя другое. Так что, что ты тут делаешь, и кто тебя сюда послал? Вот оно что. Имя. Аён знает настоящее имя всего одного человека. Она знает, как по-настоящему зовут Сэма. Хван Хёнмин…. Хёнджин? Да, кажется, что так. Но как же зовут Гретту? — Милочка, если ты ещё не поняла, то вали отсюда по-хорошему, — усмехается мужчина. Два шага в сторону основной улицы. Ещё два шага. Аён останавливается, размышляя: телефон. Заскочив за угол, девушка отправляет сообщение на номер Гретты, ожидая ответа. Которого не следует ни через пять минут, ни через полчаса. Через два дня Гретта всё также не отвечает.        «Надо что-то придумать. Надо самой найти подработку» — к такому решению приходит Аён, в который раз пересчитав накопленные деньги. Пересчитывать накопленное входит в дурную привычку. Не сразу, но Аён замечает, что делает это каждое утро, каждое утро фиксируя в отдельно заведённой тетради имеющееся, и каждое утро испытывая пронизывающую тревогу из-за мыслей о том, что будет, когда однажды на листе будет всего один овал, и тот — нолик. В глазах родителей Аён с кем-то встречается, ведёт себя непослушно, гуляет после уроков, и это играет ей на руку. Когда о тебе уже думают плохо, зачем становиться лучше и что-то доказывать? Если Аён уже в конфликте с матерью, когда сутки через двое женщина пытается отобрать телефон, врывается в комнату для проверки домашнего задания и вообще ведёт себя просто ужасно. Мать ведёт себя так, как никогда раньше ещё не показывала. Возможно, дело в телевизоре, который отец как-то быстро продал, едва отключил тот от общей телевизионной сети. Куда делись вырученные с продажи техники деньги? Аён понятия не имеет. Она этих денег не видит даже косвенно: они также скудно питаются, также зашивают обноски, и девушка внутренне радуется тому, что наконец-то перестала расти, иначе бы пришлось тратиться на покупку школьной формы, как это было ещё два года назад. А что тогда было — страшно вспомнить. Аён ненавидит себя два года назад. Каждый раз покупая с рук уже поношенную одежду, её мать сетовала: — Моя девочка так быстро растёт. А однажды она сказала нечто и вовсе чудовищное, когда Аён не поместилась в школьную рубашку старшей девочки: — О Боже, Аён, я и не думала, что такая толстая! Не сразу, но Аён стала винить себя в том, что она — ребёнок — растёт, что её рёбра чуть больше рёбер той другой девочки, и что её ноги длиннее вот этой, из-за чего юбка оказывается короче приемлемой длины. Чувство вины развило комплексы, которые стали заглушать голос разума, привили зависть. Все эти мрачные чувства прежде были подавлены святостью родительского образа, а теперь же они стали…. Выбираться наружу, делая уже девушку злее. Злее на родителей. Они что-то сделали, для того, чтобы Аён дожила до этого возраста и доучилась в школе до этого класса, но это такая жалкая малость, что желание вернуть в семью прежний лад умирает. Всё, что заработает Аён, она оставит себе и только для себя. Сэм говорил об учёбе, но Аён не светит высшее образование. Ей нужно подумать о профессии, которая всегда будет востребована, которая будет универсальна. Сейчас же ей просто нужно найти подработку в приличном месте, чтобы не задерживаться до полуночи и поменьше мелькать лицом дома. Мыть посуду в кафе? Подойдёт. С треском скотч прощается со стеклом, лист объявления складывается пополам, а дверь в кафе «Обеденная-суповая» открывается. … Сэм вбегает на «базу», игнорируя весёлый смех Копья за спиной. Все понимают, что мужчина выполнил план по борьбе с преступностью в этом месяце. Но не все знают, что Копьё искренне рад за Блонди, начинающего жизнь заново. Сэм вот знает, Док знает, Гуффи — скорее всего, тоже. Но этого не знает Крис. Док рассказал, что на том заседании Адвокат сиял, подтасовывая доказательства так, что каждое последующее только усугубляло положение несовершеннолетних, хотя и являлось «опровергающим». Бан Чан давно работает на этой должности, так давно, что прекрасно понимает, что родители его подзащитных не в состоянии оплатить его труд по достоинству, что этим родителям, в большинстве случаев, самим грозит срок. Тем не менее, данная отрасль права была и остаётся одной из самых перспективных. Потому что за это платит мафия, за это платят высокостоящие лица, что живут на одном уровне с госпожой Лисой. Большие шишки платят адвокату Бан Чану за то, чтобы тот сливал вину на недалёких подростков, прикрывая идеально вылизанные задницы действительно виновных. Для баланса власти Бан Чан заключил негласный договор с парой прокуроров в двух судах, где выступает чаще всего. Видите ли, он обратил внимание на тех, кто яростнее остальных призывает общественность соблюдать закон, и убедил эту парочку в своей решимости очистить мир от отбросов. Защищающий и нападающий играют заодно. Ни у одного из подзащитных Криса не было ни шанса. Потому что он и Копьё отбирают особенных детей: неблагополучники, сироты, опекаемые, дети должников, инвалидов, наркоманов и сами — употребляющие. Те, у кого не хватит средств на услуги негосударственного адвоката. А государственный, что значит — бесплатный — только Бан Чан. Бан Чан, он же — Крис, который на защите будет вести игру только в свою выгоду. Поэтому ему и плевать на лица свидетелей. Тем более, как слышал Сэм от Копья, Блонди вернул себе естественный чёрный и осветлил веснушки специально ко дню заседания. Не факт, что Крис проигнорировал эти крошечные изменения в одном из «бегунков», ему просто было плевать на личность лжесвидетеля, пока тот играл свою роль. А Блонди справился со своей задачей. — Ты опять опоздал, — ворчит Док, наблюдая за тем, как Сэм намыливает ладони. — Ты бы видел, как он нёсся по улице, — продолжая смеяться, радостный Копьё толкает Дока в плечо, — Явно от кого-то убегал. От подружки? Или одноклассники обижают? Ты только скажи, ага? — Мне показалось, что за мной следят. Сэм оборачивается на старших, переводит взгляд на медленно моргнувшего Гуффи, когда повторяет: — Я уверен, что за мной следят. Это же не может быть Айен? — Малыш Айен прекрасен в слежке, — соглашается Копьё, тут же хмурясь, — Тогда кто? Устало выдохнув, Гуффи стаскивает наушники на шею, тут же спрашивая названия улиц, по которым Сэм добирался сюда. Через считанные секунды около него встают все присутствующие, чтобы заметить на экране преследователя старшеклассника. Это мужчина чуть повыше самого Сэма, одетый неприметно в клетчатую рубашку и черные штаны. К сожалению, ни одна из камер не фиксирует его лица, хотя бы в профиль. — Копьё, это могут быть твои? — серьёзно спрашивает Док. Если окажется, что за Сэмом следят из полиции, то выходит, что кто-то из тех самых шишек копает против Копья, против Криса, и этот кто-то настроен серьёзно. Однако полицейский усмехается, тыкая пальцем в экран: — Этот мужик не из полиции. Мы точно знаем, где какие стоят камеры, как надо двигаться, чтобы не оказаться в «поле зрения». А этот хмырь — любитель. Я уверен, что скоро он откроет нам своё личико. Эта идея такая смехотворная, но она имеет места быть. Эта идея веселит Сэма, но она кажется ему интересной, она кажется ему жизненно важной. Потому что Хёнджин приходит к выводу, что: — Это мой отчим. — Какого хрена? — тут же вспыхивает Док, отшатываясь от Гуффи. — Я не уверен, не уверен! Но это может быть он! — от паники голос Хёнджина даёт петуха, однако парень не останавливается, — Я не понимаю, зачем я ему сдался. Я не знаю! — Деньги, — стреляет Гуффи. Так как никто не понимает, он проводит ладонью по волосам, объясняя: — Ты сам покупаешь себе одежду, еду. Значит, у тебя есть деньги. Откуда? — А разве такой взрослый дядя не должен сейчас быть на работе, а? — справедливо замечает Копьё. — Он недавно лишился работы. — Откуда ты знаешь? — удивляется Хёнджин. — Я не знаю этого точно. Предполагаю, — Гуффи легкомысленно пожимает плечами. — Ты хочешь сказать, что мужик на мели однажды замечает, что его пасынок продолжает жить, как прежде. И тогда этот мужик решает пронаблюдать за пацаном, чтобы узнать, откуда тот берёт деньги, — получив кивок от Гуффи, Копьё также кивает, — В этом есть смысл. Спустя какое-то время колючей тишины мужчина озвучивает немного нервно: — Мы прежде с таким не сталкивались. Какого хуя твой папаня решил наблюдать за тобой? Если он продолжит копать, то может найти нас тут. — Я не знаю, зачем ему это надо! — ощетинивается Сэм. — Гуффи, он там потерялся где-нибудь? — Док задаёт более насущный вопрос. И Гуффи показывает на экране заблудившегося в лабиринте гаражей мужчину. На одной из камер даже можно увидеть его лицо, и у Хёнджина не остаётся сомнений в личности преследователя. — Это точно он. — Я сообщу об этом Крису, — тут же принимает решение Копьё, доставая телефон из кожанки, — Это же ты хотел упечь отчима за решётку? Думаю, если он продолжит делать подобную дичь, можно накидать ему много интересного. На миг сердце Хёнджина обрывается. Он чувствует радость и освобождение, он предвкушает свободу, независимость. Ему страшно, что дядька Крис может придумать нечто рискованное, сомнительное. Однако желание избавиться от этого урода пересиливает вероятные муки совести. Если такой добрый парень, как Блонди, смог обмануть судью ради своей выгоды, то и Сэм сможет. Когда он шёл к дядьке Крису, у него была цель. Каждый раз он спускается в этот подвал с одной только целью. Деньги? Нет. Хёнджину нужна хорошая, обычная семейная жизнь. Ему нужна здоровая мама, работающая в должности выше, чем поломойка. Ему нужны её забота и любовь. Ему не хочется ужиматься и голодать. Ему хочется спать в тишине, делать уроки под телевизионный трёп. И ему не хочется вздрагивать каждый раз, когда отчим поднимает руку на мать. Ему не хочется испытывать отвращение от возвращения домой. Он больше не хочет видеть, как бьётся дорогая посуда, и как ножницы режут дорогие платья матери, что остались от той, прежней жизни. Исполнение мечты Хёнджна так близко. Новая лучшая жизнь рядом, он достиг её своим трудом, своими лишениями, своим упорством. Как только он избавится от отчима, он может сосредоточиться на учёбе, чтобы получить один из грантов на поступление и получить должность профессора спустя годы. — Копьё, что можно повесить на этого мудака? — голос Сэма становится холодным, но на губах возникает улыбка. Потому что он близок. И то, как полицейский перечисляет возможные варианты развития событий, успокаивает парня. Как же сладко слышать: — За домашние побои ему может грозить до пяти лет…. Преследование несовершеннолетнего — до семи лет…. Драка на улице — до трёх лет…. До восьми…. До пяти…. — А есть пожизненное? — обрывает Сэм. Копьё только пожимает плечами: — Я — маленький человек, не очень сведущий в законах. Уверен, что Крис даст точный прогноз. — Хах! Этот взгляд. Глубокие карие глаза, что смотрят прямо в душу с осуждением. Маленькая улыбка убивает внутри Сэма надежду. Не справляясь с собой, парень отшатывается от Дока. — Так вот, к чему ты стремился? — спрашивает Док, возвращаясь к своему рабочему месту. Колёсики высокого кресла скрипят по полу, когда синтетик тянет то ближе, чтобы усесться. Забирается легко, почти скользит по пространству. Взгляд сосредоточен на колбочках с порошками. В комнате становится ужасно холодно. — Не торопись радоваться, — заговаривает Док, когда остаётся один на один с Сэмом. Некоторое время назад они фасовали товар по маленьким пакетикам. Сейчас же — тщательно убирались. — Блонди повезло, потому что Крису наплевать на этого мальчишку, он и в глаза его особо никогда не видел. А вот с тобой так просто не получится. — Я знаю. Потому что я даже не «бегунок», — цокнув языком, младший отставляет от себя швабру, переводя тяжёлый взгляд на синтетика, — Я не знаю, что лучше сделать: закинуться самому чем-то маломощным, или остаться тут навсегда. — Уже хорошо, что ты понимаешь, что это не закончится через пару-тройку лет. Веселье Дока всегда леденящее. — Скажи мне, у тебя есть друзья, или с кем ты тусуешься после уроков? Как у тебя дела в школе? Вопрос ставит Сэма в тупик. Размышляя над ответом, он продолжает на автомате тереть пол тряпкой, делает пару шагов назад, оставляя мокрые следы. — У меня нет друзей. Некогда. Но с учёбой всё в порядке. Фестивали и прочая дребедень — я игнорирую эти глупости. Староста обижается до смерти, но это его проблемы, не мои. Я в школе ради образования. — И социализации. Одним чётким движением Док выжимает тряпку в ведро, отступая на пару шагов назад, становясь ближе к младшему. Стараясь не смотреть друг другу в глаза, они продолжают мыть пол, когда старший продолжает: — То, о чём Крис постоянно бубнит: социализация. Ты можешь быть очень умным, но тебе не достичь высот без правильных связей. А у тебя их не появится, если ты не научишься общаться с людьми. Даже если это будет обманом. — Ты — обманщик? — Самый искусный, — со смешком выдыхает Док. Когда же Сэм ловит на себе его взгляд, то замирает. В глубоких глазах старшего — насмешка высокомерия, издёвка сильного над слабым, умного над глупым. В глазах Дока нет сочувствия, хотя он говорит полезные Сэму вещи. И парень кое-что понимает: — Тебе же на самом деле плевать. Лицо Дока остаётся непроницаемым. — Тебе на самом деле плевать на меня. Ты говоришь это, чтобы сказать. Чтобы снова…. Ты помогаешь мне, чтобы подчеркнуть свою значимость в моих глазах, чтобы я…. — Оставался преданным мне, — завершает он мямлю Сэма, — Мы пожали руки, заключили договор. Я должен быть уверен в тебе. Тем более, когда твоя цель так близка. Как только человек достигает своей цели — сливается, — усмехается и отводит взгляд, — Ты близок с Крисом, и у тебя не получится исчезнуть безболезненно, как это случилось с Блонди. А если ты начнёшь употреблять, то и вовсе — пропадёшь. Даже если это будет что-то безобидное, и даже если это будет тебе во спасение, то…. Ты уверен, что эта доза будет первой и последней? Или ты собираешься рассчитывать на это? На то, что она будет последней? — Я не откажусь так просто от жизни, даже если эта жизнь — дерьмо. — Уже неплохо. Атмосфера оказывается беззаботно-мягкой. За рутиной Сэм упускает, как садится за стол выполнять домашку, а Док собирает сумку на вечернюю практику в какой-то больнице. Спрашивать его о направлении даже не хочется. На самом деле, Сэм ни о чём больше не хочет разговаривать. … Это происходит так. Каждое утро Аён пересчитывает спрятанное под плинтусами, строго фиксируя всё заработанное и потраченное за минувший день. Она одевается и собирает портфель в школу, выходит на семейный завтрак. За столом отец игнорирует семью, читая бесплатные газеты от какой-то религиозной секты, продолжающей распихивать свои листовки с околобиблейскими текстами в почтовые ящики по всем домам на улице. Мать с ненавистью смотрит в окно между мужем и дочерью, изредка заводя разговор о школе, который Аён напряжённо поддерживает, с трудом вспоминая пройденный материал. Завершив скудный завтрак из разваренного и пресного риса, несладкого китайского чая, Аён уходит из дома первой, чтобы успеть забежать в магазинчик через три улицы и взять там острую мясную лепёшку, которой по-настоящему насыщается. Пока она ест, успевает пройти две остановки, на третьей — выкидывает упаковку в урну и садится в автобус до школы. Дополнительный завтрак съедает её время, но, благодаря подработке, девушка может позволить себе транспорт. Уроки в школе идут тяжело, но не так убийственно, как раньше. От скуки Аён начинает даже вслушиваться в речь преподавателей, и даже что-то запоминает. Между прочим, одну из последних проверочных по естествознанию она сдала на «хорошо», и учитель очень бодро похвалил её после занятия. Оказывается легче сосредоточиться на учёбе, когда ты сыта. Этот факт только сильнее укрепляет Аён в желании подрабатывать и тратить отдельно от родителей. Да, после уроков она идёт в ту суповую на подработку, где моет посуду. Заведение специализируется на завтраках и бизнес-ланчах, оттого открывается рано утром и закрывается уже в 17:00. Аён занимает вторую смену посудомойщицы после трёх дня, а также убирается на кухне после ухода поваров, приводит в порядок основной зал, задерживаясь на работе до приличных 20:00, когда приезжает владелец, чтобы лично закрыть заведение. Он же рассчитывает Аён к концу каждого отработанного дня, оценивая результаты её труда. Он платит ужасно мало по сравнению с тем, сколько получала Аён на доставке тортиков у Гретты. Эти тортики просто не дают девушке покоя, потому что есть ощущение какой-то нереальности всего происходящего. Как будто Сэм-Хёнмин был сном, и эта Гретта — была сном, и эта страшно богатая женщина Лиса — тоже только снилась Аён. Вот оно что. Алиса в Зазеркалье. Как и полагается сказочной девочке, в конце концов, Алиса просыпается, возвращаясь к повседневности. А всё прежнее и яркое — остаётся на память, как сладкий сон. Может ли быть такое, что и Сэма никакого никогда не существовало? В выходной субботы, не желая сидеть дома на глазах у родителей, Аён выходит в прежний парк, занимает ту самую лавку, где впервые встретила Сэма, где она плакала от голода и унижения, и где он помог ей. Уже достаточно холодно так просто сидеть, но Аён продолжает провожать проходим взглядом. Семья с коляской, двое младшеклассников, парень на велосипеде. Улыбающийся незнакомец справа. На секунду Аён вздрагивает от шока, а потом отодвигается от человека, ворвавшегося в личное пространство. Его лицо кажется ей смутно знакомым. Может быть, он живёт тут неподалёку? — Привет, — о нет, такой голос она бы точно узнала. Поднимается на ноги, прячет руки в карманы, но останавливается, когда парень говорит всего одно слово: — Алиса. Это был не сон? Это точно не может быть сном? Может быть, конкретно с этой лавкой что-то не так? — Мы не знакомы. — Я знаю тебя, — улыбается парень, закидывая ногу на ногу и прокашливаясь, — Видишь: неловко, когда врываешься в повседневность с прозвищами? Так как он продолжает сидеть, Аён также возвращается на лавку. — Я про Гретту, — улыбается парень. Он слишком много и странно улыбается. Аён не может трактовать его улыбку однозначно, точнее — она не понимает, как объяснить его веселье. Тем более, она не знает его. Сводит колени вместе и склоняет голову к плечу. Прядь отросших волос скользит ниже шеи, но Аён, наслаждаясь эти щекотным ощущением, не спешит спрятать волосы за ухо, она не думает даже собирать причёски. Кроме работы — для работы она надевает специальную повязку. — Хорошо. А ты кто? Зачем ты тут? — Я Айен. И мне любопытно.