Кровь дракона

У Аён не сходится. В голове ничего не сходится. Вот ведёт расчёской по волосам, думает о Сэме, о воскресенье, но не сходится кое-что: он не назвал ей времени встречи. Предложение о встрече было просто предложением и не несло в себе ничего? И всё же, натягивая колготки, утащенные из маминого ящика, Аён думает об их свидании. Одном-единственном, которое сложно назвать свиданием. И эта встреча сегодня? Какая это будет встреча? Для чего? Глядя на себя в зеркало, Аён с тоской думает о косметике. Многие девочки уже красятся после школы. Иногда — вульгарно, а иногда — неподражаемо красиво, так, что даже учителя не замечают разницы. Аён хочет тоже немного украсить себя, выглядеть лучше, красивее. Сэм уже похвалил её волосы и духи, но может, если она наденет платье своей тёти, она понравится ему больше? Может, тогда он расскажет, почему и куда пропал на долгий месяц, почему вернулся сейчас? Платье слишком свободное. Широкое, длинное, в жёлтую клетку — яркое. Аён мала для такой одежды, и платье не идёт её лицу, но другого просто-напросто нет. И денег на одежду — тоже. Надо собраться и просто пойти в тот парк. Сесть на ту самую лавку. Сэм придёт сам. Должно быть, так оно и работает. Мать обыденно листает газету, сидя рядом с заснувшим после ночной попойки отцом. И Аён молится оказаться незамеченной в этом кричащем платье. Скользит в туфли и тревожно оглядывается. Вдох — выдох. Открывает дверь, не запирает на замок, чтобы не шуметь лишний раз. Спускается молча, осторожно, почти бесшумно. На улице пасмурно, и, вероятно, стоило подумать о курточке, школьном пиджаке. Не хочется возвращаться. Если Аён и вернётся сегодня домой, то останется там до завтрашнего утра, не иначе. Нельзя. Ветер холодный, легко забирается через широкий подол юбки платья до самых бёдер. Волосы почти невозможно зачесать за уши. Пара заколок не справляется со своей задачей. Разочарование подступает в горлу, когда та самая лавка оказывается занята компанией младшеклассников. Пешеходная дорожка достаточно длинная, чтобы по ней можно было прогуляться, скрасить минуты ожидания. Аён одета слишком вызывающе, чтобы не быть незамеченной. И Сэм замечает её, позволяя и девушке увидеть себя под тенью одной из беседок. — Привет, — Аён заходит под крышу, становясь ближе к парню. Но он отходит немного дальше, облокачиваясь о перила. Смотрит так: — Ты очень красивая сегодня. Но разве не холодно? — Я торопилась. И не подумала, — отвечает честно, пытаясь хотя бы волосы привести в порядок. — Ладно. Его пальцы тянут собачку молнии ниже, с плеч на локти спадает ворот, куртка кочует от Сэма к Аён, обнимает её тело теплом и запахом ментола. Парень непростительно быстро укрыл её, не дал посмотреть себе в глаза, не позволил сказать и слова, не дал ей задуматься о симпатии. — Пойдём в кафе? Здесь недалеко. Я угощаю. — Хорошо. Они идут рядом. Почти. Аён немного отстаёт, пытается подстроиться под шаг его длинных ног, не отрывая взгляда от асфальта, даже не видит, как Сэм обнимает себя за плечи, пытаясь согреться в тонком джемпере в чёрно-белую полоску. — Ты говорила о суповой? — оборачивается на неё парень, когда молчание начинает угнетать обоих. — Да. — Как тебе работается там? Тебе нравится? — Нет. Но мне нужны деньги на еду и проезд. Когда я не думаю о еде, одежде, автобусах, я живу счастливо. И я учусь лучше. Может быть, я поднимусь немного в рейтинге по завершению этого семестра. Сэм кивает. Не видно его улыбки. Неясно, доволен ли он её успехами. Одобряет ли он её работу. — А что случилось с Греттой? — к своему счастью, Аён, всё ещё увлечённая асфальтом, не замечает, как вздрагивает Сэм. — В кондитерской сменилось руководство, ввели новые правила, и ты больше не сможешь там работать. — Жаль. И всё же ей кажется, что он врёт. — Многое поменялось за этот месяц, как ты можешь заметить, — продолжает, чеканя шаг, — Не все перемены к худшему. Он смотрит. Он красивый. До драматичного болезненно красивый с покрытыми холодом румянца скулами, с дрожащими от ветра ресницами, когда смотрит на Аён с лёгкой улыбкой на губах. Её взгляд тонет в пространстве, когда Сэм хмыкает, замечая, разрушает момент. Но всё, о чём Аён продолжает думать — это красота парня. Он всегда был таким красивым? Разве? В куртке Сэма тепло, но по спине бегут мурашки, когда Аён вспоминает, каким пугающим был парень тогда в парке, говоря о дне рождения своего отца. Он, действительно, жуткий, страшный человек. И если бы Аён была немного поумнее, то давно бы уже сбежала от него. Но что-то держит, что-то заставляет её следовать за ним в кафе, искать его одобрения, искать его взглядов. Быть любимой. Это то, чего она хочет. Чтобы на неё обращали внимание, чтобы на неё смотрели, хвалили. Открывали перед ней двери, провожали к столику в маленькой пиццерии, угощали вкусной едой. Аён не выдерживает испытания терпением: спрашивает, как только Сэм возвращается от стойки заказов и садится напротив неё: — Ты пропал на месяц. Куда? — Меня уволили с работы. Пришлось искать другую, — отворачивается в сторону, опираясь локтями о стол, — И были… Завалы на учёбе. — Да? — Да. Теперь он смотрит в глаза девушке. Открыто, уверенно. И Аён верит ему. Она ещё не умеет различать правды ото лжи, от такой наглой лжи, которая — прямо в глаза. И она верит Сэму. — А сейчас у тебя всё хорошо? Вопрос Аён повисает в воздухе на нитях неуверенности. Сэм медлит с ответом, но его губы улыбаются. Должно быть, сейчас его дела идут, в самом деле, хорошо. Так почему он не скажет об этом прямо? — Стало лучше. Есть ещё кое-какие проблемы, правда, но, думаю, это скоро разрешится. — Тогда я очень рада за тебя, — впервые с момента их встречи сегодня, Аён улыбается, — Это хорошо, что у тебя всё налаживается. Потому что я тоже стараюсь, чтобы в моей жизни всё наладилось. Я стараюсь, правда. Осекается. Потому что хочет сказать, почему именно так усердно старается. Но неловко. И, как назло, Сэм смотрит на неё мягко, сопереживающе — внимательно слушая каждое её слово. Аён ещё не знает, что так смотрят влюблённые люди на объект своего обожания. Она не понимает, и её настораживает подобное внимание. Желание быть любимой эгоистично и ослепляюще. В погоне за «стать» всегда теряются понятия «видеть», «понимать», «учиться» — «быть». Аён не видит ничего вокруг себя, утопая всё больше и больше в собственных мыслях и робких, жалких чувствах. Переживает момент персональной влюблённости, пропуская мимо, как её обожают и балуют в ответ: также неаккуратно, грубо, но, как умеется и как понимается. Потому что Хёнджин не может объяснить себе, чего такого особенного в этой дурочке, что ему хочется слушать её, хочется угощать вкусной едой и делать комплименты. Хочется баловать, показать, как можно жить, как это приятно — когда о тебе заботиться. Он не уверен, хочет ли получить в ответ её заботу и внимание, сейчас же внутри него горит безвозмездное желание первым сделать большее. Показать щедрость и силу, проявить себя так, как помнит, его отец когда-то проявлял себя по отношение к его маме. По-королевски, даже если это Королевство построено на лжи и обмане, даже если его фасад обветшал, а казна стремительно пустеет, даже если в застенках водятся полчища крыс — манеры аристократической семьи нельзя выкипятить из своей крови так просто, как-то кажется на первый взгляд. Даже упав, маленький принц семьи Хван остаётся принцем. Балованным, пугливым, умным и старательным мальчиком. Который влюбился в нищую девочку. / Феликс знает, как это происходит. Это такое правило. Продолжая подметать улицу пластиковой метлой кричащего жёлтого цвета ранним утром, он оборачивается за спину, тут же поджимая губы. В тени близко расположенных друг от друга домов спрятался маленький человечек. Ниже Феликса на полголовы, но гораздо выше по иерархической системе внутри того, что организовал тот Адвокат. Можно сказать, что Айен — третье лицо, которое редко кому достаётся увидеть. И лучше бы не видеть вовсе. Потому что явление этого мелкого — зачастую — плохая примета. Но сейчас мальчик сам показал себя, ожидая, пока Феликс подойдёт к нему так, чтобы это выглядело естественным образом. Ли требуются минуты, чтобы приблизиться именно к одному из домов. Он опускает голову, чтобы на камере не было видно, как он спрашивает: — Зачем ты пришёл? — А ты как думаешь? — с насмешкой. — Мне некогда думать, — парень оглядывается и опирается на ручку швабры, чтобы выглядеть естественно уставшим, — Валяй. — Ты знаешь, где живёт госпожа Лиса. — Ну и? — Где? Феликс напрягается. Почему вдруг Айен спрашивает? Неужели он не знает? Феликс не знает точно, где именно живёт госпожа Лиса, он знает только, где расположен особняк, в котором она проводит своё время вместе с Адвокатом. Феликс потратил много часов и убил целую пару хороших кроссовок, чтобы узнать это, и просто так продать информацию он не намерен. — Ты проверяешь меня? — продолжая подметать. — Я задал вопрос и жду ответа, — нервно. О, дело дрянь. Феликс прикладывает достаточно усилий для того, чтобы не выдать своего веселья чужой озадаченности. — Я больше ничего не знаю, и ничего не скажу. Пока ты бегал и смотрел за «бегунками», я смотрел за теми, кто ими руководит. И всё же, Феликс останавливается. Смотрит прямо в глаза Айену: — И это дало мне свободу. А ты продолжай и дальше делать своё дело. — Твоя совесть тоже не чиста. Ты убивал людей, — шипит из тени мальчик. А метла Феликса поднимает в воздух пыль и песок. — Я никого не убивал. — Ты распространял наркотики. Разве это не доставка смерти? — Нет, — улыбается Феликс, ниже опуская голову, — Кто-то выбрал убить себя сам. Кто-то произвёл яд. Я просто курьер. Я не несу ответственности за то, что кто-то создал, а кто-то решил этим убиться. Это не моя жизнь, а чужая. Я никому никогда ничего не навязывал. Я никому никогда не подмешивал специально. Я даже ни разу не вскрывал, чтобы убедиться, что доставляю то, что нужно. Может быть, я передавал слабительный порошок — я понятия не имею. Я просто взял посылку, доставил в нужное место. Всё. Моя совесть чиста, Айен. Он слышит, как Айен пыхтит в негодовании, когда не сдерживается и говорит то, что узнал случайно, но так кстати, так своевременно, что никому больше ещё не рассказывал, а теперь — теперь это тайна не имеет веса: — У тебя не получится довести меня, как у тебя это произошло с Армани и другими «бегунками». — Как?! — вспыхивает мальчик, едва не показывая себя на одну из камер наружного видеонаблюдения. — Я успел повидаться с Армани до того, как она решила принять ту дозу, — руки снова замирают, и парень прикрывает рот локтём, делая вид, что зевает, когда на самом деле говорит, — Она винила себя. А теперь я вижу, откуда у этого чувства выросли ноги. Ведь Армани держалась долго, была умной и сильной. Вот, что её сломило. Вот, кто её подтолкнул. Остающийся в тени Айен молчит. Феликс работает метлой, отходя дальше от угла дома, идёт вдоль бордюра. Сгребает мусор в кучу и разворачивается в сторону специального бака. Катит тот, снова берёт в руки метлу: — Со мной у тебя такого не выйдет. Иди уже отсюда. Давит ногой на педаль, открывая отсек, куда и заметает окурки, ветки, резинку для волос и прочий уличный мусор. Хлопает крышкой, закидывая туда пару пластиковых бутылок. Оглядывается в поиске мусора на этом участке пространства, делает пару шагов в сторону газона, чтобы вспомнить, где именно нужно оставить этот контейнер, когда ощущает, как полный ненависти взгляд исчезает с его напряжённой спины. Тут же выдыхает, утирает щеку запястьем, выдыхает ещё раз. Вспоминает тот разговор с Армани. — Слушай, а ты никогда не испытывал этого чувства вины из-за того, что мы делаем? — в тени бейсболки её глаза горели болезненно-ярко. — Нет. А почему я должен? — Я раньше тоже не думала об этом. Но потом, знаешь? — впервые девушка показала кому-то брешь в своей броне, — Я задумалась о людях, которые…. Жизни которых разрушаются. Одна доза, вторая, третья. Их личность, их здоровье. Они уходят с работы, они становятся похожи на сумасшедших. Их дети становятся распространителями. Я своими руками разрушаю чью-то жизнь. Жизнь какого-то ребёнка прямо сейчас идёт под откос из-за меня. А что же я? Я получаю за это хорошие деньги, и живу хорошо. Разве это несправедливо? — А жизнь — это одна сплошная несправедливость, — усмехнулся тогда Феликс. Он потрепал Армани по плечу, он пообещал ей, что всё будет хорошо, он пошутил, что Гуффи в подвале покрывается без неё плесенью, и ей бы стоит навестить его, потому что ни для кого уже не секрет, что она нравится ему тоже. Девушка улыбнулась ему, но ничего не ответила. А потом Блонди узнал от другого «бегунка». Потом услышал от Сэма. А теперь понял до конца. Айен. Айен отказывается пониматься Феликсом, как фигура в игре Адвоката. Если он — доверенное лицо, то почему спрашивал про дом госпожи Лисы? Если он — надзорный орган, преданный Адвокату, то почему подталкивает вчерашних «бегунков» на крайности? Или мальчик делает это по приказу Адвоката? Чтобы у того была работа? Чтобы его система кнута и пряника продолжала исправно работать? Тут одно из двух: или Айен — самое преданное Адвокату существо, или же он собирается предать Адвоката самым подлым, самым компрометирующим образом. Феликс с трудом прогоняет от себя мысли, заставляет себя вспомнить, куда же откатить мусорный контейнер, идёт в нужном направлении. Но тревога не отпускает его. А парень не уверен, кому он может, кому он должен рассказать об этом.