К тебе вернется моя боль

Красные лампы, словно бешеные зрачки, мигнули над дверями, наполняя тишину тревожным светом. С потолка посыпались редкие хлопья искусственного дыма — кто-то внизу уже спешил отключить задымитель, но дело было сделано. В комнате Вадима, Оливия, застёгивая рубашку и поправляя волосы у зеркала, вздрогнула и тут же повернулась к нему: — Это… пожар? — голос выдал испуг, хотя она старалась казаться спокойной. — Или хорошая инсценировка, — Вадим уже подходил к двери, бросив взгляд в окно. — В любом случае, выходим. Сейчас такой хаос, что никто и не подумает задать вопросы. Он задержался на секунду, глядя ей в глаза, и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Они вышли в коридор и растворились в беспорядочном потоке людей, бегущих к выходу. Тем временем на втором этаже, ближе к крылу преподавателей, собрались Даша, Вика, Рома, Максим, Алексей и Андрей. Они жались к стене, переговариваясь шёпотом, но в глазах горели азарт и тревога. — Получилось! — выдохнул Рома. — Тост выдал такое дымовое, что сама сигналка взвыла! — Ну и где Оливия? — вдруг спросил Андрей, осматриваясь и поджав губы. — Она… — начала Даша, но не успела договорить. — Когда я проснулась, её в комнате не было, — вмешалась Вика, скрестив руки. — Вообще, она в последнее время часто пропадает ночами. Прямо каждый день куда-то уходит. — Вика… — процедила сквозь зубы Даша, бросив на неё косой взгляд, но уже было поздно. Андрей нахмурился, посмотрел на обеих девушек пристально. — Она просто плохо спит, — быстро добавила Даша, с отчаянной попыткой вернуть разговор в безопасное русло. — Сны, тревоги, ты же знаешь, как у неё бывает. — Ага, — протянул Андрей. — Ну ладно. Раз никого нет — валим? Где ключ? — Тут, — ухмыльнулся Максим, извлекая из заднего кармана массивную связку и поднимая её вверх, словно трофей. — Почувствуйте себя агентами ЦРУ. — Отлично! — шепнул Алексей. — Быстро, пока никто не пришёл. Они юркнули в комнату нового математика, осторожно прикрыв за собой дверь. Внутри пахло деревом и пылью, в воздухе висело ощущение чего-то... неправильного. — Шкаф под подоконником, — шепнула Вика. — Там замок. — Андрей! — резко бросила Даша, — Кольцо давай, быстро. Парень снял кольцо, передал подруге. Та мгновенно вставила его в замок, повернула — и услышала характерный щелчок. Дверца открылась с тугим скрипом. — Есть, — прошептала она и потянулась внутрь. — Вот, документы. Медицинские. Карточки. — Давай, — Алексей взял верхнюю папку, начал быстро листать. — Потапенко Виктор... двадцать килограммов… Резус — отрицательный… — А вот фамилии девочек! — подала голос Даша. — Те, что были в списках! У них у всех высокий IQ. — Так это он вёл учёт? — тихо удивилась Вика. — Но зачем? — Смотрите, — сказала Даша, вытаскивая старую плёнку. — Что это? — Старый формат, — хмуро заметил Максим. — Проектор нужен. Я видел один, наверху, на чердаке. — Вы с ума сошли? — зашипел Рома. — Сейчас сюда сбегутся! Сигналка-то замолкла! — На чердак. Живо, — решительно сказал Андрей. — Через шкаф. Сквозь узкий лаз они поднялись на чердак. Пыльный, затхлый, но защищённый от лишних глаз. Максим на удивление быстро нашёл проектор, вкатил его ближе к полу, присоединил провод к розетке, и вскоре свет тускло окрасил часть стены. — Ну, поехали, — пробормотал он, нажимая кнопку. Кадры замелькали. Сначала — пустой коридор, детские голоса, шум. Потом — операционная. Простая, с железной кушеткой, медицинскими лампами. Девочка. Лежит без движения. Но глаза открыты. — Боже… — прошептала Вика. — Они её… режут, — прошептал Рома. — Без… без наркоза?! — Смотрите! — Даша подалась ближе. — Она в сознании! — Это не может быть, — мотнула головой Вика. — Они бы не выжили. Это невозможно. — Она не спит, — подтвердил Максим, сжав кулаки. — Она двигает пальцами. Это не наркоз. — Жесть какая-то, — пробормотал Алексей, побледнев. — Это как бойня. Как будто детей препарируют…Что… происходило в этом проклятом детдоме? Никто не ответил. Кадры шли дальше. Медики в масках. Девочки и мальчики, прикованные к столу. Схемы. Таблицы. Инъекции. Психологические тесты. А потом — пауза. На экране замерла стоп-кадр: фотография группы детей. «— Мы не знаем, что это», — сказала Даша. — Но, чёрт побери… теперь точно должны выяснить. И за окном снова завыла тревога. Но уже не пожарная. Это уже был страх. Реальный. Глубокий. И слишком близкий.

***

Урок физкультуры проходил на улице — лыжи, свежий морозный воздух, густые облака пара изо рта, звонкое скольжение по обледенелой поверхности. На фоне заснеженного поля у школьной спортплощадки ребята выглядели как разрозненные фигурки из настольной игры. Кто-то уже стоял с лыжами у сугроба, кто-то копался с креплениями, кто-то спорил о длине трассы. Вадим Уваров, привычно хмурый и с видом разведчика перед походом, вычерчивал маршрут трассы на снегу кончиком палки. Оливия, опершись плечом на дерево, натягивала перчатки. К ней подошёл Андрей, с лыжами под мышкой, с подозрением оглядел сестру. — Где ты была утром? — спросил он, глядя исподлобья. — Мы тебя не видели. Оливия вздрогнула почти незаметно, но этого хватило, чтобы Андрей нахмурился. Она выпрямилась, поправила ворот куртки. — Я.… была в душевой, — ответила тихо. — Когда сработала пожарная сигнализация, какие-то девочки затолкали меня в общий поток. Всё было суматошно, я не успела никого из вас найти. Прости. Андрей молча кивнул. Он не поверил. Но не стал спорить. Просто отвернулся. И в этот момент раздался резкий шум и суета у ворот. Все, кто стоял ближе к забору, обернулись. — Эй… Что там? — крикнул Рома, прищурившись. — Это… журналисты? — удивлённо протянула Вика. — Они что, в Логос заявились? У ворот действительно толпились люди с камерами, микрофонами и шарфами, наброшенными на лица. Двое охранников из школы пытались их сдерживать, но пресса уже пробивалась вперёд, яростно махая удостоверениями. — Дарья! Можно один вопрос? — крикнул кто-то с камерой. Даша, поправляя лыжную шапку, с недоумением указала на себя: — Я?.. А почему я? — Как вы можете прокомментировать произошедшее с вашей матерью? — резко спросил другой репортёр. Сначала это прозвучало как бред. Нелепый розыгрыш. Но что-то в голосе журналиста было слишком серьёзным. Оливия сразу посмотрела на Дашу. Та, ещё не понимая, только моргала, удивлённо приоткрыв рот. — Мама? — Даша сделала шаг вперёд, — Подождите… Что с ней? Журналисты почти перекрыли проход охране. — Сегодня утром её госпитализировали с подозрением на инсульт! Дарья, скажите, ваша мама жива? — Что? — Даша выдохнула, и голос у неё дрогнул. — Что вы сказали?! Мама?! МАМА?! Она сделала шаг, но её тут же схватили Рома и Андрей, не давая прорваться через забор. Даша, как в истерике, стала вырываться. — Отпустите! Я хочу знать, что происходит! Да что они сказали?! — Она повернулась к друзьям, глаза горели от ужаса. — Говорите мне! Что они сказали?! Оливия уже собиралась вмешаться, как рядом возник Уваров. Он встал между толпой и учениками, голос его звучал жёстко и властно: — Прекратить съёмку. Покиньте территорию школы. Вы мешаете учебному процессу. Последнее предупреждение. Пока он оттеснял прессу, Оливия обернулась к нему. Их взгляды встретились. — Уведи её, — тихо сказал Вадим. — Урок можешь не отрабатывать. Я прикрою. И не волнуйся — я с этим разберусь. Оливия кивнула, не в силах сразу найти слов. — Спасибо, — прошептала она. Глубоко. Искренне. Она осторожно взяла Дашу за локоть: — Пошли. Идём. Мы узнаем всё. Но не здесь. Даша, будто опомнившись, приникла к ней, и они вдвоём ушли прочь, оставляя позади и снег, и лыжи, и осатаневшую прессу. В комнате девочек было тепло. Слишком тепло, после улицы. Даша, дрожащая, с красными глазами, сидела на кровати. Оливия сняла с неё куртку, усадила рядом, держа за плечи. На лице Даши застыла смесь ужаса и отрицания. — Всё будет хорошо. Услышишь? Сначала — узнаем всё точно. А потом уже будем переживать. Дверь скрипнула. В комнату вошли Виктор Николаевич и Елена Сергеевна. Молчаливые, встревоженные, они переглянулись и сели, напротив. — Даша, — тихо сказал Виктор, — тебе нужно позвонить маме. Прямо сейчас. Даша молча достала телефон, дрожащими пальцами нашла нужный контакт и прижала аппарат к уху. Комната наполнилась тишиной. Слёзы катились по её щекам, но она говорила — дрожащим голосом, из последних сил стараясь быть спокойной. — Алло... Мама?.. Это я. Хорошо. Да. Всё, я… Я успокоилась. Всё, я… Я больше не буду плакать. Я ещё позвоню, да? Всё… ты молодец... Она опустила телефон и прижала его к груди. Плечи вздрагивали, но слёз больше не было. Только тишина. Оливия обняла её, поглаживая по спине. — Она жива, — прошептала та. — Слышишь? Она жива. Виктор встал и подошёл ближе. — Как она себя чувствует? — Лучше… — прошептала Даша. — Но она в больнице. Пока не отпускают. — Значит, всё уже позади, — улыбнулся он. — Самое страшное — позади. Ты молодец. Слышишь? Только, пожалуйста, будь готова, что теперь про неё начнут писать. Всякую чушь. Не читай. И не слушай никого. Главное — она выздоравливает. Даша кивнула. Оливия держала её крепче. — Всё будет хорошо, — прошептала она. — Мы справимся. Вместе. Виктор и Елена, обменявшись взглядами, тихо вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь. И комната погрузилась в ту самую тишину, в которой не страшно плакать.

***

Даша, наконец, уснула. Лицо её оставалось напряжённым даже во сне, брови слегка нахмурены, губы поджаты. Оливия сидела рядом, не отрывая взгляда от подруги, поглаживая её по плечу лёгкими движениями. Когда дыхание Даши стало ровнее, Оливия с усилием поднялась с кровати, в последний раз поправила на ней плед. В коридоре послышались тихие шаги. Она обернулась — в дверном проёме стоял Максим. В этот раз без своих фирменных шуточек, без насмешливой искорки в глазах. Только осторожность и какая-то непривычная, затаённая вина во всём его виде. Он застыл, словно не был уверен, имеет ли право войти. Оливия подошла к нему, мягко толкнула дверь, чтобы закрыть от света коридора, и встала совсем рядом, между ним и тишиной комнаты. Она на секунду посмотрела на спящую Дашу — на распущенные волосы, растрёпанный плед, стиснутые в кулачки пальцы — а потом перевела взгляд на Максима. Тот смотрел туда же, не мигая. Оливия молча положила руку ему на плечо. Легко, как будто боялась потревожить. — Она нуждается в тебе, — шепнула она. — Просто побудь рядом. Не надо слов, не надо объяснений. Просто... посиди с ней. Чтобы, если она проснётся — знала, что ты здесь. Максим лишь кивнул. Нехотя, медленно. Губы его сжались в тонкую линию, глаза блеснули от сдержанных эмоций. Он шагнул внутрь комнаты, но, когда Оливия уже собиралась уйти, его ладонь неожиданно схватила её за запястье. — Подожди, — почти неслышно прошептал он. Оливия замерла, обернулась. Максим смотрел на неё с выражением, которого она не видела давно. Без вызова, без поддёвки. Почти по-детски искренне. — Спасибо, — сказал он глухо. — И прости... за всё. За те моменты, когда я был мудаком. За то, что не сразу понял, что ты — из немногих, кто правда рядом. Кто остался. Кто не отвернулся, даже когда было совсем... хреново. Он отвёл глаза, словно боялся, что сломается, если продолжит. — Спасибо, что рядом с Дашей. Я не умею, как ты. Но ты… держишь нас всех. Оливия мягко сжала его руку. — Я просто делаю то, что должна, — прошептала она. — Потому что вы — мои близкие люди. Потому что, если бы всё было наоборот, ты бы тоже не ушёл. Я верю в это. И она отпустила его ладонь. Улыбнулась — тихо, почти с болью, но по-настоящему. И вышла из комнаты, оставив Максима рядом с Дашей. Он сел на край её кровати, не сказав больше ни слова. Просто был рядом. И впервые за долгое время — это было достаточно. Оливия вышла из комнаты Даши и тихо прикрыла за собой дверь, обернувшись ещё раз, словно проверяя, что всё в порядке. Её плечи были напряжены, взгляд — уставшим. Но она уже готова была идти дальше — до того самого момента, пока из-за поворота не донёсся голос Самойловой. «— …я вообще не понимаю, чего все носятся с этой Светланой Старковой», — говорила Юлия с хохотом. — Ни кожи, ни рожи. Подтяжек столько, что пупок на лоб налезет. И в каждом интервью трясёт своим силиконом, как будто это спасёт ей карьеру. Ну? С ней сидела Света Тимофеева. Она прыснула в ладонь, потом уже тихо спросила: — А ты слышала? Говорят, у неё передоз был. Ну, типа, на фоне стресса. С кокаином. Она же на нём живёт, по слухам. — Я читала, что у неё СПИД, — отозвалась Самойлова и усмехнулась. — Может, у Дашки тоже? У них же родственные связи — морально и генетически. Оливия сначала замерла на месте. Но потом — сорвалась с места почти инстинктивно. В два шага пересекла поворот и оказалась перед девушками, сидевшими на подоконнике. Её голос прозвучал резко, будто удар плетью: — Ты. Встала. Юлия не шелохнулась. Только приподняла бровь и с ленцой скользнула по Оливии взглядом: — Слушай, может, ты не заметила, но это общий коридор. — Я сказала: ВСТАЛА! — рявкнула Оливия, делая шаг ближе. Света Тимофеева резко съёжилась и прижалась спиной к стене, словно вжавшись в тень. Самойлова же, наоборот, демонстративно зевнула. — Нервы шалят, да? Может, у тебя, как у подружки — наследственное? Оливия стиснула кулаки. В висках стучало. Её голос сорвался почти на крик: — Ты вообще понимаешь, что ты несёшь? Ты хоть раз в жизни слышала о слове "совесть"? — Может, ты ещё и ударишь? — сладко потянулась Самойлова. — Или ты только лай собачий умеешь изображать? — Поверь, — прошипела Оливия, — если бы это дало шанс вправить тебе мозги, я бы давно сделала это. С треском. Тишина в коридоре дрожала, как натянутая струна. Света Тимофеева старалась не дышать, а Самойлова поднялась с подоконника — дерзко, с вызовом. И тут, словно по команде судьбы, из-за угла появился Вадим. Он шел быстрым шагом, хмурый, и его голос прозвучал, как разряд грома: — Что тут происходит? Оливия резко обернулась, тяжело дыша, пытаясь сдержать пульс. Она шагнула в сторону и, переводя взгляд на Вадима, ответила ровно, но напряжённо: — Ничего, Вадим Юрьевич. Просто кому-то давно пора напомнить, как пользоваться мозгом. Если он, конечно, есть. Юлия хмыкнула, но Уваров перевёл на неё холодный взгляд. Его лицо было абсолютно спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось давление. — Самойлова. Тимофеева. Уроки ещё никто не отменял. Немедленно — по комнатам или в учебный зал. Без сцен. Без цирка. — Уже уходим, — протянула Юля с ехидцей. — Всего доброго, Оливия. Постарайся не упасть от собственной злости. И они растворились в коридоре, оставляя после себя только запах дешёвых духов и вязкое послевкусие скандала. Оливия стояла, дыша неровно. Лицо горело. Она уже собиралась уйти, но Вадим подошёл ближе, и в его голосе проскользнула ироничная мягкость: — Не думал, что моя девушка может быть такой дерзкой. Даже... горячей. Это неожиданно. И, знаешь, мне это нравится. Оливия посмотрела на него исподлобья, всё ещё напряжённая: — Это ты ещё не видел меня в полную силу. Я тебя ещё удивлю. Вадим усмехнулся, шагнул ближе. Их разделяло не больше полуметра. Он на секунду оглянулся — коридор был пуст. — Буду ждать, — тихо сказал он. А потом, неожиданно быстро, обхватил её за талию и прижал к себе на мгновение — лишь чтобы оставить лёгкий, тёплый, быстрый поцелуй на губах. Едва заметный. Лёгкий как искра. Но обжигающий. Оливия даже не успела отреагировать — он уже развернулся и ушёл, скрывшись в повороте. Она осталась стоять одна, ошарашенная, прижимая пальцы к губам, и с сердцем, бешено стучащим в груди. — Идиот, — пробормотала она, но с улыбкой, в которой было всё: злость, растерянность… и нежность.

***

В коридоре царила тишина. Только слабое гудение ламп за дверями кабинетов и далёкие звуки ветра за окном напоминали, что школа ещё жива. Оливия осторожно выглянула из-за двери, ещё раз осмотрела пустынный холл и бесшумно выскользнула из комнаты. На ней было приталенное чёрное платье, подчёркивающее каждый изгиб её тела — наряд, который она выбрала не случайно. Она двигалась почти бесшумно, будто тень, растворяясь в полумраке. Учительское крыло было на удивление безмолвным, будто само время в нём замерло. Не постучав, она аккуратно нажала на ручку и приоткрыла дверь. Внутри, при тусклом свете настольной лампы, Вадим сидел за столом, заполняя какие-то бумаги. Он поднял взгляд, и его лицо на мгновение выразило искреннее удивление. Но вскоре уголки губ дрогнули — в глазах вспыхнул узнаваемый огонёк. — Впечатляюще, — сказал он негромко, но голос прозвучал особенно низко, почти с хрипотцой. — Тебе невероятно идёт это платье. Оливия нервно провела ладонью по бедру, но быстро взяла себя в руки. Подошла ближе. Не отворачиваясь и не колеблясь, остановилась вплотную перед Вадимом и, встретив его взгляд, потянулась к нему и поцеловала. Он замер — не потому что не хотел, а потому что впервые она сделала шаг первой. Привыкший контролировать, Вадим на миг потерял ориентацию в происходящем. Но уже через долю секунды ответил на поцелуй, крепко прижав её к себе. Оливия не отстранилась. Наоборот — шагнула вперёд, заставляя его отступать, пока не упёрся ногами в край кровати. Он сел, и она сразу же устроилась сверху, оказавшись на его коленях, положив ладони на его грудь и продолжая целовать его с растущей страстью. — Ты сегодня... — выдохнул он с хрипотцой, с трудом отрываясь от её губ. — Я не ожидал от тебя такого. — Я же обещала, что удивлю, — ответила она тихо, с едва заметной улыбкой. — И это ещё не все сюрпризы на сегодня. Она взяла его руки и медленно опустила их на свои бёдра — чуть выше. Вадим ощутил, что ткани под пальцами становится меньше, чем он ожидал. Намного меньше. Он сдержанно выдохнул сквозь зубы: — Оливия... — Я и сама не думала, что когда-нибудь буду такой, — прошептала она. — Но с тобой… всё иначе. С тобой мне хочется быть настоящей. Свободной. Пальцы Вадима задержались на её коже — касание было тёплым, но не торопливым, будто он хотел запомнить каждый миллиметр, прочитать её молчаливое послание. Его дыхание сбилось, а взгляд стал глубоким, цепким, почти проникающим под кожу. Оливия смотрела на него снизу-вверх, и в её глазах отражалась смесь смелости и тревожного трепета — она действительно не узнавала себя в эту минуту. Это не было игрой, не было попыткой соблазнить ради внимания. Она чувствовала — каждое движение, каждое прикосновение сейчас имеет вес. Настоящий. Как будто все маски, которые они носили днём — учитель и ученица, взрослый и подросток, — сейчас растаяли. — Ты уверена? — спросил он едва слышно, и в его голосе не было уже ни капли прежнего превосходства или насмешки. Только искренность. Тонкая дрожащая грань между желанием и заботой. — Уверена, — прошептала она, прижимаясь лбом к его. — Я никогда не была в чём-то так уверена. Он положил ладонь ей на щёку, будто опасался, что она исчезнет, если он моргнёт. Его пальцы ласково скользнули по её коже — медленно, почти почтительно. И этот жест тронул её куда сильнее, чем любой поцелуй. Она закрыла глаза и снова потянулась к его губам — поцелуй стал тише, мягче, медленнее. Он больше не был стремительным. Это было не про страсть — это было про доверие. Про «разрешаю тебе видеть меня такой». Вадим провёл рукой по её спине, притянув ближе, прижавшись щекой к её плечу. Он не говорил ничего — просто слушал, как её дыхание сбивается, как быстро стучит сердце. Они оба молчали, зная, что момент не нуждается в словах. И в этой тишине было больше близости, чем в любой буре.

***

Утро выдалось тихим, даже слишком. Солнце пробивалось сквозь верхушки елей, отбрасывая длинные тени на заснеженные дорожки. Ребята — Оливия, Даша, Вика, Рома, Максим, Андрей и Алексей — брели по территории школы, вяло переговариваясь и отряхивая варежками снег с веток. — Как думаете, нам вообще когда-нибудь дадут нормально отдохнуть? — зевнул Рома. — Просто день без шоков и с открученными мозгами. Хочу в такую реальность. — Наивный, — пробурчал Максим. — Мы в "Логосе", Ромыч. Тут даже кашель у кого-то — уже пролог к детективу. Но продолжить шутки никто не успел. К ним уверенной походкой направлялась женщина — лет сорока пяти, в строгом пальто, с жёстким взглядом и папкой под мышкой. Ступала, будто была хозяйкой не только этого двора, но и всего города. — Скажите, а кто из вас Дарья Старкова? — сухо произнесла она, окинув их всех цепким взглядом. Дарья вздрогнула, но, сжав плечи, сделала шаг вперёд. — Вы зря приехали. Я с журналистами не общаюсь, — проговорила она с каменным лицом. — Как вы там говорите? Без комментариев? Так вот — без комментариев. — Это ты опубликовала фотографию? — женщина игнорировала тон Даши. — Здесь указан твой номер телефона. Оливия мгновенно поняла, что подруга не справляется. Она сделала шаг вперёд, встала рядом. — Допустим, мы это сделали. И что? — в голосе Оливии не дрогнуло ни нотки страха. Женщина достала из папки отпечатанный лист. — Вы нарушили федеральный закон № 231, часть четвёртая Гражданского кодекса Российской Федерации. Статья 152.1 — о защите изображения гражданина. Любая публикация фотографии без согласия — незаконна. Рома, прищурившись, наклонился ближе: — Чего-чего? — Статья сто пятьдесят вторая, — повторила женщина терпеливо. — Согласие должно быть официально оформлено. — А если у нас есть разрешение от той девочки? — вскинул бровь Максим, немного дерзко. Женщина на секунду замолчала, а потом сказала то, от чего всё словно застыло: — Нет. Потому что эта девочка — я. Тишина была такой гулкой, будто кто-то выключил звук во всём мире. Все семеро одновременно уставились на неё. Даже ветер как будто на секунду замер. — Нам лучше пойти в библиотеку, — хрипло выдавила Оливия. — Там... объясним. Всё. «— Вы хотите сказать», — говорила Савкина, стоя у окна библиотеки, — что в этой школе убили учителя... и пятерых учеников? — Говорите тише, — нервно шикнула Оливия, оборачиваясь. — Нас могут услышать. — Шестерых, — глухо поправил Рома. — Нашего друга Тёму Калинина убили месяц назад в лесу. Женщина непонимающе покачала головой, приподнимая брови: — Подождите… вы серьёзно считаете, что всё это правда? Это звучит… абсурдно. — Да, — твёрдо ответила Оливия. — Но это правда. Мы нашли документы, фото, видео. Людей, которых больше нет. И вы были одной из них. — Я? — Савкина вскинула брови. — Одной из кого? — Девочек из списка, — вмешалась Даша. — Девочек с высоким IQ. Вас удочерили. Вы жили здесь, в детдоме. — Это какая-то ошибка, — отрезала женщина. — Я никогда в жизни не была в этом здании. Вы что, решили поиграть в детективов? — Но ваша фотография в альбоме, — тихо возразила Вика, доставая ту самую страницу. — Это вы. Вас зовут Валентина Спиридонова. — Нет, — мотнула головой женщина. — Нет, нет… Я никогда… Она отступила на шаг, взгляд метался, пока вдруг не остановился. У стены, на кожаном диване, сидела Надя — задумчивая, с книгой в руках, даже не подозревающая, что на неё кто-то смотрит. — Это… — выдохнула Савкина, будто в горле застрял воздух. — Это Ира? «— Это Надя», — сказал Андрей, подходя. — Моя сестра. Но она… она как две капли воды похожа на фото из альбома. — Это невозможно… — прошептала женщина. — Я… у меня было совсем другое детство. Меня воспитывали… — Вы уверены? — тихо спросила Оливия. — А если это вам только рассказали? Савкина снова посмотрела на Надю. Затем медленно обернулась к ним. — Расскажите всё. С самого начала. Оливия порылась в папке, лежащей на библиотечном столе, и достала пожелтевшие бумаги. Подойдя ближе к Савкиной, она аккуратно развернула один из листов и положила его перед женщиной. — Вот. Вас удочерили, и вам поменяли фамилию. Смотрите сами — здесь указано: Валя Спиридоновна, дата рождения совпадает. Место тоже. Детдом № 8. Савкина взяла бумагу с лёгким дрожанием в пальцах. Внимательно вчиталась. Брови её сдвинулись, подбородок чуть задрожал. — Не так легко, — тихо произнесла она, — через столько лет узнать, что ты не родная дочь своих родителей. Что всё, во что ты верила, — не твоя жизнь, а чья-то чужая версия для тебя. — Мы понимаем, — вмешался Андрей, доставая ещё один документ. Он разложил перед ней сразу несколько листов. — Мы нашли старые архивы. В них указано, что у вас, у Иры Исаевой, Ани Семеновой и Светы Остапенко был очень высокий IQ. И… вот здесь. Чёрным по белому: умерли в 1979 году. Все четверо. Хотя вы сейчас — вот вы — стоите перед нами. Савкина потрясённо прикрыла рот рукой. — Зачем… зачем выдали нас за мёртвых? Зачем им это было нужно? — Вот и мы пытаемся это понять, — ответила Даша. — Мы почти всё собирали сами. Никто, кроме нас, не знает. — А кто вообще в курсе? — настороженно спросила Савкина, опуская бумаги. В её голосе прозвучал страх — не за себя, а за них. — Никто, — твёрдо ответила Даша. — Только мы. И... Иван Савельевич Чаев, наш историк. Он знал больше всех. Но его убили. Савкина прижала пальцы к виску, проглотив воздух: — Убили? — Да, — подтвердила Оливия. — Он знал слишком много. Но перед смертью успел оставить нам подсказки. Предупредил: здесь никому нельзя доверять. Ни директору, ни учителям. Даже тем, кто кажется безобидным. Мы всё делаем втайне. — Какие у вас доказательства? — чуть осевшим голосом спросила Савкина. — Я должна понимать, во что ввязываюсь. У вас есть что-то конкретное? — У нас есть ММС, — ответила Оливия. — Оно было в телефоне Тёмы Калинина. Там видно, как на него напали в лесу. Видно лицо одного из тех, кто это сделал. — А ещё, — продолжила Даша, глядя на неё в упор, — Иван Савельевич хранил документы, старые списки, медицинские карточки. Там есть почти всё — имена, диагнозы, эксперименты. Мы нашли их вместе. Это лаборатория. — И самое главное, — добавил Алексей, — мы можем показать вам то место. Где мы нашли тело Ивана Савельевича. И… ещё кое-что. — Вы… вы что, нашли тела? — Савкина побледнела. — Да, — тихо сказал Андрей. — В подземелье. Мы случайно вышли на секретный ход. Там, за камином в библиотеке. Он обернулся и, убедившись, что рядом никого нет, подошёл к камину и нажал на едва заметный выступ. С щелчком, словно вздохнув, в стене открылась узкая створка. За ней — холодный, чёрный проход. Савкина шагнула ближе, заглянула внутрь — и застыла. «— Я… я помню это место», — сказала она почти шёпотом. — И этот коридор. Я… была здесь. Когда-то. Там… есть ещё одна комната. Она странная. Вся белая. Похожа на операционную. Она на секунду прижала руку к животу. — У меня есть шрам. Родители сказали, что это аппендицит. Но я.… я ведь даже не помню, как была в больнице. Только проснулась — и всё. Боль. Боль и белый потолок. — А ещё они вам не говорили, что вы не их дочь, — едко заметила Оливия. — Оливия, хватит, — мягко одёрнула её Даша. — Не сейчас. — Мы сегодня утром нашли старую плёнку, — быстро вставил Алексей. — На чердаке. Там… там детям делают какие-то операции. Без наркоза. На пленке видно всё. Кровь, лица. Их крики. — Им… вырезают что-то, — прошептала Вика, побледнев. — Мы думаем, внутренности. Печень, почки. А потом… записывают. Медицинские эксперименты. Им всё равно, кто перед ними — ребёнок или подопытный кролик. — Все дети в этом здании были сиротами, — добавила Оливия. — Они исчезали, и никто их не искал. Потому что никто не знал, что они вообще здесь были. Никто. Их делали мёртвыми заранее. Как и вас. Савкина резко закрыла папку с документами, лицо её было напряжённым, но собранным, голос — деловитым и решительным: — Я немедленно дам этому делу ход. Нужно срочно начинать расследование, пока никто другой не пострадал. Ни минуты больше тянуть нельзя. Оливия, стоявшая чуть позади, чуть приподняла брови, а затем, понизив голос, спросила с тревогой: — Подождите… а нам теперь что делать? Савкина обернулась к ней, и в её взгляде впервые за всё время появилась мягкость. Она говорила спокойно, но твёрдо: — Ничего. Вы уже сделали больше, чем могли. Теперь ваша задача — ждать. Когда придёт время, вас вызовут для дачи официальных показаний. И не беспокойтесь. Вам обеспечат надёжную защиту. Я сама прослежу за этим. Где находится кабинет директора? — В холле, — быстро ответила Даша. — Елена Сергеевна Крылова. Мы всё спрятали — документы, фотографии, киноплёнку, телефон с ММС — на чердаке, за старым шкафом. Там, где раньше был проектор. Савкина кивнула. — Отлично. Принесите всё туда. Я буду ждать вас в директорском кабинете. Она развернулась и, не теряя ни секунды, вышла из библиотеки быстрым, уверенным шагом. За её спиной повисла тишина, нарушаемая только еле слышным скрипом половиц. Рома, всё это время стоявший, прислонившись к стеллажу, выдохнул, почесал затылок и с полу доверительным восхищением покачал головой: — Вот женщина, а… Я б с ней даже в разведку пошёл. — Господи… — прошептала Оливия, будто не веря происходящему. — Неужели этот кошмар действительно закончится? Вика чуть улыбнулась, но взгляд её всё ещё был настороженным. — Или только начнётся, — пробормотала она, но тут же получила лёгкий локоть от Даши. — Так, — оживлённо сказала Оливия, словно вновь обрела силы, — Каверин сейчас на уроке. Ключ от комнаты Савельича у нас. Пойдёмте. Надо всё достать, пока не поздно. — Я возьму документы, — подхватила Даша. — А я прикрою, если кто пойдёт по коридору, — добавил Рома. — Только давайте побыстрее. Ребята переглянулись, как отряд, готовый к финальному рывку. Оливия первой направилась к двери. За ней — остальные. Они двигались быстро, почти не разговаривая, в их шаге чувствовалась решимость. Но где-то в груди у каждого теплилась надежда: может, это действительно конец. Или хотя бы начало конца.

***

Серый свет сочился сквозь грязные чердачные окна, ложась тусклыми пятнами на старые коробки и деревянные балки. Воздух был затхлым, пыль оседала на волосы, в горле першило. Ребята уже не впервые перерывали этот чердак, но сегодня — всё было иначе. Странно пусто. — Здесь ничего нет, — тихо сказал Рома, опускаясь на корточки у последнего ящика. — Всё... чисто. Даже той коробки с киноплёнкой больше нет. — И документов нет, — подала голос Вика, вытирая пыль с ладоней. — Ни списка, ни фото, ни карточек. Всё исчезло. — Они всё забрали! — раздражённо воскликнул Алексей, ударив по пустой коробке. — Вообще ничего не осталось. Наступила гробовая тишина. Лишь доносившийся издали звон школьного колокола напоминал, что время идёт. Урок подходил к концу. — Так и знал, — мрачно выдохнул Андрей, поднимаясь. — Ладно. Уходим. Они спустились вниз, в полутёмный коридор. Под ногами скрипели ступени, и казалось, что стены сжимались вокруг, давя непониманием и тревогой. Как только ребята вышли на первый этаж, прямо навстречу им по лестнице спускались Крылова и Виктор Николаевич. Крылова что-то тихо говорила, пока не услышала, как её зовут: — Елена Сергеевна! — резко выкрикнула Даша, опережая остальных. — Елена Сергеевна, можно на минутку? Крылова остановилась на несколько ступеней выше и, слегка удивлённо, посмотрела на них сверху вниз: — Да, Даша? Что-то случилось? — А где Валентина Дмитриевна? — задала Даша прямо. — Какая Валентина Дмитриевна? — Крылова слегка нахмурилась. В голосе прозвучала полная неосведомлённость. — Судья. Савкина Валентина Дмитриевна, — уточнила Даша, делая шаг ближе. — Она сегодня была в школе, говорила с нами. Сказала, что встретится с вами и попросила нас отнести к вам документы. Она была здесь… всего час назад. Крылова на секунду растерялась. А потом слабо улыбнулась: — Я ни с кем не разговаривала. Ни с какой Савкиной. Все обменялись встревоженными взглядами. Оливия чуть заметно покачала головой, как будто что-то не складывалось. Но прежде чем кто-то успел задать ещё вопрос, вмешался Виктор Николаевич: — Лена, поехали? Мы опаздываем. Елена Сергеевна оглянулась на него, затем снова посмотрела на ребят и, как будто отмахиваясь от ситуации, сказала: — Да. Я скоро вернусь. И вы мне всё расскажете. Хорошо? — Хорошо, — почти в унисон кивнули все, но голос звучал глухо. Словно никто до конца не верил в происходящее. Когда взрослые ушли, группа осталась стоять посреди пустого холла, окутанного эхом и холодом. — Она что, просто исчезла? — прошептала Вика, озираясь по сторонам. — Или ей не дали с нами встретиться, — мрачно сказал Андрей. — Или она... изначально была частью этого, — пробормотал Рома. — Не может быть, — покачала головой Оливия. — Она узнала Надю. Она помнила ту комнату. Это не притворство. Барышников тихо выдохнул: — Кто-то узнал, что она была здесь. И быстро замёл все следы. И, похоже, мы теперь снова одни. Они молчали. Будто кто-то вновь сдвинул фигуры на шахматной доске, оставив их без подсказок. — Что дальше? — спросила Даша, всматриваясь в лица друзей. Оливия ответила первой, твёрдо: — Мы найдём её. Или тех, кто её остановил. И разберёмся. Мы не закончили.

***

В комнате было тихо. Максим сидел у окна, сгорбившись, с какой-то странной бумагой в руках. Когда Оливия вошла, он даже не повернулся. Только сжал лист чуть крепче. — Макс? — негромко позвала она. Он всё так же молчал. — Ты в порядке? — шагнула ближе. — Я могу сесть? Максим кивнул, и она присела на край кровати, напротив. Несколько секунд они просто молчали. Только лёгкий шум ветра за окном и дыхание, сбившееся от чего-то большего, чем просто усталость. — Что случилось? — наконец спросила Оливия. Максим медленно протянул ей бумагу. Пожелтевший документ. Смерть. Свидетельство о смерти. На имя: Максим Петрович Морозов. Дата — почти совпадающая с его собственной. — Это... — начала она, но он перебил: — Это настоящий Максим Морозов. Тот, кто родился у Петра и Валентины. Умер в девять месяцев. А я.… я не их сын, Лив. Я никто. Меня... купили. — Что? — прошептала она. Максим сжал челюсть, будто удерживал крик. — Это сказала моя дорогая двоюродная сестра. Она — единственная, кто вообще когда-то что-то замечал. Сказала, что моя мать... та, что типа растила меня... покончила с собой. Когда узнала, что её ребёнка купили. Знаешь почему меня продали? Он резко поднял на неё взгляд. В глазах — боль, которую не спрятать. — Потому что мои биологические родители были наркоманами. Им не хватало на дозу. И они продали меня, Лив. Прямо как вещь. Как ненужную вещь. За укол. Понимаешь? Оливия села ближе, но не перебивала. Он говорил — с глухой, почти обречённой яростью: — А Морозов... он просто купил. Их сын умер, и они нашли другого. Удобно, да? Один умер — заменили другим. Даже имя то же дали. Им всё равно, кто я. Главное — картинка. Чтобы семья была «полной». Он вдруг ударил кулаком по подоконнику. — Кто из них хуже, скажи? Те, кто меня продали? Или те, кто купили? Я даже не знаю, кто я, Лив. Вообще. Моя жизнь — враньё с первого дня. — Макс, — Оливия потянулась и взяла его за руку. — Пожалуйста… может быть, всё было не так. Может, они хотели... — Хотели? — сорвался он. — Хотели, что? Искупить вину? Построить из меня кого-то идеального, чтобы забыть настоящего сына? Он отвернулся, сжав кулаки. — Не смей их оправдывать. Ни их, ни тех, кто меня отдал. Нет причин продавать ребёнка. Ни одной. Ни проклятого «тяжёлого времени», ни «сложной судьбы». Ни-че-го. — Я не оправдываю, — тихо сказала она. — Я просто пытаюсь понять. И быть рядом. Макс, ты не виноват. Ни в их ошибках, ни в их боли. И ты не вещь. Никогда не был. Он посмотрел на неё. В глазах — почти мальчишеская уязвимость, редкая, болезненная. Как будто он всю жизнь ждал, что кто-то скажет это. — Почему ты вообще слушаешь это? — прошептал он. — После всего... Ты могла бы просто уйти. — Потому что ты мой друг, — просто ответила она. — И потому что мне не всё равно. Максим посмотрел в сторону, на окно, где мягкий свет луны отражался на стекле. — Иногда мне кажется, — сказал он после паузы, — что я даже жить не имел права. Что всё это… чужое. Оливия не дала ему договорить. Осторожно, но твёрдо обняла его, прижимая к себе. — Ты имеешь право. На всё. На жизнь. На боль. На злость. И на то, чтобы быть собой. Не тем, кем тебя пытались сделать. Он обнял её в ответ. Неуверенно, будто боялся сломать. И впервые за весь вечер просто закрыл глаза, позволяя себе быть слабым рядом с кем-то, кто не требовал, не осуждал — просто был рядом.