К тебе вернется моя боль

Коридоры «Логоса» утром напоминали лабиринт сна: мягкий рассеянный свет, ещё не наполненные голосами и шагами пространства, только далёкое бряканье посуды из столовой и запах булочек с повидлом звали к жизни. Оливия свернула за угол на автомате — мысли были где-то в другом месте. В животе урчало от голода, а в голове — от напряжения, оставшегося после утренней кухни. Она не заметила, как прямо на повороте столкнулась с кем-то. И врезалась прямо в кого-то — твёрдого, широкоплечего. — Ой!.. — выдох вырвался сам собой. Крепкие руки подхватили её за плечи, удержали от падения. Они оказались лицом к лицу. Слишком близко. Лицо — почти на уровне её взгляда. Брови нахмурены. Лёгкий запах утренней свежести и холода от спортивной куртки. Вадим Уваров. — Осторожнее, — негромко сказал он. — У тебя всегда утро начинается с лобовой атаки? Оливия замерла, делая шаг назад. Горячо в ушах, голос дрогнул. — Простите. Я… просто спешила. Он смотрел на неё спокойно. С той самой прищуренной тишиной, в которой всегда чувствовалось больше, чем он говорил вслух. — Ты сегодня уже была чуть внимательнее, — заметил он. Она не прикидывалась. Не спрашивала, о чём он. Просто кивнула. — Вы заметили. — Было трудно не заметить. Трое учеников за мешками с мукой в шесть утра — не самое будничное зрелище. — Я не... — Не оправдывайся, — перебил он мягко. — Если бы я хотел кого-то выдать — ты бы уже стояла у директора. Мне просто интересно. Зачем? Оливия отвела взгляд. — Просто… хотела кое-что узнать. Раньше. До всех. Он кивнул. Потом чуть наклонил голову и с лёгкой полуулыбкой сказал: — Батник, кстати, можешь оставить себе. У меня таких — два. Она приподняла брови. — Я отстирала. Почти как новый. — Ну вот. Значит, есть повод выдать снова. Если вдруг решишь не переодеваться и бежать в темноте по снегу. Неловкое молчание повисло на несколько секунд. Она уже сделала шаг, но он добавил — почти шёпотом: — Береги себя, Новикова. Она обернулась, но он уже развернулся и пошёл в другую сторону. Не глядя назад. А в груди снова стало слишком тесно. Шум столовой давил, как нарастающий гул. Кто-то жевал всухомятку, кто-то перелистывал тетрадь, кто-то засыпал сахар в кашу, будто надеясь, что это спасёт утро. За одним из столов — Даша, Андрей, Вика, Тёма и Рома. Сидели кучно, но будто отдельно друг от друга. Максим пришёл раньше всех, сидел спиной к окну, жевал булку без аппетита. — Сегодня утром мы... — начала Даша, чуть наклонившись вперёд, — мы с Лив и Андреем сходили на кухню. Посмотреть газеты. Макс перестал жевать. Отложил булку. Медленно. Молчал. — Мы искали статью, — продолжил Андрей. — Про подземелье. Про плёнку. Про Птицына. — И? — спросила Вика, напряжённо. — А ничего, — отрезала Даша. — Вообще. Ни слова. Как будто ничего не было. Макс резко отодвинул стул. Скрип дерева по линолеуму — как по ушам. Он встал. — Ты куда? — удивился Рома. Максим не ответил. Повернулся и пошёл прочь, будто каждый шаг — отрезание нитей. Он не увидел, что в это же мгновение в столовую вошла Оливия. Они не столкнулись — он просто обошёл её, будто она — стена. Оливия проследила его взглядом. Но не остановила. Только глубже вдохнула — и подошла к столу. — Он опять за своё? — тихо спросила она, садясь на свободный стул рядом с Викой. Андрей бросил взгляд в сторону двери: — У него… свои причины. «— Мы не успели рассказать», — сказала Даша, повернувшись к Оливии. — Только начали. Оливия кивнула. — Тогда рассказывайте. Вика понизила голос: — Ничего не написали. Ни про Птицына, ни про школу. Вообще — ничего. И ещё он… мёртв. — Мы слышали, — вмешался Рома. — От Полякова. Типа, нашли тело. Журналист. Обморожение. Версия — несчастный случай. — Только не несчастный это был, — хрипло сказал Андрей. — Его прикрыли ветками. Как подарок. Сюда. Для нас. Все замолчали. Даже Тёма, который обычно кидал свои шуточки, просто ковырял вилкой недоеденную кашу. Оливия сжала ладони под столом. Пальцы горели от тревоги. Она всё ещё чувствовала взгляд Вадима, его спокойное: «Иногда лучше наблюдать, чем спрашивать». Даша посмотрела в сторону, где недавно сидел Макс. Губы сжались. Оливия отвела взгляд. И где-то внутри себя призналась — им сейчас нельзя терять друг друга.

***

Снег хрустел под ногами, пока класс продирался по узкой тропе в лесу за школой. На фоне стволов, искривлённых ветром и временем, ребята выглядели как не по сезону экипированные туристы — кто в перчатках, кто в варежках с сердечками, кто вообще без шапки. Дышалось тяжело: мороз стоял цепкий, резкий, с той особой хищной свежестью, которая бывает только на границе зимы и весны. Вадим Юревич Уваров шагал впереди — в спортивной ветровке, с характерной жёсткой пластикой движений. Временами он оборачивался, давая указания: — Будем работать парами. Задача — по компасу пройти контрольные точки и вернуться к лагерю. Кто потеряется — получит бонус: разгрузка спортзала после ужина. Вопросы? — А можно не возвращаться вообще? — подал голос Слава Харитонов, лукаво усмехаясь. — Ну там, поселиться в дупле, жить как белка… Кто-то хихикнул. Кто-то фыркнул. — Тогда тебе компас в гроб, Харитонов, — бросил Вадим, не моргнув. — Ух ты, так у нас юмористический баттл, — буркнул Слава, явно не оценив резкость. — Нет, у нас урок. — Уваров указал на схему на планшете. — Все получили маршрут? По парам. На ориентировку — 20 минут. Ребята начали расходиться. Вика с Ромой, Тёма с Славой, Даша — с Андреем. Оливия по привычке пошла сама, но тут же услышала за спиной голос Максима: — Мы же не собираемся теряться, да? Он подошёл вплотную, в голосе — всё ещё сдержанная злость, но уже не та, что кричит — та, что копится. — Смотря кто кого будет избегать, — спокойно ответила она. Максим дернул уголком губ, но не ответил. Встал рядом. И только они двинулись по тропе, как слева, через просвет между деревьями, заметили группу рабочих в ярко-оранжевых жилетах. На тачках они катили мокрую землю и щебень. Несколько человек стояли с лопатами у знакомого всем колодца. — Что за… — Вика резко остановилась. — Они что, его… засыпают? — Похоже, да, — пробормотал Андрей. — Может приказу… — добавил Рома и осёкся. — Директора? — Выходит, теперь это место тоже должно «пропасть», — бросила Даша. Голос был глухой. Они замерли. Все семеро. Остальные одноклассники что-то обсуждали, смеялись, кто-то жаловался на холод. Никто из них не понимал, на что смотрят эти семь человек. Уваров, пробегая взглядом по рядам, тоже заметил колодец и рабочих. Прищурился. Потом перевёл взгляд на Оливию, которая молча стояла в снегу, уставившись туда же. Их взгляды на секунду встретились. Коротко. Слишком долго, чтобы не почувствовать что-то лишнее. Морозов, стоящий рядом, это тоже заметил. И его челюсть напряглась так, будто он сдерживал удар. — Ладно, работаем! — резко скомандовал Вадим, будто прерывая что-то. — Время пошло. Маршрут — в голове. Ноги — под себя. Снег — не съедобный, не проверяйте. Слава фыркнул: — А я думал, вы нам грибочки по пути спрячете, ну там — ориентир такой: галлюцинации, белочка, просветление… — У тебя просветление будет после двойки, Харитонов, — бросил Уваров, даже не обернувшись. Некоторые засмеялись, но в их смехе уже чувствовалось напряжение. Все начали расходиться по маршрутам. Семёрка держалась особняком. Даша всё чаще поглядывала на Андрея, как будто он был точкой опоры. Макс шагал рядом, молча, но напряжённый — как сжатая пружина. Когда урок уже заканчивался и класс снова собрался у кромки леса, чтобы свериться по спискам, из-за здания школы показался Поляков. Он шёл быстро, в пальто, в перчатках, лицо сосредоточенное. Остановился у Вадима, коротко переговорил — и потом громко, без лишней интонации, сказал: — Новикова. Старкова. Кузнецова. Калинкин. Морозов. Авдеев. Павленко. В мой кабинет. Сейчас. Семь фамилий. Как выстрел. Остальные ученики обернулись. Слава выдал что-то вроде «Вот это попадалово», но его уже никто не слушал. Семеро переглянулись. Даша сжала губы. Андрей выдохнул. Вика нахмурилась. Макс — молчал. Оливия на секунду задержалась. Не шевельнулась сразу. И тогда взгляд Вадима снова упал на неё. Но он ничего не сказал. Только — слегка нахмурился. Оливия посмотрела на него в ответ.  А потом — развернулась и пошла вслед за остальными. Навстречу кабинету. Навстречу чему-то, что уже не получится засыпать, как колодец.

***

Обычно свет здесь казался мягким — тёплые лампы, деревянная мебель, полки с грамотами. Но сегодня всё будто стало другим. Жёстким. Неуютным. Давящим. Поляков стоял у окна, спиной к ним. Они — в линию напротив большого стола, почти по стойке «смирно». Семеро. Каждый — как будто вкопан. Он обернулся медленно. Взгляд был не гневный — хуже. Холодно-расчётливый. «— Я очень надеюсь», — сказал он тихо, — что у вас была причина высшей степени серьёзности, чтобы покинуть территорию школы глубокой ночью. Когда, напомню, вы все официально должны были находиться в своих кроватях. Молчание. Только скрипнула дверь, закрытая дежурным учителем. Оливия подняла подбородок. — В лесу… мы нашли тело. Мёртвого человека. Пауза. Поляков приподнял бровь. — Именно по этой причине туда не стоит ходить никогда, Новикова. Особенно подросткам, у которых нет никакой квалификации, ни одной капли здравого смысла и, как выясняется, даже инстинкта самосохранения. Он медленно прошёлся вдоль стола. Подошёл к Вике Кузнецовой. Остановился. Внимательно посмотрел на неё сверху вниз. — Скажи, Кузнецова, ты знаешь, сколько твоей матери приходится работать, чтобы оплатить хотя бы форму, которую ты сейчас на себе носишь? Вика сжалась. Губы дрогнули, но она промолчала. — А ты, Калинин, — резко, оборачиваясь к Артему, — тоже решил, что если уж «играть в детектива», то до конца? Артем открыл было рот, но Рома вставил шепотом: — Мы не играли… — Решили, что вы здесь Холмсы, да? Тогда вот вам первая улика: ваше поведение безответственно и опасно. И если вы думаете, что сможете проскочить без последствий — ошибаетесь. Он вернулся к столу, снова открыл журнал, сделал пару пометок. Тишина. Он выдохнул. Но не как человек, которому надоело — а как тот, кто принял решение. — Хорошо. Раз вы так хотите «действий», они у вас будут. С сегодняшнего дня — никаких прогулок, никаких вечеров, никаких внеклассных мероприятий без разрешения. Всё ваше свободное время — здесь. В моём кабинете. И если вдруг кому-то снова захочется отправиться в лес — пусть заранее придумает оправдание получше. Он повернулся к доске, делая пометку в журнале. И тут Калинин тихо, почти театрально выдал: — Нет повести печальнее на свете, чем провести всю четверть в кабинете… Поляков не повернулся. — Ещё одна реплика — и ты будешь его мыть. Лично. После каждого урока. Он бросил взгляд в сторону: — Новикова, Морозов, Кузнецова — после последнего звонка в библиотеку. Тряпки, ведра, порядок на полках. Придёт Лебедева, всё проверит. Оливия кивнула молча. Макс — зло хрустнул пальцами, но тоже ничего не сказал. — Калинин, Артём, Старкова, Авдеев — в учебные классы. Швабры и дисциплина — ваши новые друзья. С тряпками, со швабрами и с хорошим настроением. А если оно у кого-то потеряется — найду и верну лично. Он сделал шаг назад и устало посмотрел на всех: — Надеюсь, после недели мокрых полов и запылившихся стеллажей у вас отпадёт желание играть в сыщиков. Молчание. Даша медленно повернула голову к Андрею. Оливия на миг коснулась взглядом Максима, но тут же отвела глаза. Вика молча вытирала ладони о подол пиджака. Тёма фыркнул. Рома задумался. Поляков вернулся за стол и жестом показал на дверь. — Всё. Идите. Следующий урок уже начался — не надейтесь, что я вас прикрою. Они двинулись к выходу. Тихо, почти синхронно.

***

Пыль ложилась тонкой вуалью на старые мониторы. Свет настенных бра дрожал — лампы трещали, будто устав от долгой жизни. На столах стояли сдвинутые по углам книги, протёртые до блеска стекла отражали тени. Вика и Максим молча проходились тряпками по столешницам, мониторам, клавишам, где местами ещё прилипали следы пальцев. В центре библиотеки, у камина, Оливия медленно, почти задумчиво водила влажной тряпкой по резному каменному карнизу. Камин давно не работал, но пепельная зола внутри всё ещё напоминала о старом жаре. Лив сосредоточилась на углублениях узора, будто это было важнее любого разговора. Тишину нарушал только скрип обуви и шорох ткани по дереву. — Макс, — негромко сказала Вика, подойдя ближе, продолжая тереть пыль с монитора. — Я просто… я хочу, чтобы ты знал. Там — в лесу, у колодца… между Дашей и Андреем — ничего не было. Он не сразу отреагировал. Окончил движение, выжал тряпку, повесил её на край ведра. — Ничего? — хмыкнул. — А поцелуй — это тоже ничего? — Это было… — Вика чуть сжала губы. — Это была паника. Страх. Драма. Слишком много всего, чтобы всё понять правильно. Максим глубоко вздохнул, тяжело, и на секунду закрыл глаза. — Знаешь, Вика… Я не хочу этого обсуждать. «И уж точно — с тобой», — произнёс он с отчётливым нажимом, и в этих словах было больше усталости, чем злобы. — Почему? — спросила она, почти шёпотом. Не с вызовом. С сожалением. Он не ответил. Просто резко пошёл вперёд, зацепив ногой ведро. Оно с глухим шёпом перевернулось — вода хлынула по полу, растекаясь тонкой неровной лужей. Оливия, вздрогнув от звука, резко подняла голову от камина. Лицо насторожённое, непонимающее. Она увидела только, как Максим развернулся и быстрым шагом вышел из зала, будто спешил не оставить следов. На полпути к двери Вика всё же выкрикнула ему вслед: — Даша не единственная девушка во вселенной, ты в курсе? Он не остановился. Не обернулся. Он просто исчез за дверью. И то ли действительно не услышал, то ли именно поэтому ушёл быстрее. Оливия так и осталась стоять у камина, с мокрой тряпкой в руке. Смотрела в ту сторону, где только что хлопнула дверь. Последние слова Вики повисли в воздухе, как позднее эхо — тонкое, хрупкое и почти болезненное. И прежде чем эта тишина успела распасться окончательно, Вика шагнула следом, почти бегом, оставляя за собой только быстрое стук каблуков и мокрый след на полу от воды, по которой ещё не прошёл никто. Она наклонилась, чтобы поднять ведро и убрать за другими, которых, как всегда, волновало всё, кроме последствий. Но не успела коснуться ручки, как сверху, с галереи второго яруса, раздался ленивый, будто специально нарочитый голос: — Не могу понять… Морозов гениальный стратег или ему просто чертовски везёт, — сказал он лениво, но с явным подтекстом. — Которому без особых усилий достаётся внимание всех девушек в округе? Оливия резко выпрямилась, не столько от удивления, сколько от того, как в ней сразу вспыхнуло раздражение. Она знала этот голос. Вадим Юрьевич Уваров. Он стоял наверху, прислонившись к перилам, будто просто наблюдал за происходящим, не принимая в нём участия. В одной руке он держал книгу без обложки, которую, судя по его позе, читал уже давно. — Не думала, что вы всё это время были здесь, — произнесла Оливия сдержанно, стараясь сохранить ровный тон, хотя в голосе всё же звенела напряжённость. — Не собирался вмешиваться, — ответил он, слегка пожав плечами и продолжая смотреть вниз. — Но, знаешь, когда из простой уборки в библиотеке рождается сцена, в которой Морозов успевает быть трагическим героем, объектом драмы и одновременно её причиной — удержаться от комментария сложно. Оливия поставила ведро на место и выпрямилась, будто старалась вытянуться выше, стать тверже. Она не хотела поддаваться, но злость внутри уже поднималась. — Это всё же не ваше дело, — сказала она ровно, но в интонации читался вызов. — Мы ведь вроде как не на исповеди. — Верно, — легко согласился Вадим, не отрывая взгляда. — Но странно наблюдать за человеком, который разбивает сердце одной, хватается за другую, и всё это — с выражением мученика. Он будто сам верит в собственную жертвенность. — Вы наблюдаете за нами? — прищурилась Оливия, вскидывая подбородок. — Не совсем. — Он усмехнулся, едва заметно. — Скорее, просто делаю выводы. Навык, который, между прочим, в педагогике весьма полезен. Оливия бросила на него быстрый, но острый взгляд. В нём сквозило то, что она редко позволяла — открытое раздражение. — Может, стоит сосредоточиться на программе занятий, а не на школьных драмах? — Возможно. — Он оттолкнулся от перил и начал неспешно спускаться, шаг за шагом, будто не собирался ускоряться, даже если бы пол проваливался под ногами. — Но ты ведь знаешь, Лив… — он впервые произнёс её имя так, по-домашнему, тепло, как делают только те, кому не безразлично. — Ты ведь понимаешь, что эта роль, в которую тебя втянули… она тебе не идёт. Она повернулась к нему, медленно, сдержанно, держа себя в руках. — Иногда проще быть той, кого не любят. К таким меньше ожиданиям, меньше разочарований. — Не обманывай себя, — ответил он мягко, уже почти стоя рядом. — С тех, кто «плохой», всегда требуют больше. Они должны либо доказывать, что не такие, либо мириться с тем, как их видят. И то, и другое тяжело. Особенно, когда ты — не та, за кого тебя принимают. Она смотрела на него секунду. Затем другую. В этот момент их разделяло меньше метра — и не было ни школьной формы, ни учительского тона. Только разговор — без ролей, без правил. — Вам правда кажется, что я во всём этом по собственной воле? — Нет, — ответил он и на мгновение замолчал. — Но ты ведь умеешь выбирать, Лив. Главное — не забыть, что у тебя есть выбор. После этих слов он развернулся, как будто всё уже сказал. Голос вернулся к привычной интонации: — С водой справишься? — Справлюсь, — коротко кивнула она, даже не глядя ему вслед. Когда шаги Вадима затихли, Оливия осталась стоять посреди библиотеки, всё ещё с тряпкой в руке. Пауза тянулась мучительно долго. Она чувствовала — внутри всё пульсирует, кипит, а при этом как будто обрушивается внутрь. И в следующую секунду, не сдержавшись, с раздражением бросила тряпку на мокрый пол, даже не глядя, куда она упала. Развернулась и быстро покинула библиотеку, громко хлопнув дверью, не дожидаясь, пока воздух успокоится, и тень его слов уйдёт из головы.

***

Оливия стояла у умывальника в душевой, сжав холодную воду в пригоршнях и прикладывая к лицу — кожа пылала, будто слова Вадима не просто задели её, а оставили ожог. Она вновь вспомнила, как он сказал: "Лив", без капли дистанции, легко, слишком просто, как будто имел на это право. Как будто знал её ближе, чем должен. Эта дерзость мешалась с тем странным теплом в голосе, и Оливия никак не могла понять — её это бесит или пугает. Она выключила кран, сделала глубокий вдох, и уже собиралась вытереть лицо, как вдруг дверь с глухим щелчком захлопнулась — и повернулся замок. Секунда тишины. Затем Оливия замерла, вглядываясь в дверь. — Эй… — голос её прозвучал уверенно, хотя внутри все инстинкты начали паниковать. — Очень смешно. Откройте. Ответа не последовало. Она подошла к двери, подёргала за ручку, но та не поддавалась. Замок был щёлкнут снаружи. — Я серьёзно, — уже громче сказала она и несколько раз постучала кулаком в дверь. — Это не смешно. Что за дурацкие шутки?! Но за дверью — всё та же глухая тишина. В кабинете директора воцарилась странная, сдержанная тишина. Бумаги на столе были уже разложены, Виктор Николаевич сидел за своим рабочим местом и просматривал что-то в журнале, делая пометки. Он выглядел привычно строго — взгляд сосредоточенный, выражение лица, как всегда, читающее всех по очереди. — Так, — начал он, не отрываясь от страницы. — Я сказал: все после уборки — ко мне. Где Новикова? Ответа не последовало. Никто не решился что-то сказать первым. Он отложил ручку, резко захлопнул журнал и встал. — Неужели настолько трудно услышать прямой приказ? — Он говорил ровно, но голос звучал холодно. — Я проверю сам. Если ещё кто-нибудь считает, что может бегать по коридорам, когда я этого не разрешал — будет наказан отдельно. Дверь за ним закрылась резко. На секунду в кабинете воцарилась давящая тишина. — Даже более чем… — пробормотала Даша себе под нос, скрестив руки. — Ну, всё, — Рома покачал головой, откинувшись в кресле. — Зря вы библиотеку драили. Теперь всё равно по новой придётся отмывать — Виктор своей аурой всё заново пылью покрыл. — Только если до нас руки дойдут, — хмыкнул Артём. — Он сейчас, по ходу, на тропу войны вышел. А у нас, как обычно, весь огонь в нас. И тут в кармане у Даши громко зазвонил телефон. Она рывком достала его, глянула на экран — и остолбенела. На экране высветилось имя: Олег Птицын. — Что? — Вика привстала. — Это какая-то шутка? — Дожили, — нервно отозвался Максим, качнувшись с места. — Трупак теперь по мобильнику звонит? — Тсс! — Даша уже нажимала на кнопку громкой связи. Звонок прошёл. Связь установилась. — Вы в опасности, — заговорил знакомый голос, немного хриплый, будто из туннеля. — Я говорил — никому нельзя доверять. Даже тем, кто кажется вам своими. Особенно им. Уходите из школы. Срочно. Пока не поздно. — Но вы же… — начала Даша, голос дрожал. — В лесу… нашли тело. Говорили, что вы… — Я и говорил — верить никому нельзя, — перебил Птицын. — Меня "нашли" только потому, что кому-то это было удобно. Вы все уже в чьей-то игре. И она только начинается. Слово за словом комната погружалась в нарастающее напряжение. Нервное. Липкое. И тут Максим нахмурился и глухо произнёс: — Что-то Вити давно нет… — заметил Макс, сощурившись, будто только сейчас понял, как странно это. — Может, что-то случилось? Он переглянулся с Андреем, и в тот же миг Даша резко вскинула голову. — Оливия, — выдохнула она. — Он пошёл искать Оливию… Максим и Андрей почти одновременно рванули к двери. Они пробежали и как раз у лестницы столкнулись с Виктором Николаевичем, который возвращался хмурый и раздражённый, в руке всё ещё была связка ключей. — Ни в библиотеке, ни в классе, ни в комнате, — бросил он сердито, едва не врезавшись в Макса. — Где она? Надеюсь, вы мне сейчас всё объясните. Но никто не успел заговорить, потому что из коридора вдруг подошёл Вадим Юрьевич — он, судя по всему, шёл мимо, но остановился, услышав конец фразы. — Что случилось? — спросил он спокойно, осматривая лица. Взгляд скользнул по Максиму, потом по Андрею, чуть задержался на Даше. И тут неподалёку от них резко раздался встревоженный голос одной из младшеклассниц. Девочка остановилась, хватая воздух, и заговорила сбивчиво: — Там… там в душевой… сильно пахнет газом! Я мимо проходила — как будто изнутри! И дверь закрыта! Точно закрыта! На секунду все замерли. А потом Максим сорвался с места, почти влетая в поворот, как будто именно этого он и боялся. — ЛИВ! — крикнул он, бегом устремившись по коридору. За ним уже мчались Андрей и Даша, а Вадим, резко взглянув на Виктора, не сказал ни слова — просто побежал следом. Коридор дрожал от звуков. Тяжёлые шаги, быстрые вдохи и острое чувство паники висело в воздухе, будто сама школа понимала — что-то пошло не так. Максим налетел на дверь душевой и со всей силы ударил в неё кулаком. — Оливия! — голос его был хриплым, как будто он выдыхал вместе с криком душу. — Открой! Слышишь?! Лив! С каждой секундой отчаяние всё сильнее пробивалось в голосе. За его спиной стояли остальные: Рома переминался с ноги на ногу, не зная, чем помочь; Артём напряжённо следил за происходящим; Даша сжала руки в кулаки, будто только это мешало ей кинуться грудью на дверь. Вика стояла с широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. — Чёрт возьми, почему она молчит?! — голос Макса сорвался, он ударил по двери ещё раз, с такой силой, что та дрогнула, но осталась закрыта. — Я найду ключ! — коротко бросил Авдеев и, не дожидаясь реакции, сорвался с места, исчезнув в коридоре. Он знал, что каждый миг может оказаться последним. Прошло не больше двух минут — но для них это была вечность — прежде чем Андрей вернулся, таща за собой Павла Лобанова. Тот был в спортивной форме, волосы взъерошены, лицо серьёзное, даже мрачное. — Все в сторону, — коротко бросил он и вставил ключ в замок. Щелчок. Дверь распахнулась внутрь. И в ту же секунду все замерли. На полу, в туманной дымке, среди холодного кафеля, лежала Оливия. Лицо бледное, губы синие, волосы растрёпаны. Она была похожа на фарфоровую куклу, которую кто-то уронил и забыл поднять. Максим мгновенно шагнул внутрь, но едва он нагнулся, чтобы поднять её, в душевую влетели Поляков и Уваров. Директор выглядел как всегда строго, но глаза его вспыхнули тревогой. — Отойди, — прозвучало негромко, но очень твёрдо. Он просто шагнул вперёд, быстро и уверенно, аккуратно поднял Оливию на руки, бережно, как хрупкую фарфоровую куклу, и бросил короткий, очень красноречивый взгляд в сторону Морозова. Там было всё: предупреждение, напряжение, раздражение и что-то большее, чего не хотелось бы называть. Он вынес девушку в коридор, опустил на пол, аккуратно придерживая голову, и начал приводить в чувство. Его руки двигались точно и уверенно — он знал, что делает. Сжал её ладони, слегка похлопал по щеке, проверил пульс. — Лив, — тихо позвал он. — Слышишь меня? Ты в безопасности. Всё хорошо. Просто дыши. Губы девушки дрогнули, ресницы чуть приподнялись. И в следующий момент она вдохнула — судорожно, резко, как человек, выныривающий из воды. — Где… я?.. — прошептала она. — Что… случилось? — Ты была в душевой, — сказал Уваров мягко. — Газ. Ты могла задохнуться. Рядом присела Даша, глаза её блестели, но голос оставался ровным: — Мы вовремя пришли. Ты с нами. Всё позади, слышишь? Оливия огляделась по сторонам. Она видела всех. И Макса. И Андрея. И Вику. В её глазах плескался страх — от того, что произошло, и от того, что могло произойти, если бы никто не пришёл. В этот момент в коридор вбежала Елена Сергеевна. Завуч остановилась, держа рукой край дверного проёма. — Что здесь происходит?! Почему Новикова… — она увидела Оливию, бледную, дрожащую, сидящую на полу с рубашкой, приспущенной с плеча. — Господи, что… Но прежде чем она успела закончить, в душевую вошёл Лобанов. Он внимательно осмотрел помещение и резко выругался. — Газовая труба спилена. Кто-то специально это сделал. И ручка подачи газа — включена до упора. Но уже не будет. — Он дернул за рычаг с усилием, и шипение прекратилось. Наступила тишина, такая гнетущая, что воздух стал тяжелее.

***

Ступая чуть неуверенно, Оливия шла в сторону жилого крыла. Она отказалась от помощи — мягко, спокойно. Сказала, что просто хочет переодеться, прийти в себя. Вика с Дашей поняли без слов: надо дать ей немного пространства. Андрей сказал, что они подождут её в библиотеке. Без спешки и без давления. Оливия кивнула и пошла. Пальцы всё ещё были прохладными. Щёки — чуть влажными от ледяной воды, которой она обливала лицо, чтобы отогнать слабость. Всё внутри сжималось от чужого прикосновения, от звуков, от взгляда Макса — всё, что было будто рядом, но недостижимо. Ей нужно было остаться наедине с собой. Хоть на несколько минут. И вдруг, свернув за поворот, она наткнулась на Вадима. Он стоял у окна, будто кого-то ждал. Или просто о чём-то думал. Но как только увидел её — выпрямился. Спокойный, собранный. Взгляд изучающий, но не давящий. — Ты куда? — спросил он, не громко, но достаточно, чтобы заставить её замедлить шаг. Оливия остановилась. Взгляд — отведён, голос — ровный: — В комнату. Переодеться. Мне нужно… немного прийти в себя. Он медленно кивнул. Несколько секунд — пауза. — Хочешь... — начал он, будто бы неуверенно, что с ним бывало нечасто. — Хочешь, зайдём ко мне на минуту? Я просто... хочу, чтобы ты посидела спокойно. Без людей. Без этого шума. Оливия приподняла брови. — Вы предлагаете ученице зайти к вам в комнату? После того, как её еле вытащили из душевой? Вадим усмехнулся краем губ. — Я предлагаю человеку, который только что пережил стресс, — зайти и выдохнуть. Я не следователь и не фельдшер. Просто человек, Лив. Иногда это важнее. Её лицо чуть дрогнуло. Имя — снова прозвучало. Теплее, чем в библиотеке. Не дерзко, а почти заботливо. Она посмотрела на него. — Это... не по уставу. — А у нас с тобой уже что-то идёт по уставу? — мягко отозвался он. — Пять минут. Без лишних слов. Я даже чай не предложу, честное слово. — Хорошо. Но только на минуту. Он кивнул и, не оборачиваясь, повёл её за собой — по пустому коридору, где шаги глухо отдавались от стен. Оливия вошла чуть неуверенно, остановилась у двери. Не сразу поняла, что делать с руками. Она держалась настороженно, словно всё ещё была в том холодном, пахнущем газом помещении. — Присаживайся, — сказал Вадим негромко и указал на кресло возле окна. — Тепло от батареи — сядь ближе, тебе это не повредит. Она опустилась, стараясь не вглядываться в обстановку. Просто сидела, сцепив руки в замок. Спина — прямая, плечи напряжённые. Он не стал садиться рядом — прислонился к стене, руки в карманах, взгляд направлен в окно. — Я не знаю, что с тобой происходит, — сказал он спустя минуту тишины. — И, наверное, не должен знать. Но ты выглядишь так, будто держишь внутри целый ураган. Только делаешь вид, что всё нормально. Оливия молчала. Несколько секунд. Потом произнесла: — Бывает хуже. — Это не значит, что ты обязана жить в "хуже". — Его голос был низким, спокойным. Не поучающим. Просто… честным. Она чуть повернула к нему голову. — Вы всё время так говорите с учениками? Он усмехнулся краем губ. — Нет. Обычно я на них кричу во время урока. Оливия впервые за всё это утро едва заметно улыбнулась. Но это длилось секунду. — Просто сегодня… всё сразу. И люди. И чувства. И то, что нельзя объяснить. — Она сделала паузу. — Простите, я не должна была сюда приходить. Мне неуютно, если честно. — Если когда-нибудь станет совсем плохо — просто скажи. Не объясняй, не оправдывайся. Просто скажи. — А если я не скажу? — Тогда я всё равно увижу. Она встала. Медленно, но уже немного тверже. — Спасибо. Правда. — Конечно. Я не держу. Только запомни: если захочешь поговорить — по-настоящему, а не сквозь стекло — дверь будет открыта. Без расписаний и отчётов. Она встала, чуть задержалась у выхода, обернулась — и, уже почти выйдя, сказала: — А «Лив» ... оставьте на потом. Пока ещё рано. Он усмехнулся. — Тогда — «Новикова». В следующий раз постучу.

***

Дверь в библиотеку отозвалась мягким скрипом. Оливия вошла, тихо прикрыв её за собой. Одежда на ней уже была не школьная — простая тёмная водолазка, джинсы, тёплый кардиган. Волосы распущены, лицо — умытое, но всё ещё уставшее. Она не спешила. Каждое её движение казалось выверенным, будто любое лишнее усилие могло снова заставить стены поплыть вокруг, как в душной душевой, где совсем недавно она почти потеряла сознание. Ребята, как и обещали, ждали её в библиотеке — сидели у стола, заваленного учебниками, и какими-то набросками. Их разговоры стихли, стоило Оливии войти. Она это сразу почувствовала — не потому что стала центром внимания, а потому что именно она в этот день была тем, вокруг кого всё закрутилось. Не как участник, не как свидетель, а как жертва. Как мишень. Она подошла, села на край ближайшего стула. Движение — аккуратное, почти беззвучное. Никто не бросился к ней с расспросами, не засыпал вопросами, и от этого стало только тяжелее. Потому что молчание друзей — самый громкий диагноз. — Как ты? — первым нарушил тишину Андрей. Его голос был мягким, почти шепотом. Он не стал придавать словам лишнего веса, но взгляд его был сосредоточен, внимателен. — Нормально, — ответила она после паузы, хотя знала, что никто в это не поверит. Сказать "плохо" — означало дать трещину, позволить внутренней слабости прорваться наружу. А она не могла себе этого позволить. Не сейчас. Максим, сидевший чуть поодаль, не сводил с неё взгляда. В его лице читалась тревога, но он ничего не сказал. Только мельком заметил, что Оливия не просто отстранена — она будто мысленно где-то ещё. Не здесь, не с ними. Будто её мысли всё ещё бродят по той комнате, где кто-то пытался её убить. — Это была не случайность, — сказал Андрей наконец. Он говорил негромко, но с твёрдостью. — Мы не можем делать вид, что это просто неисправность. Кто-то точно знал, что ты там. И что дверь будет закрыта. — Это мог быть кто угодно, — добавила Вика, прижимая к себе скрещённые руки. — Кто-то из школы. Или кто-то, кто давно нас слушает. — Птицын был прав, — сказал Рома. — То, во что мы влезли, — серьёзнее, чем мы думали. И теперь это касается не просто нас… а нашей жизни. — Кто-то из школы, — повторил Максим и чуть наклонился вперёд. — Кто-то из тех, кто рядом каждый день. Мы просто не видим, потому что не хотим смотреть. Оливия молча слушала, опустив взгляд. Мысли возвращались назад. Тот душный воздух, резкий запах газа, паника в теле. Руки, теряющие опору. Холодный кафель под щекой. А потом — чужие голоса. Руки, вырывающие её из тьмы. Она была не просто участником происходящего. Не просто одной из семи. Сегодня она была мишенью. По-настоящему. И больше не было сомнений: тот, кто за этим стоял, был рядом. Кто-то знал, где она будет. Кто-то знал, что дверь закроется. — Мы должны что-то делать, — глухо сказала Даша. — Потому что дальше — будет только хуже. И тут из динамиков на стене послышался голос Крыловой. Громкий, вежливо-холодный, как всегда. — В связи с последними событиями, в школе вводятся дополнительные меры безопасности. Напоминаем: с сегодняшнего вечера и до дальнейших распоряжений покидать свою комнату после отбоя строго запрещено. Только по письменному разрешению дежурного учителя. Нарушители будут наказаны в соответствии с внутренним уставом. — Отлично, комендантский час, — усмехнулся Андрей. — Прямо как в плохом фильме про концлагерь. — Ну хоть нас не пересчитывают по головам, — пробормотал Рома. — Пока, — добавил Артём, не слишком весело. Новикова вдруг медленно подняла голову. Взгляд её упал на камин за спиной. В библиотеке снова стало тихо, как будто даже стены прислушались. Она встала, подошла к камину. Коснулась стены рядом с ним. Приложила ладонь. Потом постучала. Ещё. И ещё. — Что ты делаешь? — осторожно спросила Вика. — Тогда, когда Макс опрокинул ведро… — Оливия говорила тихо, но уверенно. — Через пару минут вся вода исчезла. Словно она ушла куда-то под пол. Я не придала значения. А теперь думаю… может, она ушла за стену. Андрей тут же подскочил, подошёл и тоже начал стучать по панели. — Она права, — сказал он наконец. — Тут пусто. Это не просто стена. Пол в библиотеке скрипел глухо, будто отзываясь на каждый шаг подростков. Они передвигались осторожно, почти по краю — между старой пылью прошлого и неизвестностью, которую та пыль скрывала. Каменная арка камина, чёрная от копоти, казалась безжизненной, но внутри неё уже дышало что-то другое — странное, настороженное, будто ждало. Калинин устроился ближе к двери, держа в руках старую потрёпанную книгу — скорее, как алиби, чем по интересу. Он то и дело отрывался от страниц и всматривался в коридор, нервно перебирая пальцами угол обложки. — Слушайте, если сюда кто-то войдёт, я начинаю декламировать стихи о пользе чтения и говорю, что мы — литературный кружок, — пробормотал он. — Только сделай это с выражением, как будто Гоголь тебе лично завещал, — хмыкнул Рома. — Или лучше — в образе. Берёшь указку и начинаешь: «Дети мои, слово — наше оружие!» — Или хотя бы: «Простите, мы закрыты, мы тут классику протираем», — выдал Артём, криво усмехнувшись. Вика, опустившись у самого основания камина, нахмурилась: — Тихо вы оба. Тут правда есть что-то. Оливия была сосредоточена. Пальцы её медленно скользили по внутренней части каминной топки, будто читали шершавые строки на камне. Она казалась отрешённой от всего, даже от голоса Ромы, который пытался в полушутку сделать атмосферу хоть немного менее удушающей. — Здесь есть щель. — Голос её прозвучал глухо, почти себе под нос. — Как будто кусок кладки вырезан, но замаскирован. И он... двигается. Андрей присел рядом, проводя пальцами по краю той же зоны. На секунду замер, будто что-то вспомнил. — В альбоме Игоря, — сказал он. — Был рисунок этого камина. И что-то зачёркнуто в самом низу страницы. Не просто так. Это может быть ключом. Даша сразу подалась вперёд: — Пошли, посмотрим вместе. Быстрее будет. Но её остановил голос Максима. Твёрдый, почти хлёсткий: — Я пойду с ним. Макс стоял уже в проходе между стеллажами, не глядя ни на Дашу, ни на остальных. Лицо каменное, голос — без права на возражение. Старкова на мгновение замолчала. На губах дрогнула тень ответа, но она так ничего и не сказала. Лишь слегка отступила в сторону. Максим кивнул Андрею, и тот молча последовал за ним, оставив остальных в напряжённой тишине. — Что ж, — пробормотал Рома, — теперь мы тут, как в лучших хоррорах: пятеро против неизвестного зла и один нервный камин. — Если ты ещё раз скажешь слово «зло», я задвину тебя в этот камин, — отозвалась Вика. Рома, театрально прижав руки к груди, замер: — Запомните меня весёлым. Он попытался заглянуть в камин, перекинувшись через плечо Оливии, но оступился. Чтобы не упасть, инстинктивно опёрся ладонью на каменную стенку. Именно на ту точку, которую Оливия нащупывала до него. Раздался чёткий щелчок. Не громкий, но пугающе ясный. Словно замок, который всё это время только ждал одного прикосновения. И тогда, в глубине камина, разошлась каменная плита — не весь фасад, а небольшая створка, сливавшаяся с задней стенкой. Она отворилась внутрь. Не быстро. Не резко. А так, будто кто-то изнутри осторожно распахнул дверцу. Изнутри повеяло сырым воздухом, холодом и пылью — застоявшейся, тревожной, как бывает в комнатах, куда никто не входил десятки лет. — Охренеть… — выдохнул Рома. — Это не вентиляция. Это проход. — Он уходит внутрь стены, — прошептала Вика. — Но куда? — Главное, не в ад, — пробурчал Артём, хотя сам уже склонялся к мысли, что это слишком похоже на вход в подземелье. И тут — шаги. Голоса. Быстрые. Резкие. Из коридора. — Кто-то идёт, — прошептала Даша. — Учителя. — Всё. Решено, — кивнула Оливия. — Мы заходим. Она первой шагнула в открытый проём. Следом Даша, потом Вика, затем Рома, который успел только пробормотать: «С меня хватит — я официально больше не шучу». Артём замкнул цепочку, бросив последний взгляд в сторону двери.  Когда в библиотеку вошли Крылова и Поляков, пространство снова стало прежним: ровные ряды книг, мягкий свет бра, порядок, нарушенный только отсутствием ведра и пыли. Камин — открытый, как всегда. Никто бы не догадался, что в его сердце прячется проход. Слов из коридора было не разобрать. Только интонации — и топот туфель по дереву. А за стенкой, в темноте, затаились пятеро. Сердца их колотились в унисон. Но никто не шелохнулся. Тайна библиотечного камина была раскрыта. И уже не подлежала закрытию.