Кровь дракона

Это начинается пульсирующей болью в висках с самого утра. Хёнджину ещё рано пить кофе, но иначе он не выдерживает: ему нужна энергия и силы, нужно сохранять сосредоточенность в течение учебного дня, оставаться бдительным и наблюдательным всё время за пределами дома. Ручка холодильника поддаётся ему не с первого раза. Лежащая сверху коробка издаёт тоскливый стук о металл белой крышки. Какое-то время Хёнджин тупо смотрит на скудное содержимое холодильника, размышляя о том, что лежит в коробке: вырезки из газет про дела отца. Он сам лично вырезал их все, оставил страницы, целые выпуски целыми, чтобы, став старше, перечитать их и понять, кто же виноват в их с мамой бедственном положении, могли ли они сделать хоть что-то, был ли хоть один журналист добр по отношению к умирающему от неизлечимой болезни человеку. Это память, это история, для переосмысления которой ещё слишком рано — так решает парень сегодняшним утром, доставая из боковой дверцы холодильника соевое молоко, добавляя побольше в кофе. Это начинается за лёгким завтраком мигренью, но остаётся пульсацией до обеда в школе. Стальные палочки дрожат меж пальцем, а тремор — главный враг в работе Сэма. Чем ближе вечер, тем сильнее напряжение сковывает его тело. Ноги еле волочатся, и так нельзя делать: без макияжа, в школьной форме, не оглядываясь, но Сэм идёт за избавлением к Доку. Чёрт знает, что с ним может происходить. К счастью, Док обнаруживается на «базе». Он занят пролистыванием распечаток по объёму и сбыту товара. Полиция строго отслеживает вес входящего в страну, а Адвокат не стерпит воровства среди «бегунков». Разумеется, что Док ведёт строгий учёт. Но Док просматривает не колонки с весом, а — названия, даты поступления и сбыта. Сэм не хотел в это вникать, но его вопрос был прерван взмахом руки, и пришлось ждать. Ждать в скуке и безделье. Наблюдать за увлечённым Доком, который вносит на телефон одному ему понятные заметки. — Дай угадаю, — разорвав несколько листов разом, старший оборачивается на Сэма, — У тебя раскалывается голова и трясутся руки. — Да. — Нервное. Звук раздираемой бумаги режет перепонку, перед глазами пляшут мушки, и Хёнджин почти уверен, что сейчас потеряет сознание. Пощёчина от Дока приводит в чувство, кромка стакана холодит кожу под нижней губой, и властное «Пей» не вызывает сомнений. Сладкая вода. — У тебя мог упасть сахар. К концу дня после уроков — нормальное явление для страшеклассника, — Док полоскает стакан в раковине первой комнатки, растирает ладони, — Остальное — всё твой стресс. Высыпайся, побудь на свежем воздухе…. — Не смеши меня, Док! — под шеей давит болью, и рука против воли опускается на сердце. В наблюдательных глазах Дока вспыхивает беспокойство. Слишком рано и слишком легко отмахнулся. — Какой мне отдых? У меня не будет отдыха. У меня не может быть жизни без стресса. В постоянном напряжении, чтобы не допустить ни одной ошибки! — И всё же, ты совершаешь их, — пожав плечами, садится рядом на старенький диван, смотрит в черноту экрана телевизора, — Тебе нужно позабыть обо всём этом, отдохнуть. Все отдыхают, все отвлекаются. Иначе свихнёшься. Тебе нельзя, Сэм. Я рассчитываю на тебя. В грудине так и ноет. Потому что Сэму больно слышать слова рассчётливого Дока и понимать их важность. Своими волнениями и каждодневными мыслями о проигрыше он сам себя загоняет в могилу. А ему нельзя. … Утро начинается тихо. Легко привыкнуть к холоду отчуждения собственной квартиры, где могут говорить только люди, но те предпочитают игнорировать Аён. Она виновата в своей жадности. Но они виноваты в том, что сделали её такой. Пат. Привычно чешет щетинками зубной щётки зубы, от соды белеют дёсны, на языке остаётся противный вкус. Может, пора позаботиться о покупке пасты? Или предложить родителям заработанное для оплаты коммунальных услуг? Или что угодно ещё? Но Аён молчит за завтраком. От отца кисло. Газета трещит под пальцами, мать пыхтит. Они продолжают игнорировать её, как личность, воспринимая только как биологическую данность оболочки. Аён живёт с ними? Существует. Для поддержания «семейности», на деле же — каждый сам за себя. Это и есть их семья? Или все семьи такие? Сегодня после уроков Аён пойдёт в суповую. Этот факт озвучен уже в коридоре, как и десятки раз до этого, но сегодня впервые отец спрашивает: — Это далеко от дома? Подумав немного, девушка отвечает: — Нет. Ближе, чем школа. Я хожу пешком. Вроде как, отец хмыкает. Но это неточно. Что же, Аён дала понять, что не тратит заработанное на проезд. На что-то бессмысленное. С каких пор проезд на общественном транспорте стал бессмысленным? Может быть, тогда и покупка тетрадей и ручки — тоже бессмысленны? Может быть, ей не стоит учиться вовсе? Или не стоит вовсе жить? Может быть, родители ждут, когда же Аён всё поймёт и отступит? А она так отчаянно не хочет отступать. Не теперь, когда ощутила вкус и сладость денег, когда поняла, что можно жить лучше. Не когда за углом суповой натыкается на Сэма. Руки спрятаны в карманы, взгляд холоден. Он знает, куда смотреть, чтобы нужный человек нашёл его сразу же. — Привет. — Привет, — Аён думает: должна ли она просто пройти мимо, или эта встреча — не совпадение. — Во сколько ты заканчиваешь работу? Я провожу тебя. Его глаза всё такие же пугающе холодные, как будто бы стеклянные, неживые. Это пугает, но Аён называет время. И каждый час работы вспоминает этот взгляд. Но работа идёт. Тупая, унылая, конвеерная. Смешно до боли: работать вот так в двадцать первом веке, когда всё должна делать автоматика! Есть же посудомоечные машины, зачем кому-то нанимать глупых девочек-посудомоек? Если только человек не заботится о тех, кто заблудился и потерял себя, предоставляя рабочее место. Если только так. Аён смотрит в шов между прямоугольниками кафеля, в который благодаря владельца суповой за возможность немного заработать честным трудом. Потому что нечестным образом она могла бы…. Те пирожные. Торты для госпожи. Зарплата выше той, что была на объявлении. И холодный взгляд Сэма. Вода кощунственно бежит из крана прямо в сливное отверстие мимо тарелки. Линия шва теряет идеал прямой, расплываясь в глазах осознанием неправильности. Ответ лежит на поверхности, но Аён не знает его, потому что она …. Правильная дочь своих правильных родителей. Она не знает о вреде сигареты и алкоголя, потому что никогда прежде её родители не злоупотребляли, не обсуждали это. То, что сейчас её отец пьёт по-чёрному, стало шокирующем вынужденным принятием, которое до сих самых пор ужасает Аён. Но что может быть не так с этими пирожными и доставкой? Штрих-кодами на складах, где работает Сэм? Всё слишком просто, или наоборот — это часть сложной системы? Тогда, что делала Аён внутри неё? Винтик? Случайная помеха? Она была нужна? А потом стала ненужной? Она…. Аён распространяла наркотики? Девушка смеётся, продолжая работать. Скоро приедет хозяин, и её ждёт Сэм. А подобные мысли — просто смехотворно. Аён точно знает, что наркотики — это порошки и шприцы, и распространяют подобное не доставщики тортиков, и не делают нечто подобное какие-нибудь милые Гретты в дорогих кондитерских. Это же просто нелепо. Это гениально и просто — прикрыться чем-то невинным, тем, на что никто не подумает. Подсыпать в муку или пудру что-то нелегальное и отправить глупую бедную девочку на работу. Ведь нет же никаких подозрений: всё же на глазах, всё же просто. Аён задерживает дыхание. Но ведь это невозможно. Она не приступала закон. И в тот раз, когда сам Сэм сделал заказ, неужели и тогда в торте были наркотики? Но тогда ни он, ни она не почувствовали никакого эффекта. Или всё же, какой-то эффект был? Натянутый смех бьётся о стены поверх непрекращающегося шума воды: Аён решает для себя, что она надумывает от безделья и избытка фантазии. Такого просто не может быть. Просто это ряд совпадений. Такого не бывает. Все эти полицейские, агитаторы — они говорят совсем другое о том, как идёт распространение, продажа веществ. Это не выглядит так. Или их слова разительно отличаются от правды? Вздрогнув, Аён отмахивается от этой идеи: она-то кто? Глупая старшеклассница, готовая взяться за любую работу, она была готова даже отдать своё тело в обмен на еду и немного денег. Наркотики? Это меньшее из того, во что она могла вляпаться. А работа на Сэма помогла ей выбраться из проклятой ямы. Она благодарна ему за шанс. За то, что он просто проявил к ней участие. Заметил её страдание и решил утешить, помог заработать на какое-то время, и позволили самой найти себе новое место. Это мягкая закалка, Сэм обошёлся с ней достаточно осторожно. И Аён, думая об этом, вспоминает его мёртвый взгляд сегодня вечером. Она такая глупая! Какая же она идиотка! Сэм столько сделал для неё! Он помог! А что она? Она вернула ему все одолженные деньги, она посмела упрекнуть его в том, что он пропал на месяц, она посмела…. Ах, лучше бы она проявила свою благодарность иначе! Например, может, ей стоит поцеловать его сегодня на прощание? Ведь, это кажется похожим на благодарность? Так поступают девушки, когда за ними ухаживают парни? А Сэм ухаживает, или Аён себе это надумывает? Ответ не приходит к окончанию смены. И когда она прячет наличку, ответа всё ещё нет. Даже когда Аён находит Сэма на лавочке прямо напротив задней двери суповой, вопрос остаётся без ответа. — Ты уже думала о планах на каникулы? — Сколько времени до каникул? Целый месяц, — усмехается Аён, пытаясь заправить прядь отросших волос за ухо, но бросает это дело после пары попыток, — У тебя есть планы? — Возможно. Я не уверен. Я не могу сейчас что-то планировать. Мои мама и отчим… — он заминается, — Всё может пойти не так, а может — и так. — Они любят менять планы? — Что-то типа того. И мой дядя…. — Твой заботливый дядя? — Да, мой заботливый дядя предложил пожить у него какое-то время. — Это же здорово? Разве нет? — У него очень специфическая девушка. Я боюсь, что мы не уживёмся с ней. — Да, это может быть неудобно. Аён неловко улыбается. Они так легко разговаривают, и сегодня она тупит меньше обычного. Даже хочется сделать что-то большее: — Я хочу сказать тебе спасибо за твою помощь…. — Не благодари! — его ухмылка дёргается на правую щёку. — Правда. Мне очень нужны деньги. — Зачем? — Я хочу выжить и пробиться в люди. Не хочу жить, как мои родители: бедно, ненавидя друг друга и своего ребёнка. А для того, чтобы хорошо жить, нужны деньги. — И что? Как думаешь, сколько денег тебе надо? — То есть? — Сколько денег ты должна иметь на руках вот прямо сейчас для того, чтобы смело сказать: «Мне достаточно» — и больше никогда не страдать, не жить так, как твои родители? Шаг сбивается: Аён задумывается: — Мне нужно назвать конкретную цифру? — А ты сможешь? Она не может. Она понятия не имеет, сколько уходит на коммуналку, сколько их семья тратит на еду и проезд, сколько им обходится страховка и прочая мелочь, которая нещадно режет бюджет в свою ненасытную пасть. — Денег всегда не хватает. Тебе всегда будет чего-то недоставать. Это простая… — Я дам тебе точный ответ после выходных. Аён, действительно, задумывается об этом всерьёз. Она хочет понять, есть ли такая сумма, осуществима ли она вообще. Есть ли смысл ей стараться и дальше? Не напрасны ли её обвинения в адрес родителей? Была ли она всё это время жестокой дочерью? Или она просто оступилась в своей зависти? Но тогда и они…. Её зависть чужому и неумение ценить имеющееся сделало их жестокими и более жадными. — Тогда в следующий понедельник я буду ждать тебя после работы, — улыбается Сэм. В его глазах лежит жестокое веселье, от которого в сердце Аён колет болью. Она смотрит на его косую ухмылку и думает, думает о благодарности, тортах и поцелуях, о жалости и деньгах. — Пока, — его ладонь взмывает в воздух, резко опускается. Его широкая спина в джинсовом пиджаке стремительно удаляется, теряется в полумраке. Аён не успела сказать ему слова, не успела поцеловать его. Она просто не успела. Или это он не позволил ей сделать шаг. Решительный, опекающий, имеющий власть, знающий о ней больше, чем сама она.