Кровь дракона

Деньги. Деньги. Деньги. Сколько надо денег, чтобы жить свободно и счастливо? Аён пытается сосчитать, но она берёт мелко, приземлённо и неправильно. А потом, приняв поражение, начинает с основ. Первая потребность — закрыть жильё. Хотя она и живёт с родителями, это не значит, что в один прекрасный момент они не потеряет крышу над головой из-за беспутности отца и бестолковой агрессии матери. Квартира состоит из базовой оплаты и коммунальных услуг. И если коммуналку можно просрочить, как они уже не раз делали, выплачивая бесконечные пенни, то базовую стоимость необходимо закрывать каждый месяц. На закрытие базовой стоимости приходит большая квитанция, каждую новую мать складывает в один из ящиков родительской спальни. Аён не знает точно, где именно, она также задумывается о том, что где-то рядом мать может хранить и другие документы, квитанции, выписки от врача. Она ведь всё ещё не знает, чем именно болеет мать, от чего лечится. Многое ли даст ей это знание? Пока неясно. Аён нужна информация, которую родители хранят от неё в тайне за закрытой дверью своей спальни. Отец ходит на работу. Мать сидит дома. Но когда-то же она ходит в магазин? Аён не знает, если честно. И ей очень сложно подгадать время, чтобы быть одной дома, чтобы стащить документы. Это низко: воровать. Воровать у собственных родителей. Но ведь Аён делает это не со зла, не чтобы насолить, а чтобы помочь. Ей нужно это, чтобы двигаться дальше. Куда бы то ни было — просто, чтобы двигаться, чтобы быть осведомлённой, чтобы…. Чтобы посочувствовать родителям, пожалеть их, помочь. Или чтобы окончательно разочароваться в них, перестать уже ждать чего-то, начать свою собственную историю и никогда не возвращаться к ним. Единственный шанс украсть что-то из спальни родителей: это дождаться, когда мама выйдет из комнаты в душ, готовить скудный обед, пока отец будет спать на кухне, или снова где-то выпивать.        Такой шанс подворачивается в субботу. Аён даже не приходится долго ждать, когда начинается завтрак: отец занимает себя чтением газеты на кухне, а мать — кипячением воды для чая и риса. У Аён есть несколько жалких секунд, пара минут — максимум, чтобы прошмыгнуть в комнату родителей и найти документы. Крадётся на носочках. В носках — тише. Не в первом ящике, и не во втором. В третьем? Там лекарства. Аён оборачивается: шкаф. Створка скрипит. Дыхание обрывается. Вешалка с платьем, с костюмом, с курткой. Вторая дверца не издаёт ни звука. На всякий случай Аён прислушивается, но не оглядывается. Уже прошло шестьдесят секунд. Шестьдесят одна. Туго набитая тёмно-синяя папка под шапками на самой верхней полке. Там нет пыли. Не очень удобно, но Аён стягивает папку, вскрывает её. Счета, квитанции, чеки — то, что нужно. Закрывает дверцу. Оборачивается. Отец. Взгляд равнодушный. Ему плевать. Ему настолько плевать на всё то, что происходит в его доме, в его семье, что его взгляд даже не опускается ниже лица дочери. Ему неважно, что она искала, что сейчас нервно сжимают её пальцы. Он видит только, что его дочь что-то делает в его с женой спальне. Он видит, что эта мелкая сопля лезет, куда не следует, делает это из-под тишка. А тот факт, что сейчас Аён в ужасе испуга смотрит на него, только подтверждает её преступление. Пожелтевший от частой выпивки палец поднимается в воздух: — Ты? Что ты пытаешься сделать? — Отец, я хочу помочь, — Аён ещё верит в него, наивно верит, что если она расскажет, то он сможет понять, примет её помощь, — Я хочу помочь в оплате квартиры…. — Ты! — два шага ближе к ней, взгляд опускается на папку, — Не лезь в то, чего не понимаешь! — Так научи меня, чтобы я поняла. Расскажи мне…. — Я — твой отец, и я говорю тебе: не лезь, дура! — отец выдирает из её пальцев папку, швыряет ту на пол. Аён, в самом деле, дура, потому что вместо того, чтобы сбежать, чтобы что-то сделать, она продолжает пялиться на папку с документами, пропуская пощёчину. Отец бьёт больнее матери. Отец бьёт так, что Аён падает на пол, оглушённая. Сглатывает кровь: он разбил ей десну. Тянется к папке. Что не так с этой папкой, что такое они прячут там? — Идиотка! — его слепая ярость, слепая и глухая ненависть дают силы хилым рукам. Больные люди самые жестокие, обозлённые на жизнь люди самые сильные. Не верьте миротворцам, которые утверждают обратное: что, мол, таких жалеть надо, и душа у них слабая. Эти лжецы понятия не имеют, что говорят: их никогда не били эти «слабые душой люди». Даже если отец только схватил её за плечи и швырнул в одну из тумбочек, даже если ещё раз дал пощёчину, даже если выволок из комнаты в коридор и захлопнул за собой дверь. Не верьте этим гуманным, чистым, честным людям. Не верьте идиотам с плакатов, призывающих решить всё миром. Миром можно решить проблемы, когда эти проблемы не касаются вас лично, когда это смешные, маленькие проблемы вроде покупки игрушек, или там, других побрякушек. Когда вопрос стоит в самом факте выживания — мирного решения не может быть. Мать смотрит. Не удивлённо, не с сочувствием, но — надменно. Склонившись над Аён, она спрашивает: — Разве ты не знаешь, что воровать плохо? Она знает. Она лучше всех прочих знает все эти правила, по которым должны жить люди, по которым должны жить правильные, хорошие люди. Только вот, они — не такие. Их семья — не такая. Она никогда так не плакала. Когда слёзы текут бесконтрольно, когда на подбородок стекает кровь, когда смотришь с пола на продолжающую стоять над ней мать. Аён никогда ещё не попадала в ситуацию, когда помощи ждать неоткуда. Когда люди, в которых ты веришь, на которых ты надеешься, предают тебя самым подлым образом. И не просто какие-то там люди, а родные родители. Родители, которые когда-то жили счастливо, которые когда-то говорили своей дочери, что нельзя бить и обижать маленьких, что пить и курить — плохо. Они воспитывали её хорошо, были примером. А что теперь? Что теперь ей делать? — Я задала тебе вопрос. Ну неужели тебе не стыдно? Нет. Аён не стыдно. Но она молчит. Потому что внутренне чувствует, что сейчас скажет мать. Она говорит именно это: — Я бы ещё добавила тебе. Но отец хорошо постарался. Вот же сволочь. Аён останавливает себя. Она никогда ещё не думала обзывать родителей. Никогда. Это запрещено! Это можно. Так нужно. Это правильно. Когда они так к ней относятся — это правильно. — Скоро будет завтрак. Приведи себя в порядок, — всё, что говорит мать перед тем, как вернуться на кухню. Это последнее, что слышит Аён от своей матери — она клянётся себе в этом. Она клянётся! Она уйдёт, она сбежит, она найдёт себе место! Где-то должны быть пункты помощи кому-то вроде неё. Она знает, что такие существуют, может быть, там для неё найдётся койка-место, немного тепла и жизни. Родителям будет проще без неё, без лишней затраты. Вода ледяная, а в ушах всё ещё шумит. Спина ноет. На всякий случай Аён поворачивается спиной к зеркалу и досадливо выдыхает: на домашней рубашке видны капли крови. Снимает одежду, смотрит внимательнее: глубокая царапина ниже лопаток, прямо над позвонками, кожа стремительно становится синей. Видимо, тем местом она упала на ручку ящичка. Её глаза такие усталые и больные. Её лицо серо и безжизненно. Аён только-только стала приводить себя в порядок, чтобы всего этого лишиться? Никогда больше. Раздевается полностью. Встаёт под душ. Включает горячую воду. Порез сразу же отзывается болью: ладони ложатся поверх дрожащих губ, а всё равно слышно скулёж. Потому что больно. Никогда ещё не было так больно. Никогда ещё не было настолько обидно от несправедливости. Никогда не было, и больше так не будет. Аён клянётся. Волосы тоже промокли. Так почему бы и не помыть их сразу? Если она уйдёт из дома, то возьмёт столько, сколько захочет, столько, сколько сможет унести. Даже если это будет что-то нематериальное. Сушится полотенцем. Выглядит лучше. Это лицо…. Как такое лицо может кому-то нравиться. Сэм слепой, не иначе, если вдруг повёлся на такое личико. А может, он и не повёлся. Может, это сама Аён себе всё это надумывает, потому что ей просто хочется так думать. Дурочка. Она, в самом деле, дурочка. Но сегодня она больше не ошибки. Садится за завтрак. Обычная картина: отец занят газетой, мать молча мешает жидкую рисовую кашу на воде. Аён тоже ест. Она съест всё, что ей дадут, а потом уйдёт. — Аён, хочешь чай? — с улыбкой спрашивает мать. Как будто ничего не было. Но холод в груди, презрение к этому лицу, ненависть к этой улыбке — вот результат. Аён не отказывается: — Да, пожалуйста. Потому что ей нужны силы, чтобы уйти отсюда сегодня же. Она ещё не уверена, куда должна пойти. Для начала — на вокзал. Там много людей, она у кого-нибудь спросит про центр. Или кто-нибудь добрый даст ей более вразумительную идею. Аён не отказывается от обеда и ужина. Она проводит день за методичным собором рюкзака и пакета с вещами. Уже ночью лезет за плинтуса, пересчитывая заработанное, пряча в отдельную тетрадочку, а ту — в скрытый кармашек. Должна ли она оставить письмо? Нет.        Сегодня рассветёт в 6:48. Аён навсегда уходит из родного дома в 6:30, чтобы встретить первый рассвет новой жизни на улице. Там, где будет красиво, там, где жизнь меняется. Там, где реальность стирает свои грани. А на лавочке в парке сидит смутно знакомый мальчик. Он сонно моргает на внезапного нарушителя своего сна, зябко обнимает себя за плечи, сгибаясь пополам от голода, но тонкие губы тянутся в опасную ухмылку: — Привет, Алиса. Она узнаёт его, и не узнаёт. Потому что в прошлый раз его лицо почти сразу же исчезло его памяти. И Аён не уверена, но, кажется: — Привет, Айен.        …        Из наушников Гуффи доносится треск электрогитары. Всегда забивает пространство и мысли чем-то подобным. Сэм привык. Но всё ещё не уверен в том, что Гуффи не подслушивает. — Док? Ладонь соскользнула с грани стола, смахнув следом таблетки в новую тубочку, Док только кивает, показывая, что готов слушать. — Док, на кого ты учишься? — Да какая разница? — улыбается старший. — Разница есть, когда я знаю, зачем ты здесь. Всего на секунду Док выглядит растерянным. Но понимающая улыбка тут же расцветает на его лице: — Это было вопросом времени, не так ли? — Внимания. Это было вопросом внимания. — Нет, — закручивает крышку, клеит на белый пластик стикер, поверх — полоска скотча, — Ты достиг своей цели, а теперь испытываешь страх неизвестного. Задаёшься вопросами: куда идти дальше, что делать. В поисках ответов наблюдаешь за мной, находишь закономерность, логику. Завершаешь цепочку и приходишь к выводу. Внимание — это побочный продукт твоей мозговой деятельности, направленной на достижение цели. Док смеётся. С такой логикой выходит, что это всё было вопросов времени. Время — главный враг Сэма последние несколько лет. Начиная от смерти отца, заканчивая ожиданием решения суда по делу об отчиме. К счастью, мама даёт нужные показания. Ей непросто даётся это, но она держится ради сына. Он видит это. И понимает, что это тоже быстротечно. Он лишил её единственного человека, который единожды помог пережить женщине трагедию. Когда уйдёт Хёнджин, она сломается окончательно. Она не протянет долго совсем одна. Чтобы Хёнджин не ушёл, Сэм должен быть внимательнее, наблюдательнее, умнее. Это было вопросом времени.        — Какая теперь разница, Док? Разве сложно сказать? — Неонатолог. — Кто? Сэм не уверен, что прежде слышал это слово. Док повторяет ещё раз, тут же поясняя: — Детский доктор, младенческий доктор. Ха! Дети до месяца — моя специальность. Даже если от момента зачатия не больше полугода — это мои пациенты. Улыбается дебильно. Сэм не верит ему. — Помогаю «доносить» недоношенных в специальных капсулах. Посмотри в интернете, — морщит нос, — На фотках это выглядит мерзко, но на деле, если относиться к каждому ребёнку, как к инопланетянину, жаждущему помочь человечеству, то можно неплохо провести время. На всякий случай Сэм пользуется возможностями интернета, чтобы убедиться в том, что такая врачебная профессия вообще существует. Но даже если так: — Почему? — Люблю детей. — Никто не любит чужих детей, Док, даже не втирай мне. Старший хмыкает. Обходит стол, потрясывая в руках тубу с таблетками. Всё ещё улыбается. Он улыбается, когда говорит: — У меня договор со Смертью. — Что? Музыка в наушниках Гуффи всё ещё играет на полную мощь. Сам парень не отрывает взгляда от монитора. Мутный взгляд Дока устремлён далеко за левое плечо Сэма. — Её пустые глазницы столько раз видели, как я сохраняю жизни людям. Я достаточно обидел Её. Совсем скоро надо будет вернуть долг. — При чём тут маленькие дети? — Ты думаешь, женщине легко родить? — хмыкает Док, — Многие находятся на грани жизни и смерти во время родов. Даже если это стандартная процедура, в любой момент что-то может пойти не так. Я видел это. А маленькие дети, которые вышли из утробы сильно раньше из-за аварии, унесшей жизни родителей? За такими детьми с самого рождения следит Смерть. Она очень жадная. Я вижу её так часто, что мы уже стали почти друзьями, представляешь? — его плечи ведёт холодом предчувствия, — Ты даже не догадываешься, сколько бы людей не явилось на свет, не будь современной медицины: всех этих капсул, операций, анестезии и прочего. Столько детей бы умерло, ни разу не увидев свет. А сколько из них уходят по чистой случайности? Из-за ошибки врача? Из-за недосыпа матери? Каждый день практики, на каждых родах я видел Её, Сэм. Она всегда там, где есть Жизнь. Док привык к присутствию Смерти рядом. Он давно близок с ней, он с ней на «Ты», но всё ещё — с уважением. Они стоят по разные стороны баррикад, но в ближайшем будущем ему будет необходима Её помощь. Потому что жизнь — чертовски непредсказуемая штука. Там, где он всё рассчитал, там, где он лично убедился в чистоте наркотика, где он своими глазами видел разлагающую личность и плоть зависимость — всё равно что-то может пойти не так, всё равно может случиться Чудо. А Чуда не должно произойти. — Кто твоя цель, Док? Сердце ускоряет свой бег жутким, тошнотворным ужасом. Сэм не верит своим ушам, не понимает причин. Кто цель Дока, кто этот человек, из-за которого Док сам своими руками сливает свою жизнь в унитаз, сам своими руками уничтожает своё прекрасное будущее. Кто эта цель? — Родители Психа, да? — Они тоже. «Тоже» — Док высоко замахнулся. Он поставил на карту свою собственную жизнь, чтобы сгубить этих ублюдков. — Разве это стоит того? — У меня не нашлось другого варианта, Сэм, понимаешь? Я бы тоже хотел иначе, но иначе…. Сэм понимает. У них никогда не было выбора. Даже если бы каждый из них хотел идти длинным, мирным путём, не ввязываясь во всё это дерьмо, рано или поздно, потерпев одну неудачу или сотню — они оказались бы здесь, на прежних местах в этих ролях. Даже если он и Док сами решили спуститься сюда, это не значит, что у них был выбор не делать этого. Всё предрешено. Всё было предрешено задолго до того, как каждый из них задумался о том, что он делает, о том, что надо делать, как и зачем.        Им ещё предстоит сегодня поработать. Пофасовать таблетки — плёвое дело: сиди и считай, кому сколько поштучно, кому сколько — по граммам. Каждую минуту работы Сэм ощущает холод потустороннего присутствия. Каждую вторую минуту он убеждает себя, что виной этому — подвал, где всегда холодно. Но каждую пятую минуту, видя насмешку Дока, он понимает, кто находится сейчас с ними в одной комнате. Как Она может пропустить этот весёлый момент расфасовки: когда маленькие белые таблетки, несущие в себе погибель, находят себе красивые упаковки и отправляются на полки, в ожидании быть принятыми в последний раз? Вкусный момент подготовки сладкого подарка, приятного дара Ей и только Ей одной в обмен на сохранение новых жизней, над которыми так трясётся Док. Баланс жизни. Сколько Жизней отнял, столько и подари Ей — вот, о чём умалчивает Док, видя только свой расчёт, видя только свою долгосрочную цель. Он собирается нарушить баланс, поэтому осторожен, поэтому отстранён и молчалив. — Ли Минхо. — Что? — вздрагивает Сэм. — Меня зовут так. Ли Минхо. — Хван Хёнджин. Минхо хмыкает. Он всего на секунду поднимает взгляд на Хёнджина, впервые видя именно Хёнджина, а не Сэма, и продолжает своё дело.