Кровь дракона

Гуффи назвал точную дату. Он не сказал время, потому что даже Копьё не может сказать время, но Сэм благодарен и за это. Осталось совсем немного потерпеть. Осталось совсем немного упиваться мимолётным Раем. У него с мамой будет пара недель максимум, а потом…. Хёнджин не хочет думать о том, что будет потом. С самого утра он нервно ждёт того, что должно случиться сейчас. И забивает время ожидания воспоминаниями. Док выписывал названия и даты. Он ведёт строгий учёт. Отслеживает «витаминки» Психа. Таблетки. А к ним — инструкции. Побочные действия и противопоказания. Нельзя сочетать «А» с «Б», а то будет «это» и «то». Простая арифметика для младшеклассников с последствиями для взрослых людей. У психотропных есть накопительный эффект. Многие вещества оседают на почках, в лёгких и жировой прослойке, оставаясь там месяцами. Всего одной дозы бывает достаточно для летального исхода, одной шипучки хватит для возникновения безвозвратной зависимости. А если проводить регулярное «удобрение»? Многие «клиенты» могут позволить себе медикаментозные рехабы на Бали, но всё ли выведут очищающие капельницы? Что-то останется навечно. Поражение мозга. Мозг сложен и совершенен. Его так легко обмануть, забить сухим научным знанием, оторвав от приземлённой бытовухи, которую не вытягивает Сэм, ожидая начала процесса. Мозг можно удобрить чем-то полезным, а можно расплавить кислотой. Сознание, принадлежащее мозгу, может быть простым или сложным, оно может осознавать само себя, а может бесконечно блуждать в тумане неизведанного. Мозг. Все психотропные влияют на мозг. Их чередование может превратить бороздочки в жалкие полосочки, а серое вещество — в кашицу. Даже самый строгий ум начнёт сдавать после десятка восстановительных «отпусков». А если подобрать правильное сочетание, рассчитать сроки употребления, знать точные составы кровяных «чистилок», болезни и сопутствующие особенности биообъекта, то можно убить человека. Сэм смотрит сквозь пальцы на свою домашку по литературе, осознавая сопричастность к преступлению, на которое шаг за шагом идёт Док. Вот почему этот проклятый Док болтает без умолку и помогает Сэму — чтобы не разболтал. Вот почему они так часто обсуждают девчонок — чтобы Сэм занимал свою голову поверхностными чувствами и не видел того, чем они в действительности здесь занимаются. Док никогда не врал, но и не был честен. Он пришёл к Адвокату сам за реализацией своей цели — нельзя забывать этого. Он спустился в этот Ад, чтобы совершить убийство. Чтобы подвести кого-то высокопоставленного к грани и толкнуть за неё. Чтобы убивать медленно, наслаждаясь процессом, не давая подсказок, развивая зависимость от порошка всё больше и больше, оставаясь в тени. Ему никогда не были важны деньги, напарники, «бегунки», Адвокат или госпожа Лиса — только он сам и его цель, где все прочие были приятным или не очень дополнением основного сюжета. Поэтому Док всегда смотрит Адвокату прямо в глаза и имеет наглость заступаться за кого-то: у него нет страха Смерти. А правосудие людей смешит его больше иного наказания. Док хочет убить человека. Или нескольких. И он уже близок к своей цели. А Сэм ни за что не предаст его, пока не получит своего. Звонок в дверь. Открывает отчим. Орёт. Матерится. Мать рыдает. Остаётся одна на полу прихожей. Сэм близок. Ноздря чешется, под ней. На костяшках остаётся оранжевый след крови. Это от давления: переутомление. Маме скажет, что усердно учится. У Дока попросит таблеток. Док поможет. Док спасёт многих, если уберёт того, кого надо. Док может…. Может ли Док помочь маме Хёнджина в психиатрической лечебнице? Смеет ли Хёнджин надеяться на его помощь, на такую роскошь? Она рыдает в коридоре. Сбитая с толка, растерянная, обнимает себя за плечи. Женщина, давно забывшая слово «Любовь», потерявшаяся, пропавшая в гнили жизни. Сердце Хёнджин снова прихватывает болью, он снова утирает под носом, потому что не останавливается кровь, а ощутимая пульсация в висках даёт чёткое осознание: ему не полегчает ещё несколько часов. Жизнь — сука, если тебе нет и двадцати, а уже есть проблемы с родителями, законом, здоровьем. Хван Хёнджин держится на своих детских воспоминаниях и учёбе. Потому что от учёбы зависит его жизнь, это его последний шанс попробовать что-то лучшее, что-то большее. Потому что жизнь — мрачная, жестокая сволочь, если от его мягкого прикосновения его родная мать шарахается в сторону, смотрит испуганным, одичавшим зверем, в неверии поднимает руки: — Ты? Хёнджин не отвечает. Потому что, да — это он. — Ты давно хотел избавиться от Ханыля. Почему, Хёнджин? — Потому что он бьёт тебя. Отец носил тебя на руках. Из носа вытекает гуще, падает на пол: некогда нежные ладони мамы загрубели, стали бить больно, безжалостно. — Как ты смеешь упоминать его?! — её трясёт в истерике, но она не позволит сыну утешить себя, — Ты даже представить не можешь, через какой Ад я прошла, чтобы найти спасение у Ханыля! А сейчас ты нажаловался на него?! Он тоже прошёл через личный Ад. Один, совсем один. Пока его мама была убита своим горем, пока пыталась сохранить остатки прежней роскоши, крупицы памяти и уважения, её маленький сын был предоставлен сам себе и совершил множество ошибок, за которые платит уже сейчас. Он отдаёт за них всё, что имеет. Хван Хёнджин готов убить себя, только бы расплатиться с долгами. — Они разоряли нас. Тащили всё, что можно. А что до брата твоего папаши? Его брат хотел отнять у меня тебя! — впервые за долгое время мама тянет к нему свои руки в осторожном, оберегающем жесте, — Они говорили, что так тебе будет лучше, что тебе лучше оставаться в прежнем кругу общения, в прежней школе, с богатыми друзьями. Но тебя бы задразнили! Тебя бы дразнили и унижали ежедневно! Тебя бы растерзали на мелкие куски все наши «милые» родственники! Они стали отбирать тебя у меня! Каждый лез с советом, каждый предлагал тебе пожить у себя. Ты знаешь, что они передавали тебе? Печенье, — непонимание исчезает после дополнения, — С ядом. С ядом, от которого умерла одна бродячая собака в течение получаса. Хван Хёнджин искренне хочет убить себя за глупость. Оседая на пол, он смотрит в глаза мамы, осознавая ужас ситуации, в которую загнал их обоих. — Ханыль жалел меня. Он не любит тебя — никто не будет любить чужих детей, Хёнджин-и. Но Ханыль просто оказался сочувствующим, поддерживающим. Он не пытался делать плохого, был ласков. А потом ему надоело вечно жалеть меня. Никто не хочет вечно кого-то жалеть. Хорошо дать временное пристанище, но плохо быть последним местом прибытия. Мы стали ему противны. И меньшее, что он мог делать — это выпивать и побивать меня. Но даже так, Хёнджин, это лучше, чем то, что могло бы нас ждать без него. Грудная клетка мелко трясётся, но слёзы не идут. — Видимо, мне придётся сотрудничать со следствием против него. Иначе меня ждёт что? Пансионат? Лечебница? Бездомная жизнь? А что, в таком случае, будет ждать тебя? Он слышит своё сердце внутри грудины. Его одолевает какой-то припадок: тело не подчиняется, и от этого паника только растёт. — Тише-тише, — впервые за долгие месяцы холода отчуждения, ладонь мамы опускается на его макушку. Мягко проводит по волосам. Она и сама придвигается ближе, но не спешит обнимать: смотрит, повторяет: «Тише, тише». Всё должно располагать к расслаблению, но с Хёнджином происходит наоборот: булькающий стон вырывается из горла, сменяясь глухим криком отчаяния. Только теперь он плачет, осознавая до конца, что натворил своим собственными руками, что разрушил, как предал мамину жертву во имя их общего спасения. Почему он был таким глупым? Почему он был так слеп и эгоистичен? Как это вообще вышло? Что сподвигло его сделать всё это? Зависть? Тоска по прежней жизни? По богатству? По отцу? Или ему не хотелось быть таким, как все? Почему? Почему? Почему? — Мама, прошу, прости меня, — он скулит жалко, надрывно. Однако мама смотрит на него со странным сочувствием, кивая: — Ты меня прости. Я не заметила, как ты вырос. Я, правда, хотела защитить того ребёнка, которого у меня пытались отобрать, хотела защитить свою кроху. А теперь он, то есть ты, ты такой…. «А теперь твой сын вырос и совершил преступление, мама» — договаривает в своих мыслях Хёнджин. Он привлёк её внимание. Он, наконец-то, вытащил маму из порочного круга страха и страданий, нервных волнений и боли, чтобы она открыла глаза и увидела его: своего сына Хёнджина. Увидела и поняла, что они могут справляться вдвоём, что им будет лучше вдвоём. Он привлёк её внимание, но какой ценой? / У Феликса есть две младшие сестры. Они чудесные капризульки. Яркие и солнечные. У Феликса есть папа и мама. Они любят друг друга, любят своих детей. Они поют песни на кухне под радио, готовят что-то вкусное из того, что не может быть вкусным по определению. У Феликса есть две руки, два глаза и одна голова. Потому что, если бы их было две, то они бы всегда ссорились друг с другом. У Феликса есть один рот. И этот рот может сказать что-то глупое, может обмануть всех в суде, а может спасти нескольких. Но у Феликса нет понимания, как использовать свой мозг и свой рот правильно. Ему нужно две головы и два рта. А вот — где их только бы взять. Это должен быть или Гуффи, или Копьё. И тот, и второй — преданы Адвокату. И тот, и второй — могут потопить его и его семью, или спасти всех «бегунков» и других ребят. У Феликса одна голова и две руки. Он неплохо обращается с газонокосилкой, метлой, ветроочистителем и прочими инструментами для уборки. Но он так плохо соображает, что становится внемоготу просто. Он случайно попался тогда полицейским. И его подозрительно легко вывели из игры. Ему нельзя рисковать. У Феликса одна душа. И один друг. Блонди замирает под ошарашенным взглядом Сэма. «Синтетик» не ожидал его увидеть здесь. Они оба знают, что нельзя под камерами, но видок у Сэма — тот ещё. Осунулся, пожелтел, на нижней губе — болячка, а белки глаз воспалены. Но в приличной рубашке и чёрных джинсах, потому что ему нельзя показывать миру свою бедность и неопрятность. Так уж Сэм воспитан — «белая кость», брошенная в гетто на драчку диким, оголодавшим, злым собакам. Брошен и растерзан. От него почти ничего не осталось. На чём только душа его держится? В широкий карман у колена опускается прохладная банка с напитком. От Сэма пахнет «аптекой» и — немного — клубничной газировкой. — Я рад, что ты выбрался. Ты уже и не надеялся, не так ли? Феликс вспоминает, как полгода назад они оба гуляли по богатому району, обсуждая уход Армани, размышляя о том, куда им двигаться дальше. — Спасибо, правда. А ты? Не смотрит на лицо. Они и без того достаточно пропалились. — Я в ловушке. И медленно иду ко дну. — В ловушке? — он осторожно переспрашивает, — И это ловушка Адвоката, да? Молчание — знак согласия. — Дело совсем дрянь? — Феликсу надо принять решение. Молчание. Вздох. — Я могу помочь тебе кое-чем. Но тебе не понравится. — Я приму любую помощь, кроме совета. Советы — херота полная. Бессмысленные и ненужные. Пусть сами себе советуют…., — обычный его режим ворчания. Феликс улыбается: — Я помогу тебе делом. Если смогу. — Побереги лучше себя, Блонди, — Сэм поднимается с кирпичика бордюра, ниже опускает голову, — И не лезь сюда больше. Все знают, что тебе повезло. И кем был ты, а кто есть — я. Почти, как Псих, вот ведь! Улыбка спадает с лица Феликса. Он знает, что это никогда не было настолько простым. И он знает, что ему повезло. Но у Феликса две руки и два глаза, одна голова и один рот. У него одна семья, где есть оба родители, и две милые младшие сестрёнки. У Хван Хёнджин есть только остатки гордости и ума. И всё это — только его собственное. Ли Феликс должен сделать правильный выбор. Он должен сделать правильное дело. Он должен рассказать Со Чанбину об идее Айена сдать их всех. А Со Чанбин должен поддержать этого ребёнка. Потому что Айен, он почти такой же, как и Сэм — у него тоже никого нет. Совсем никого. Ни папы, ни мамы, ни брата, ни сестры, ни друга — только Адвокат, который честно отыгрывает роль его опекающего дяди, выдавая месячное жалование, оплачивая квартиру в одном из не самых лучших районов, скудную, но достаточную еду, обязательные школьные расходы, взамен получая безграничную преданность, полную исполнительность. Что же сделал Адвокат, чтобы его самый преданный пёс возжелал гибели своему хозяину? Где такой великий благодетель допустил промашку? Феликс не знает. У него только одна голова, и один рот. И этим самым ртом он говорит при личной встрече Со Чанбину: — Айен роет под Адвоката. Но у него дохло получается. Со Чанбин в изумлении смотрит на Феликса: — Ты это серьёзно сейчас? — Ага. Мужчина в гражданском задумывается. Теперь у Феликса две головы, четыре руки и четыре ноги. Адвокат сильнее, но его Империя построена на крови и человеческой боли. Призраки прошлого только кажутся безобидными. Они любят сводить с ума. Медленно. Болезненно. Ненавязчиво. Со Чанбин, он же — Копьё — несколько лет назад сам спустился в подвал к молодому ещё Адвокату. Уже тогда у него была цель. А сегодня он близок к её воплощению.