Кровь дракона

«База» встречает Ли Минхо ужасным холодом. Тут всегда мерзко и сыро, обычно — холодно, но не настолько. В первой комнате на диване сидит Псих, увлечённо смотря какой-то сериал. Док вовремя спохватывается, чтобы не выдать своё присутствие насмешкой над чужой вовлечённостью. У Психа нет школы, нет семьи, нет друзей. На что похожа его жизнь? Он и сам не знает. В попытках понять это, он пробует себя во многих разных направлениях, то преуспевая, то проваливаясь. Его жизнь была бы проще, если бы не его родители.               Семья Хан достаточно известна. Идеальные муж и жена. Богатые. Любят всякие благотворительные акции, любят поприсутствовать там, показать, насколько они щедры и великодушны. И найти себе нового любовника: дурачка или дурочку, кого-то, кто наивно верит, что собранные «Фондом» средства действительно пойдут во благо. Самое главное, чтобы со временем этот любовник обязательно потерялся в роскоши своего покровителя, согласный вовлечь в афтерпати-оргию наследника этой семьи. Чета Хан изнежена золотом и роскошью шёлка, и, казалось бы, им стоит и самим стремиться к блеску совершенных бриллиантов, но эти люди любят грязь. В отличие от большинства людей, они могут выбрать: оставаться в грязи или нет. У них хороший достаток, но они выбирают грязь. Это они осознанно идут на преступления, осознанно калечат своего ребёнка и дальше, используя его, как шута, как Квазимодо, которого годами уродовали себе на потеху. Морально уродовали. Хан Джисон — красивый юноша с изуродованной душой. Его глаза видели слишком многое. Однажды он тоже видел Смерть. Видел её, украшенную кровью, смеющуюся, алчущую. Прямо в гостиной их собственного богатого дома, где на восточном ковре ручной работы распростёрлось тело очередного маминого любовника. Какой-то парень из провинции, обучающийся в столице в одном из престижных вузов, для кого-то вроде Хан он был никем. Умер никем. Закопан нигде. До сих пор Джисон не знает о нём ничего, кроме скудной информации. И того, что в тот день в их дом впервые вошла Смерть, чтобы взять себе в привычку захаживать сюда, питаясь с удовольствием людскими грехами, их наркотическим пограничьем, ими самими. Смерть ходит в особняк Хан с тех пор, как Джисону исполнилось двенадцать. Сходя с ума от происходящего на свой пятнадцатый день рождения, парнишка решил завязать с этим. Это было твёрдое намерение, долго взвешиваемое. У Джисона пухли руки, были проблемы с походом в туалет, ему было физически больно находиться на свету — и это в пятнадцать. Что же будет дальше? Ведомый страхом будущего, желая достичь облегчения от боли, ища себе освобождения, он прошёл в личную ванную, зажал в руке тонкое лезвие ножичка для раздела бумаги, который стащил из рабочего стола отца. Джисон отмерял секунды, ожидая в своём намерении Её приближения. Всё казалось правильным: перерезать вены на запястье, там, где видно, там, где не будет больно. Смерть не шла. Она приходит, почуяв слабость. В намерении Джисона была неведомая ему раньше сила. — Эм, Хан Джисон? Кто-то был в его крыле. Незнакомый мужчина, или парень. Лезвие легло ребром на запястье. — Ты тут? Глядя на голубые полосы на сгибе запястье всё, о чём мог думать Джисон — лёгкий взмах руки. Всего одного взмаха хватит. Всего одного хватит. — Я прошу прощения, — дверь ванной открылась. На пороге стоял молодой человек. Но Джисон видел не его — он видел Смерть за чужим плечом. Лёгкий замах руки оказался прерван. Этот незнакомец сжимал запястья Джисона больно, вызывая скулёж. Но даже сейчас, находясь почти что нос к носу с незнакомцем, Хан продолжал смотреть на Её насмешку. — Не смотри ей в глаза, — властно прозвучал голос. Джисону пришлось постараться, чтобы отвернуться, закрыть глаза на какое-то время. — Не вздумай. Не смотри Ей в глаза. Не зови Её, — голос продолжал звучать настойчиво, оказывая давление на барабанную перепонку. — Ты не понимаешь! Ты нихрена не понимаешь! — пытаясь вырваться из захвата, Джисон стал приседать, но незнакомец сильнее сжал его руки, — Мне больно! Отпусти, мне больно! Как только Джисон открыл глаза, сразу же наткнулся на этот взгляд: полный решимости, не дающий сострадания, но в чём-то неуловимо нежный. Эти карие глаза смотрели прямо в его собственные, обезоруживая. Ничто не могло больше иметь власти над Джисоном. — Хан Джисон, не зови Её к себе, — взгляд Джисона опустился на губы говорящего, — Ты даже не представляешь, как это глупо — звать Её. Пообещай мне не сдаваться Ей. Эти губы сжались в линию. И Джисон кивнул. Ему дали свободу. Осев на пол, Хан принялся рассматривать этого человека. Молодой, каштановые волосы, прямые брови, дорогой зелёный костюм свободного кроя. Кем был этот молодой человек? — А ты ….? — Я — Ли Минхо, — имя ничего не дало Джисону, — Сын судьи Ли, — поспешил добавить Минхо. Эта маленькая ремарка прояснила многое. Многое, но не всё. Продолжая рассматривать Ли Минхо, Джисон заметил: — Тебя раньше здесь не было. — Я раньше не приходил. — Почему пришёл сейчас? — Такова была воля моей покойной матушки: позаботиться о ребёнке семьи Хан, когда эти уроды сгниют в канаве. Тело Джисона сковало ужасом, накатила тошнота. Его все же вырвало. Кто-то знает о том, что происходит в особняке Хан? Кто-то хочет помочь ему? Ему? Какому-то там Хан Джисону, которого родители не ставят ни во что? Которого держат в золотой клетке для поддержания статуса идеальной, примерной семьи? Над которым издеваются забавы ради? Это не может походить на правду. Не может. И Джисон отказывается верить. — Айща, — выругался Ли Минхо, стянув с крючка полотенце. Он присел на корточки перед Джисоном, принимаясь утирать его рот, подбородок, накрахмаленную белоснежную рубашку, которая тоже немного испачкалась. У этого человека странным образом отсутствовало пренебрежение чужой грязи. И Джисон не смог выбрать: ему это нравится, или это настораживает его. — Тебя часто спонтанно тошнит? — Н-нет, не знаю. Пальцы Минхо надавили под рёбрами: — Тут больно? — Конечно, ты же давишь. На его губах появилась добрая усмешка. Она была светлой и понимающей. — Тебе надо пить больше воды. Или воды с лимоном. — Говоришь, как будто врач скорой помощи. — У тебя был опыт покатушек на скорой? — Да. — Да, я учусь на доктора. Их взгляды пересеклись на мгновение. И каждый рассмеялся. — Я спущусь вниз за водой. Не делай больше ничего такого, — Минхо поднялся на ноги, — Можешь переодеться. Я всегда стучусь перед тем, как войти. Человек. Добрый человек. Он просто взял и вошёл в жизнь Хан Джисона. Пока остальные люди были заняты вечеринкой, наркотиками, шлюхами, этот парень единственным догадался подняться на третий этаж особняка и проверить состояние непосредственного именинника. Этот человек сказал, что всего лишь угождает последней воли своей матушки. Должно быть, его мама тоже была доброй. Но то, что Джисон знает об отце этого человека — чудовищно. Судья Ли — чудовище не меньшее, чем его родители. Мерзкие люди, которые однажды выбрали вести грязные игры, жить грязно, вести себя грязно. Отвратительно. Ли Минхо действительно постучал, только он вошел сразу же, не дождавшись ответа. Меж его ладоней был надежно зажат графин с водой и половинкой свежего лимона. Ожидая, пока Джисон сменит одежду, он прошёлся вдоль книжных полок, ученического стола, большого экрана компьютера. Выйдя из гардеробной, Джисон застал его за чтением состава одних из своих таблеток. — А, это что-то новое от американского врача. От панических атак, — когда он попытался забрать лекарство из рук, Минхо сделал несколько шагов назад. — Что за дрянь? У тебя есть панические атаки? Кивок. — Ну и дрянь. Не совсем понимая, что происходит, Джисон замер, наблюдая за тем, как Минхо начал выворачивать содержимое его ящичков, методично вчитываясь в составы, что-то фотографируя. Всё, что повторял этот человек на протяжении нескольких минут: — Дрянь. Дрянь. Дерьмо. Дрянь. Сглотнув, Джисон решился добавить этому Ли Минхо, как доктору, как человеку, который только что спас его жалкую жизнь: — Я ем эти таблетки за завтраком. На глазах у родителей. Руки доброго человека легли на стол. Его взгляд замер на месте. — Они узнали, что я не пью. И теперь я обязан. Под их контролем. — Вот же блять! — ящик был задвинут резко, так что стопка учебников упала со стола на пол. Тишина была угнетающей, болезненной. И кое-что ещё не давало покоя разуму Джисона: — Ты сказал, чтобы я не заигрывал с Ней. Со Смертью. Ты знаешь? Ты что-то знаешь? — Она, блять, развлекается на первом этаже этого проклятого дома! Взгляд Минхо изменился. Он стал ненавидящим. — Ты знаешь? Что Она есть? — Я видел Её. Я часто вижу Её с некоторых пор, — ладони легли на его лицо. Конечно, добрый человек — врач, и его мама, кажется, не так давно скончалась. — Хан Джисон, я помогу тебе.                     И Ли Минхо до сих пор помогает Хан Джисону. Не только преодолеть боль от приёма очередных седативных или стимулирующих. Он помогает и в том, о чём мальчишка ещё даже не задумывается. Сегодня же Минхо в который раз наступает себе на горло, усаживаясь рядом с Джисоном на диван. Он небрежно закидывает руку на почти стерильную спинку, позволяя младшему заметить себя, прижаться к боку, расплыться в широкой, полной обожания улыбке: — Док! Ты пришёл! — Конечно, я работаю тут. Ты выглядишь не очень. Ты пьёшь достаточно воды? Псих смеётся, потряхивая головой из стороны в стороны. В его волосах перхоть, потому что теперь он снова сильно потеет. На его шее Док замечает расчёсанные прыщи. Дела мальчика идут хуже некуда, и стоить взять анализ крови на гормоны. В такие моменты Минхо хочет вколоть себе смертельную дозу. Но если он уйдёт, кто позаботится об этом ребёнке? О ребёнке, глаза которого болезненно горят в тусклом свете «подвала» одной только радостью жизни: видеть рядом заботливого старшего. В который раз Минхо уговаривает себя подыграть этому ребёнку, позволяет себе глупые шутки в его адрес, позволяет тому прикасаться к себе и быть ближе. Даже если не всегда приятно, даже если порой ему бывает противно, даже когда ему страшно от того, как плохо выглядит Джисон — пусть делает с Минхо, что хочет, только бы улыбался и забывал о доме семьи Хан. Только бы приносил с собой драгоценности семьи Хан, которые дядька Крис ловко пускает в оборот через проверенных людей госпожи Лисы зарубежом. А об этом знают немногие, и даже Псих не догадывается. … Хёнджин читал, что причина его нарастающего беспокойства — это азарт победы. Это чувство может быть обманчивым, оно принесёт боль в случае проигрыша, а в обратном случае может уничтожить его страх падения. Тонкая грань принятия собственного достижения с ощущением всесилия и вседозволенности — а ему надо балансировать. Забираясь в машину Криса рядом с одним из торговых центров, чтобы всё выглядело естественно, Хёнджин напряжённо смотрит прямо перед собой, пока мужчина по-старому, по-доброму опускает ладонь на его колено: — Расслабься, у меня хорошие для тебя новости. — Итак? — пальцы парня против воли начинают сплетаться-расплетаться. — Итак, — улыбается Крис, — У меня есть пара статей за домашнее насилие, но если госпожа Хван откажет, я могу пойти по детскому насилию. Преследование, педофилия, избиения. Этому выродку не поздоровится и в колонии, уж поверь мне. Там таких не любят. Особенно не любят тех, кто пристаёт не к девочкам, а — к мальчикам, — его смех почти заразителен, и есть в душе самого Хёнджина злорадство, — Но есть нюанс, да. Ты готов стать жертвой педофила? Общество будет пренебрегать тобой. Учителя, одноклассники, подружка. О, Айен рассказал о ней. Квон Аён. — Мы не настолько близки, — пытается оправдаться Сэм. — Как скажешь, только не вздумай ей рассказывать о том, чем мы все тут занимаемся. — Она не знает. Дядька Крис тут же отзеркаливает его недобрую усмешку: — Я и не думал, что ты будешь из тех, кому нравится разбивать девичьи сердца. — Дядя Чан, пожалуйста! — игриво скулит Хёнджин. Спустя секунду понимая. Это старое, покрытое пылью прозвище само собой сорвалось с его губ прежней любовью, переплетённой с уважением к Бан Чану, родному дяде, любимому старшему, на которого мальчик мечтал быть похожим. Когда Хенджин был ребёнком, когда Бан Чан учился в старшей школе и был ответственным старостой группы. Когда они были так молоды и беззаботны, когда всё было так хорошо. Совсем не так, как сейчас. Тёплые воспоминание окрашиваются печалью былых трагедий, скорбью об ушедшем, невозвратимом. Дядька Крис хмыкает, прикрывая добродушную, кроткую улыбку, от которой на его правой щеке появляется глубокая ямочка: — Ты давно так не называл меня. — Твоё имя под запретом здесь, — и уже в мыслях он дополняет, — «Но ты всё ещё дорог мне, как герой моего детства. Я хочу сохранить эти моменты в памяти». Хван прослеживает за его взглядом: мужчина смотрит прямо перед собой, скрыв улыбку за пальцами. Никогда не ясно, о чём он думает, и Хёнджин давно бросил даже предполагать. Прочистив горло, он отвечает на вопрос, который так и повис без ответа: — Я готов быть «жертвой». Если это поможет маме пережить разлуку с ним, если вдруг это поможет ей возненавидеть его, я готов. Рука мужчины ложится на руль. Всё ещё не смотрит на племянника. — Я дам тебе подумать ещё пару дней. Заодно покопаюсь. Копьё дал мне достаточно материала, так что…. — Я готов. — Подумай! — оживает Крис. Он смотрит на Сэма…. Он смотрит на Хёнджина. Он очень давно не смотрел на Хван Хёнджина. Честно сказать, Хёнджин скучал по этому. По тому, чтобы на него смотрели, как на Хван Хёнджина, чтобы на него обращали внимание, чтобы с ним говорили, как с кем-то обычным, а не как…. Не иначе. Хёнджин просто ужасно заскучал о семье и заботе друг о друге, о призраке любви и ласки под одной крышей. Эта вспышка заботы от дядьки Чана — всё равно, что бальзам на душу, пластырь на ранку, которая давно не кровит, но всё равно — приятно. Он кивает. Крис — тоже. Хёнджин хватается за ручку двери, жмёт на себя, выходит, захлопывает. Тело охватывает лёгкое ощущение эйфории от предстоящего освобождения. Его финальная цель близка, как никогда прежде. После этого его жизнь сильно изменится. Без отчима жизнь будет лучше. Его мама оправится от его ухода. Она должна, иначе просто не может быть. Иначе это всё не имеет смысла. Хёнджин вернёт всё на круги своя. Крис говорит о репутации, о слухах, об этикетке «жертвы». Что же, Хёнджин уже примерил на себя несколько уничижительных ролей: «избалованный мальчик», «безотцовщина», «нищета», «заучка», «социопат», одной больше — одной меньше. Чем меньше людей будет его окружать, тем большее поле для личной реализации видит перед собой Хёнджин. Ему не нужны люди. Они жестоки, они предают, обманывают, шепчутся. Среди всего этого сложно отыскать кого-то светлого и сочувствующего. Ещё смешнее то, что именно в куче грязи обычно и находятся подобные блестящие сверхмеры алмазы. Но не всегда. И далеко не все богатые люди обязательно жестокие. Родители Хвана были другими. Его мама до сих пор — добрая и нежная женщина, которую нужно носить на руках. Она заслуживает этого. Сэм поможет ему справиться. Эта маска поможет пережить ему океан Боли и Презрения. Он справится.