К тебе вернется моя боль

Серый рассвет с трудом пробивался через витражные окна. Школьники текли по коридору — кто с тетрадками, кто с недоеденными булочками, кто просто с полузакрытыми глазами. Но в группе, шедшей к кабинету истории, тишина была глухой. Максим догнал Дашу на повороте. Сел на подоконник рядом с ней и, не глядя, бросил: — Ничего не хочешь мне сказать? Даша остановилась. Повернулась к нему с таким видом, будто даже не удивлена. — Теперь это уже не важно, — просто сказала она. И пошла дальше. Макс сжал челюсть. На секунду закрыл глаза — как будто хотел что-то проглотить, но не мог. Он резко сорвался с места и прошёл мимо всех — к Оливии. Сел рядом. Демонстративно. Оливия почувствовала его ещё до того, как он опустился на стул. Каждая мышца внутри напряглась. После душевой она не могла смотреть на него так же. Но она не подала виду. Просто открыла тетрадь и уставилась в пустую строку, как будто там был смысл жизни. Макс не сказал ни слова. Но его плечо почти касалось её. Елена Сергеевна Крылова читала что-то из старых методичек. Голос — спокойный, убаюкивающий, как белый шум. Кто-то зевал. Кто-то делал вид, что пишет. Но взгляды между шестёркой — горели, как линии напряжения. — Зато теперь мы знаем, что кладбище — идеальное место для романтических свиданий, — шепнул Рома, ухмыляясь. — Ага, с маньяками в придачу, — поддакнул Тёма. — Или с учителями-призраками, — добавила Вика. — У кого-то, кстати, из-за этого вечера — минус по физике, — отозвалась Оливия, не отрывая взгляда от страницы. — А у кого-то — по морали, — ядовито прошептала Даша, не глядя на Макса. Макс хотел что-то сказать, но... — Всё! — подняла голову Крылова. — Мне надоело! Класс мгновенно затих. — Раз у вас хватает времени хихикать и шушукаться, значит, и на контрольную у вас найдётся вдохновение, — голос стал ледяным. — Елена Сергеевна… — Вика подняла руку. — Но… мы не готовились. — Это ваша проблема, — отрезала Крылова. — А твоя, Кузнецова, — особенно. Я не Савельевич, чтобы оценки тебе на автомате ставить. Если хочешь свой грант сохранить, учись как все. Или вылетаешь. Ясно? Вика побледнела, но кивнула. — Записывайте тему. У вас пятнадцать минут. Потом — сдаёте. Пауза. — Ах да, — добавила Крылова, холодно глянув на список. — Кузнецова. Новикова. Старкова. Калинин. Морозов. Авдеев. После урока — к директору. Немедленно. В классе повисла тишина. Как будто опять кто-то повернул замок в уже закрытой ловушке.

***

Виктор Николаевич Поляков сидел за столом, скрестив руки. Перед ним — вся шестерка: Оливия, Вика, Даша, Макс, Андрей и Тёма. Кто стоял, кто опирался на шкаф, кто демонстративно молчал. — Ну? — спокойно, но жёстко бросил директор. — Жду объяснений. Вы хотели поговорить — говорите. Максим фыркнул первым. — Мы считаем, что Елена Сергеевна перегнула. Это не урок, а цирк с элементами самодурства. — Она наказала нас контрольной, — подхватила Даша. — За то, что мы просто…переговаривались. Это несправедливо. — Если мы нарушили дисциплину — хорошо, пусть будет выговор, замечание, уборка коридоров, — добавил Андрей. — Но оценками наказывать? Вика шагнула вперёд. Глаза у неё горели. — Извините, но как учеба вообще может быть наказанием? Это… абсурд. Виктор Николаевич выдохнул. Медленно, как будто подавляя раздражение. — Дети. Учитель имеет право выстраивать урок так, как считает нужным. Если он считает нужным — провести контрольную, значит, имеет на это полное право. Вы — не судьи. Вы — ученики. Он перевёл взгляд по очереди. — И теперь я хочу понять. Почему вы были не готовы? Молчание. Даже Ромка впервые за весь день не вставил ни слова. — Что, правда нечего сказать? — голос стал холоднее. — Я не верю, что за спинами у Савельевича, под его прикрытием, вы забыли, как учиться. Но сегодня я увидел другое. Равнодушие. Цинизм. И, честно говоря… Он повернулся к Вике. — …больше всего я разочарован в тебе. Кузнецова побледнела. — Ты билась за этот грант. Ты ходила ко мне за каждую десятку. Ты могла стать примером. Но ты не просто не готова — ты возглавляешь бунт. Зачем? Вика сжала губы. — Это… не бунт. — А что? Он не дал ответить. Уже смотрел на Оливию. — И ты, Новикова. Все думали — будешь держаться за свой статус. А ты училась. Старательно. Честно. Ты сама себе доказала, что можешь быть не просто богатенькой дочкой, а личностью. А теперь — стоишь молча. Как будто всё это неважно. Оливия тихо, но отчётливо произнесла: — Может, потому что сейчас есть вещи поважнее оценок. — Например? Вика не выдержала. Голос дрогнул: — Савельевича убили. Комната замерла. Даже воздух перестал двигаться. Директор откинулся на спинку стула. Посмотрел на неё медленно. Словно проверяя — шутка это или бред. — Он… прислал открытку, — сказал он. Достал плотную картонку. На ней — горы, солнце, надпись: «Все хорошо. Немного отдыхаю. С уважением — И.С.» Он положил открытку на стол. — Вот. Его почерк. Его подпись. Печать из Сочи. Дата — три дня назад. Вы всё ещё уверены, что он мёртв? Они молчали. Их взгляды — не на открытке. А друг на друге. Каждый чувствовал: что-то не сходится. Слишком просто. Слишком удобно для кого-то.

***

Лампочка под потолком еле светила, трепеща при каждом порыве ветра. Сквозь трещины в деревянных панелях просачивался холод — как будто сама школа выдыхала что-то тягучее и неприятное. На полу лежал альбом Игоря Исаева. Его страницы распластались, как раскрытая правда, которую никто до конца не хотел видеть. В руках у Вики — открытка. — Это не его почерк, — тихо сказала она, глядя на слова. — Слишком прямой. Савельевич всегда писал иначе… почти коряво, с наклоном. — Значит, письмо подделано, — добавила Оливия, сидя на перевёрнутом ящике. — И, если оно подделано, значит, кто-то хочет, чтобы мы поверили, что он жив. — Или чтобы мы успокоились, — Андрей поднял голову. — Чтобы мы не копали дальше. Даша стояла у стены, упёршись руками в доски. В её голосе дрожала ярость: — Значит, у нас есть дверь. У нас есть исчезнувший учитель. И у нас есть время, пока всё ещё можно что-то понять. Предлагаю взять инструменты из хозблока. Лом, отмычку, что угодно. Взломаем дверь в колодце. И увидим, что там. Молчание. Все переглянулись. Никто не ответил. И тут голос Макса — ленивый, с ядовитой усмешкой: — Солнышко моё… мы никому ничего не должны. И мы никуда не пойдём. Даша обернулась. — Почему? — Вчера всё было весело. Фонарики, тайные лестницы, колодцы. Атмосферно. Но теперь — реальные угрозы. Мужик на кладбище, Савельевич пропал, кто-то за нами наблюдает. Ты правда хочешь дёргать эту змею за хвост? — Если не мы, то кто?! — сорвалось с неё. — Никто. Потому что, может, и не надо. Вика сказала тише, но твёрдо: — Я тоже не пойду. Я реально могу потерять грант. Мне просто нельзя — ещё одна ошибка, и я вылетаю. — Из-за тупого гранта ты готова закрыть глаза?! — Даша уже кипела. — Ты серьёзно? Кузнецова вспыхнула: — Этот "тупой" грант — единственное, что у меня есть. У вас у всех — семьи, деньги, связи. А у меня — ни черта. Этот грант — мой выход. Моя попытка не остаться в грязи, где я родилась. Максим бросил взгляд на Дашу — но говорил, словно сквозь неё, вместо этого он посмотрел на Андрея. — Кому ты вообще всё это пытаешься доказать? — Я не могу, Даш. У меня Надя. И Оливия. Если я полезу туда — и что-то случится… Я не выдержу, если им что-то угрожать будет из-за меня. Оливия сжала губы. И всё же сказала: — Я не боюсь, Андрей. Но… я не уверена, что это правильный момент. Всё начинает рушиться. Мы как на льду — один шаг, и... — Да вы просто боитесь! — Даша не выдержала. Глаза налились слезами, голос сорвался — Вы сидите здесь, жалуетесь, ищете виноватых… А действовать — никто не хочет. Никто! Она сделала шаг к лестнице. — Хорошо. Не хотите идти? Я пойду сама. Открою. Посмотрю. Найду. И пусть потом вам будет стыдно, что вы отступили в тот момент, когда ещё можно было остановить кошмар. Оливия встала. — Даш… — Нет, Лив. Ты тоже молчала. Ты — сильнее всех нас. Я это знаю. Но даже ты сейчас боишься. Макс шагнул вперёд: — Даша, хватит. — Поздно, — выдохнула она. — Вы можете остаться. А я — пошла. И шаги её по лестнице — глухо отдавались эхом, как гвозди в крышку гроба их единства.

***

Холод проникал в здание с той стороны, где не было камер и школьных дежурных. Задний двор, заросший прошлогодним бурьяном, упирался в тёмную стену леса. Фонарь над крыльцом трепетал — будто сам замерзал на ветру. Оливия стояла на бетонной ступени, руки скрестив на груди. Тонкий джемпер школьной формы, выцветшая эмблема «Логоса», тёмная юбка, колготки, давно не греющие. Щёки побелели от мороза, губы стали чуть суше, чем были минут десять назад, но она продолжала стоять. Смотрела в тьму — будто надеялась найти в ней ответы, которых в школе уже не осталось. За спиной открылась дверь. Она не обернулась. Просто чуть напряглась. Тёплый воздух изнутри вырвался на улицу, и сразу следом — плотные, размеренные шаги. — Тебе не холодно стоять вот так? — раздалось позади, негромко. Вадим Уваров. Голос его был сдержанным, но не равнодушным. Просто усталым. И слишком живым для этих пустых вечеров. Оливия не обернулась. — Всё в порядке, — тихо ответила она. — Мне просто нужно было... подумать. Он подошёл ближе. Не вплотную, но на расстояние, с которого человека уже чувствуешь кожей. — Если подумаешь ещё минуту — потом придётся думать в медпункте, — сказал он. И протянул ей свою толстовку. Мягкую, тёмно-синюю, с вытертыми локтями и характерным запахом: мятный гель, ткань после тренировки, немного табака. Оливия растерялась. Посмотрела на вещь, затем на него. — Спасибо… но… — она замялась, — мне как-то неловко. Это же Ваша. — А ты думаешь, я предложил её кому-то другому? — спросил он, чуть склонив голову. — Возьми. Или я сейчас надену на тебя силой. Она слабо усмехнулась, и всё же взяла. Пальцы вцепились в ткань аккуратно, будто это было нечто хрупкое. Толстовка оказалась широкой — утонув в ней, рукава закрывали почти до середины ладони. Но запах был тёплый. Почти домашний. И впервые за весь вечер она почувствовала, что ещё существует что-то, кроме холода и тревоги. — Спасибо, — сказала она тихо, — мне правда лучше. — Это не про "лучше", — отозвался он, глядя на лес, — это про то, что ты не должна мерзнуть. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Она обернулась на него. Тень его лица вырисовывалась под светом фонаря: чуть щетины, лёгкая усталость в глазах. Учитель. Вечером. Рядом. — Вы всегда такой заботливый? — спросила она, сдержанно, почти нейтрально. Он посмотрел на неё в упор. — Нет. Только с теми, кто молчит так, что тишина начинает тревожить. Она отвела взгляд. Снова — в лес. В темноту. Там, где заканчивалась территория школы. — Вам никогда не казалось, что если долго смотреть в лес, он начинает… смотреть в ответ? — Ты странная, Новикова. В хорошем смысле. — А Вы слишком спокойный. Это раздражает. — Учительская привычка. Кто-то должен оставаться на ногах, пока все шатаются. Они оказались почти вплотную. Один порыв — и рука могла коснуться запястья. Один выдох — и дыхание смешалось бы в воздухе. Он склонился чуть вперёд. Не коснулся, но подошёл так близко, что она ощутила, как волосы на затылке напряглись. — Береги себя, Лив, — прошептал он. Почти в губы. Словно дальше — только тишина. Или ошибка. Она застыла. Ни шагу назад. Ни ответа. Глаза — прямо в его. Он смотрел, будто хотел сказать что-то ещё. Но не стал. Отступил первым. Выпрямился. Взял себя в руки. — Надень капюшон. Ветер тут с характером. И верни батник завтра. Или не возвращай. Главное — не простудись. И ушёл. Медленно. Спокойно. Без лишних слов — но с чем-то таким, что теперь гудело в ней сильнее, чем холод. Оливия осталась одна. В его толстовке. С жаром на коже. И с мыслью, которая звучала тише ветра: “А если бы он не отступил — я бы не остановила.”

***

На ней была чужая толстовка — слишком большая, почти до середины бедра. Рукава свисали с пальцев. Она вжималась в неё, как в щит. От мыслей. От людей. От самой себя. Повернув за угол, она столкнулась с Максимом. Он вышел из-за угла неожиданно, держа в руке мобильник. И на секунду остановился, будто застыл. «— Долго гуляешь», — сказал он тихо. Оливия вздрогнула. Не от страха. От неожиданности. И ещё — от того, как он на неё смотрел. Не прямо — а сквозь. «— Я просто… вышла на воздух», — произнесла она медленно. — Немного подумать. — В темноте? Одна? В школьной форме? — он чуть склонил голову, взгляд упал ниже плеч. — Без куртки. Без ничего. Но зато… — он качнул подбородком вперёд, — в мужской толстовке. Она промолчала. Макс шагнул ближе. Не угрожающе — но с напором, от которого трудно было не отступить. — Не твоя же, правильно? — в его голосе появился сарказм. Тихий. Колкий. — У нас, вроде, форма одинаковая. Но такую тебе точно не выдавали. — Это... Вадим Юревич дал. Я стояла на крыльце. Он подошёл. Видел, что мне холодно. Всё просто, — объяснила она, с трудом сохранив спокойствие в голосе. Макс усмехнулся. Один уголок губ — ни капли веселья. — Просто. Конечно. Он увидел, пожалел, дал свою вещь. Чистый учебник по заботе. Всё по инструкции. Оливия подняла на него взгляд. Спокойный. Но глаза — напряжённые. — Ты что хочешь сказать? — Ничего, — пожал он плечами. — Только то, что вижу. Ты в его вещах, ты явно не против, и, похоже, вообще чувствуешь себя в них… комфортно. — А если и так? — её голос чуть дрогнул, но не сдался. — Ты мне кто, чтобы предъявлять? Максим прищурился. — А кто я тебе, Оливия? Молчание. Она отвела взгляд. Сделала шаг в сторону. Но он поймал её за локоть. Осторожно, но настойчиво. — Скажи. Кто? Просто человек, который случайно оказался рядом, когда тебе плохо? Или тот, на кого ты смотришь, а потом делаешь вид, что не смотрела? Или просто… временный? Она вырвала руку, медленно, но не резко. — Ты хочешь услышать, что ты важен? — прошептала. — Да, ты важен. Но это не даёт тебе права разбирать меня по деталям. Не после всего. Не сейчас. Он шагнул ближе. Теперь между ними — пара дыханий. — Тогда зачем ты идёшь по школе, укутавшись в то, что тебе оставил другой? — Потому что мне было холодно. И он — просто дал. Без вопросов. Без намёков. — А я всегда с вопросами, да? — перебил он. — Нет, — сказала она, и в голосе дрогнуло что-то. — Ты всегда с обидами. Макс отпрянул. Как будто она ударила. Он провёл рукой по лицу, выдохнул. Голос стал тише, уставшее: — Я не знаю, Лив… может, я просто не тот, рядом с кем ты хочешь быть. Может, всё это — в моей голове. Она не ответила. Только смотрела на него. — Ладно, — сказал он, опуская глаза. — Не переживай. Больше не спрошу. Он развернулся. — Максим… Он остановился. Пол-оборота. Она хотела сказать что-то важное. Но не сказала. Слова замерли где-то между горлом и сердцем. — Спокойной ночи, — только и вымолвила она. Макс не ответил. Просто пошёл дальше. Молчаливо. А она осталась — в коридоре, прижав ладони к рукавам чужой толстовки. И вдруг стало не тепло, а стыдно. За молчание. За растерянность. За то, что в этот раз они разошлись не в ссоре — а в нерешённости.

***

Тёмные силуэты деревьев, как стены лабиринта, замыкались за спиной. Снег под ногами скрипел хрустко, будто жаловался на каждое движение. Даша шла быстро. Почти бежала. Дыхание резало горло, пальцы в варежках онемели, но она не останавливалась. Колодец был уже близко — всё внутри звенело, как натянутая струна. И тут — слева, из тени деревьев, вынырнула фигура. — Даша! — глухо. Но резко. Она остановилась, выдохнув облако пара. В следующее мгновение — узнала голос. Максим. Он вышел из тени, быстрый, уверенный. И в тот миг, когда она его увидела — вся тревога, страх, обида — отпустили. Она бросилась к нему. Впилась в грудь, обняла, уткнувшись носом в куртку. — Прости… Я просто… не могла иначе… Но он не обнял в ответ. Остался стоять — ровно, холодно, даже не взглянув ей в глаза. — Я не пришёл тебя прощать, — сказал тихо. — Я пришёл, чтобы ты не умерла в этом чёртовом лесу одна. Даша отшатнулась. Сердце кольнуло. — Я просто хотела понять, что там… Мы были так близко, Макс. Всё это время… — Были, — кивнул он. — А потом ты целовалась с другим. В том самом колодце, возле которого сейчас стоим. Тишина. Только ветер хлестал по капюшонам. Максим подошёл к краю, зацепил верёвку за металлический крюк и начал спускаться. — Останься наверху. Смотри, чтобы нас не зажали. — Макс… — Всё нормально. Не надо слов. Просто делай вид, что я — тот же. Хотя это уже не совсем так. Он исчез в темноте колодца. Через минуту раздались шаги. Андрей. Он подошёл к Даше, настороженно глядя на открытый люк. — Он там? Даша кивнула. — Андрей, ты был прав. Ты не должен рисковать — у тебя Надя. — И ты? — мягко спросил он. — И я… тоже была не права. Я не забыла, что между нами произошло, — она опустила взгляд. — Ни на секунду не забыла. Из колодца донёсся голос Максима, сухой и громкий: — Я слышу вас, между прочим. Андрей закатил глаза, завязал верёвку, быстро начал спуск. Внизу было сыро, пахло камнем и ржавчиной. Макс стоял у металлической двери с выщербленной ручкой. — Давно слушаешь? — спросил Андрей с иронией. — Хватило. Особенно твоё "между нами произошло". — Знаешь, — сказал Андрей, медленно приближаясь, — не мне тебя учить, но, может, хватит делать вид, будто ты святой. Ты сам смотрел на Оливию так, как не должен. Думаешь, я не видел? Максим напрягся. На лице дернулся мускул. — Лучше откроем эту дверь, пока я тебя не открыл, Авдеев. — Давай. Только потом не притворяйся, что весь твой огонь — только из-за Даши. Даша спустилась следом. Тишина между ними висела гулкой паузой. Они втроём взялись за петлю, потянули, и дверь, с противным скрипом, поддалась. За ней — тёмный коридор. Узкий. Каменный. Шаг. Второй. Прошли чуть глубже. И тут… Топот. Где-то сверху. Кто-то спускался по верёвке. Или был уже в шахте. Ребята переглянулись. — Тсс! — прошипел Андрей, поднимая ладонь. — Кто-то идёт! Шаги. Три. Нет, больше. Несколько. Лёгкие, быстрые. Даша сжала фонарик, будто это был нож. Максим повернулся к проходу, напрягся, пальцы чуть дрожали. Но не от страха. От готовности. Из-за поворота показались три силуэта. Фонарь — прямо в глаза. — Эй! Вы что, с ума сошли?! — раздался знакомый голос. — Это же мы! Оливия. За ней — Вика и Ромыч. — Чёрт! — выдохнула Даша, схватив Вику в объятия. — Вы с ума сошли, вы же сказали, что не пойдёте! Вика прижалась в ответ. — Пошли. Потому что… ну, потому что я не готова потерять вас. Ни за какие оценки. Оливия подошла ближе. Даша сжала её в коротких объятиях. Но та — замерла. Не ответила так же. — Лив? — прошептала Даша. — Всё нормально? — Физру прогуливаю, — коротко сказала Оливия, отстраняясь. — Подземелье — лучше любой разминки. Максим наблюдал со стороны. Молчал. Но как только взгляды встретились — напряжение между ними стало почти физическим. Он не сказал ни слова. Но она тоже не пыталась что-то объяснить. Андрей хлопнул по плечу Рому. — Что, испугался пропустить приключение? — Меня девчонки вытащили, — пробормотал тот. — Не хотел. Честно. Они пошли дальше. Коридоры петляли, запах сырости усиливался. Металлические двери с ржавыми петлями стояли приоткрытыми — внутри хранились сломанные стеллажи, обломки мебели, какие-то ленты и банки с плесенью. Оливия шла последней. Смотрела вверх. В одном месте потолок был с трещиной. Из неё торчал обрывок провода. — Что это?.. — пробормотала она и подняла руку, дёрнула. В следующую секунду с потолка посыпалась пыль. Потом — куски штукатурки. — Осторожно! — крикнул кто-то. Максим рванул вперёд. — Лив! Он схватил её за талию и резко дёрнул назад, укрывая собой. Кусок цемента шмякнулся рядом, разбившись на осколки. — Ты в порядке?! — прохрипел он. Они были близко. Лицо к лицу. Её зимняя куртка шуршала под его ладонью, но он держал крепко. — Да… — выдохнула Оливия. — Всё хорошо. — Чего ты вообще трогаешь всё подряд?! — буркнул он, отходя. — Мы в чёртовом бункере, а не на экскурсии. Оливия не ответила, только отступила на шаг. Но Даша всё видела, и как он рванул к ней, и как Оливия не оттолкнулась. В её взгляде — недоверие. Не ярость. Но щемящее сомнение. — Слышите?! — выдохнул Ромка. — Свет! Там кто-то с фонарём идёт! — Валим! — резко бросил Макс. — Быстро! Он потащил вперёд. Не разбирая направлений. Бежали по лабиринту: шаги, вспышки света, дыхание, сбившееся у всех. Где-то позади фонарик, чужой, не их, медленно, не спеша — шёл за ними. Открытая дверь! Максим сорвал ручку, затащил всех внутрь. А там проектор. Плёнка шипит. Экран. Мутный, жёлтый свет вырезает фигуры. — Это что?.. — прошептала Вика. На экране — дети. Те самые пятеро. Живые. Улыбаются. Стоят у здания детдома. Потом — новый кадр. Они лежат. Безжизненные. Лица бледные, глаза открыты. Как будто их просто забыли выключить. — Господи… — Вика судорожно закрыла рот. — Это… это они, — прошептала Оливия. — Пятеро. 1979-й… Щёлк и дверь захлопнулась. Снаружи. Замок. — НЕТ! — рванулся Ромка. — ЭЙ! ОТКРОЙТЕ! Паника. Даша и Вика вцепились в Макса, он держал их обеих, тихо, почти механически. Оливия — у стены. Андрей обнял её, укрывая. Она не отстранилась. На секунду — прижалась. — Кто это сделал?! Кто нас запер?! — Нас видели, — хрипло сказал Макс. — Кто-то следил. Всё это — не случайно. Проектор затих. Молчание. Только дыхание. И вдруг — щелчок. Дверь… открылась. Скрип петли, и пустой коридор за порогом. «— Мы уходим», — сказал Андрей. — Сейчас. Пока можно. — Ничего не трогайте, — добавил Макс. — Просто бежим. Они вышли. Молчаливые. Больше не было шуток. Не было сомнений. Только шаги по каменному полу. И ощущение, что кто-то всё это время шёл чуть позади.

***

Морозный воздух ударил в лицо, как только они выбрались наружу. На открытом месте, возле колодца, холод ощущался особенно остро — будто сама земля здесь дышала ледяной тенью. Фонарики в руках начали слабо мигать, и казалось, что вместе с батарейками разряжались и силы, оставшиеся после всего, что произошло под землёй. Они остановились молча. Стояли почти плечом к плечу, но каждый ощущал себя отдельно, скомкано, словно реальность не успела догнать их за эти последние минуты. Инстинкт подсказывал: надо бежать, уходить отсюда, забыть. Но ноги не двигались. Максим первым оглянулся через плечо и спросил, хрипловато, с надрывом: — Все на месте? Целы? — Вроде да… — выдохнул Рома, хромая. — У меня только коленка, но… это неважно. Именно в этот момент Даша резко остановилась, как будто осознала что-то поздно, и тихо произнесла: — Андрея нет. Все повернулись к ней почти одновременно. Напряжение тут же накрыло, будто ледяной пласт рухнул с высоты. — Что? — спросила Вика, всматриваясь в темноту. — Он же был с вами… — Был, — кивнула Даша, сжимая фонарь обеими руками. — Но потом вернулся. Сказал, что не может оставить плёнку. Пошёл за ней обратно. Оливия приблизилась к самому краю колодца. Луч её фонарика дрожал в воздухе, как и руки. — Один? Он спустился один? Даша коротко кивнула, будто виня себя. Голос её стал тише, едва различим: — Он сказал — быстро. Но его нет уже… долго. Макс прикрыл глаза, едва слышно выругался и провёл рукой по лицу. — Авдеев… чёрт. Оливия шагнула вперёд, как будто собиралась подойти к самому краю и заглянуть внутрь, но остановилась, преодолевая дрожь в голосе: — Может, кто-то должен спуститься за ним? — Или он уже поднимается, — неуверенно пробормотал Рома, но даже он сам в это не поверил. И тут все замерли. Из леса, справа от тропинки, донеслись шаги. Они были чёткими, размеренными, слишком спокойными для человека, оказавшегося в лесу ночью. В этих тяжёлых, медленных шагах не чувствовалось страха — наоборот, будто тот, кто шёл, хотел, чтобы его заметили, чтобы он был услышан. Когда свет фонаря выхватил фигуру из темноты, сердце у всех сжалось одновременно. К ним приближался мужчина — в плаще, изрядно потрёпанном, с глубоко надвинутой на лоб шапкой, съехавшей назад. Лицо его было странно застывшим, с каким-то почти мертвенным спокойствием. В глазах читалась не только усталость, но и нечто большее — словно он уже давно знал, что всё закончится именно так. Это был Олег Птицын. Он остановился в нескольких шагах от них, обвёл каждого быстрым, цепким взглядом и спокойно спросил: — Ну что, ребятки… Где вы были? Наступило молчание. Никто не спешил говорить. Только лучи фонариков дрожали, скользя по лицам, по снегу, по веткам. Первым голос подал Рома — неуверенно, но громче, чем обычно: — Мы… нашли подземелье. Старую дверь. Там — бункер. Проектор… и плёнка. — Плёнка? — переспросил Птицын, с легким наклоном головы. Его голос стал тише, как будто сам себе не верил. — И что на ней? Максим вышел вперёд, чуть резче, чем стоило бы. Говорил сдержанно, но каждое слово будто тянуло за собой напряжение, как провод под током: — Пятеро детей. Те самые, о которых писали в газетах. Сначала они — живые. Стоят. А потом… лежат. Как будто… их казнили. Или что-то хуже. Птицын выслушал, не изменившись в лице. Только глаз чуть дёрнулся — непонятно, от шока или от чего-то более глубокого. — И ты уверен, что это настоящее? — спросил он, глядя уже не на Макса, а куда-то мимо. — Это выглядело… — Вика едва выдавила из себя, — слишком реально. На фоне этого напряжения Даша внезапно снова посмотрела в колодец. Сердце у неё билось всё чаще. — Он всё ещё не поднялся… — прошептала она. — Я… я волнуюсь. Оливия стояла чуть позади, руки сжаты в кулаки. Она тихо сказала, больше себе, чем другим: — Мы не должны были его пускать одного… И вдруг, словно по команде, из глубины колодца донёсся глухой, но уверенный голос: — Спокойно! Я здесь! Все бросились к краю, освещая шахту. Лица ожили, тревога отступила — но не совсем. — У тебя всё в порядке?! — крикнула Даша, опускаясь на колени. — Да! Плёнку достал! Можете писать свою статью! — ответил Андрей, иронично, но в голосе сквозило напряжение. Птицын подошёл ближе. Его шаги не издавали ни малейшего звука на снегу. Он остановился возле самого края, глядя вниз, будто взвешивал что-то. Лицо его оставалось неподвижным, но губы слегка дрогнули. Улыбка, появившаяся на его лице, была странной — не радостной и не благодарной. Скорее... опасной. Слишком тихой. Слишком довольной. — Хорошо, — сказал он наконец. Голос стал тише, но от этого ещё более неуютным. — Очень хорошо. Никто из ребят не обратил на него внимания — все сосредоточились на Андрее. Фонари метались, руки тянулись к верёвке, кто-то уже наклонился, чтобы помочь. И только один Птицын остался почти неподвижен. В воздухе всё застыло. Даже лес, казалось, задержал дыхание.

***

Здание школы ещё спало. Окна тускло светились изнутри — в некоторых уже включили ночники, но большинство этажей оставались в полумраке. Почти все ещё были в своих комнатах, завёрнутые в одеяла, в попытках вырвать у сна лишние полчаса. В комнате девочек Оливия медленно села на кровати. Она не спала полночи — воспоминания о подземелье, о проекторе, о плёнке, об обрушившейся штукатурке... не давали покоя. Через несколько секунд подала голос Даша: — Ты тоже не спишь? Оливия кивнула. Тихо. — Думаешь, Птицын успел? — Мы узнаем, — ответила Старкова. — Газеты всегда на кухне у Галины Васильевны. Только надо тихо, без шума. Вика пусть спит. Девушки быстро оделись. В коридоре было прохладно, но от лёгкого волнения становилось теплее. Они проскользнули мимо комнат где жили мальчики. Открыли дверь медленно, стараясь не скрипнуть. Андрей спал, свернувшись калачиком, в углу у батареи. Остальные парни, включая Темку и Рому, храпели вполголоса, кто под пледом, кто без. — Тихо, — прошептала Даша. — Разбудим только его. Оливия кивнула и тронула брата за плечо. — Андрей. Вставай. Пошли. Он зашевелился, сонно пробормотал что-то, но, заметив их лица, сел и сразу понял: что-то не так. — Газеты? — спросил он вполголоса. — Угу, — кивнула Даша. — Может, статья уже вышла. Они вышли из комнаты так же тихо, как и вошли. Но никто из них не заметил, что в дальнем углу, не двигаясь, полулёжа, наблюдал Максим. Он видел, как Оливия легко коснулась плеча Андрея. Как они переглянулись. И как они ушли — втроём. Макс не пошевелился. Но глаза его не закрывались до тех пор, пока дверь не захлопнулась. У входа в кухонный блок стояли стеллажи с коробками, банками и хозяйственными принадлежностями. За ними удобно было прятаться — и не быть замеченными теми, кто входил с главного хода или с заднего крыльца. Оливия первой наклонилась за угол. Внутри было пусто. — Чисто. Пошли. Троица прошмыгнула внутрь. Возле двери в буфет всегда лежала охапка свежих газет — их завозили рано утром. Даша взяла стопку, разложила на полу. — Ищем. Быстро. Названия, колонки, всё подряд. Оливия и Андрей сели рядом. Газет было несколько — областная, районная, какая-то внутренняя школьная. Молчание длилось почти две минуты. Только шелест страниц и приглушённое дыхание. — Здесь ничего, — сказала Оливия. — Даже намёка. — У меня тоже, — выдохнул Андрей. — Только реклама и какие-то статьи про экспорт древесины. — Чёрт, — Даша откинулась на пятки. — Либо он не успел, либо... что-то пошло не так. И в этот момент дверь с чёрного входа тихо скрипнула. Все трое замерли. Время словно остановилось. За стеллажам стало тесно, как в коробке. Андрей положил руку на плечо сестры, чтобы та не двигалась. Виктор Николаевич и Вадим Юрьевич. На обоих была спортивная форма, пробежка по морозному лесу оставила на их одежде иней. Они были бледны. В глазах — усталость, тревога. И… что-то невыразимо гнетущее. Ребята, затаив дыхание, прижались к стеллажу плотнее. Они не могли выйти — слишком рискованно. Но и не могли не слушать. — Галина Васильевна, вы уже здесь? — негромко, но уверенно спросил директор. — А где же мне ещё быть? — буркнула завхоз, не отрываясь от бумаг. — Кто, по-вашему, в этой школе вовремя ведёт хозяйство? Виктор слабо усмехнулся, но улыбка мгновенно исчезла. — Поговорим, — бросил он Вадиму и Галине, присаживаясь рядом. — Сегодня утром мы нашли тело. В лесу. Час назад, — продолжил Виктор. — Мужчина. По документам — журналист. Олег Птицын. Это имя прозвучало, как удар в грудь. Все трое вздрогнули одновременно. Оливия почувствовала, как по спине пробежал ледяной ток. — Не из местных? — уточнила Галина, нахмурившись. — Нет. Столичный. Видимо, копался в прошлом, в архивных записях. Мог узнать лишнее. А может, просто оказался не в то время, не в том месте, — голос директора звучал глухо, почти механически. — Какого чёрта он вообще делал в этих краях? — спросил Уваров. Его голос был низким, настороженным. — Там и дороги то уже нет. Только старый овраг… — Вот это мы и узнаем, — отозвался директор. — Пока что полиция не сказала ничего конкретного. Только что смерть — не насильственная. Возможно, обморожение. Хотя… Он замялся, и только спустя пару секунд добавил: — Его кто-то прикрыл ветками. Аккуратно. Будто не хотел, чтобы нашли сразу. Но и не прятал по-настоящему. Странно всё это. — Может, просто случайность, — предположил Вадим, явно не уверенный в собственных словах. — Он мог заблудиться. Решил переночевать. Не рассчитал силы. — Может. Но лично у меня не складывается. У человека пресс-карта, диктофон, куча старых вырезок. Что он искал — непонятно. Главное, чтобы в это не втянули школу. — Думаешь, как-то связано? — Его кто-то убил, — продолжил директор. — И я даже не знаю, как это объяснять… Кому. Зачем. Но не хочу, чтобы школа попала в заголовки. Нам и без этого хватит шума. Надо быть аккуратными. — Может, он сам полез куда не надо, — тихо сказал Уваров, бросив взгляд в сторону, как бы случайно и взглядом скользнул по стеллажам — и на секунду встретился глазами с Оливией. Он не выдал удивления, не моргнул. Только задержал взгляд — ровный, будто случайный. И тут же отвернулся, как будто ничего не заметил. — Надо предупредить охрану, — спокойно сказал он. — Чтобы на территорию, особенно в лес, никого не пускали. Ни учеников, ни посторонних. — Согласен. Особенно сегодня. После такого… Они развернулись и вышли через ту же дверь, откуда пришли. Дверь мягко закрылась. Они вышли. Дверь за ними мягко захлопнулась. И только тогда Оливия медленно выдохнула, чувствуя, как пальцы заныли от напряжения. — Он умер, — прошептала Даша. — Кто-то его убрал, — сказал Андрей сдержанно. — Потому что мы начали копать слишком глубоко. А он уже знал, что искать.