Выбор сердца

Кеноби не спал почти целую ночь, так хотелось ему поговорить с кем-то о своих подозрениях. Он увидел намного больше, чем сказал. То самое, что скрывалось в сознании бесчувственного Бонтери. Это требовало размышления, являясь полной переоценкой всего того, что он думал и подозревал прежде. Оби-Ван справедливо и не очень считал виноватой во всем Асоку, это несчастную девочку, брошенную всеми, оставшись один на один с тяжелыми обстоятельствами и враждебно настроенному к ней миру. А ведь и она, между прочим, могла что-то успеть рассмотреть, когда была в клинике. И подумав об этом один раз, мужчина уже не мог отделаться от этой мысли, а именно, желания рассказать о своих нынешних догадках именно Асоке. Она должна понять как никто иной. Промучившись еще немного в странно жаркой и неудобной кровати, Кеноби встал и не взирая на ранее утро, отправился прямиком к жилищу Асоки, но та долго не открывала. Только Оби-Ван просто толкнул дверь и она к его удивлению оказалась не заперта, а легко открылась, покорная его толчку. — Асока, прошу прощения за ранний визит, — вежливо заговорил мужчина — Пойми, важность информации, что я хотел сказать намного… Конец фразы застрял в горле при виде того, что предстало его глазам как только мужчина всмотрелся. Картина и правда была достойна кисти великого художника или камеры трэш-блоггера, смотря, какие именно эмоции нужно запечатлеть.

***

Асока не могла и предположить, что Оби-Ван посетит ее едва наступившим утром, да и вообще когда-либо еще. Очень уж неприязненные отношения были у них в последнее время. Но вышло как вышло. Однако, чтобы понять смущение девушки при виде наставника своего возлюбленного стоило вернуться на несколько часов назад, когда легкие вечерние сумерки начали плавно перетекать в густую темноту Корусантской ночи. Тогрута как раз закончила обрабатывать рану на лбу Скайуокера, которая к счастью оказалась не слишком серьезной. — Вот только, я боюсь, шрам может остаться, — честно предупредила Асока, смазав кровавую ссадину бактой и заклеила пластырем — Страшного особо ничего, рассечение мягких тканей, правда очень сильное, я сделала как смогла, но все равно может плохо зажить и тогда будет заметно. Энакина ее слова, казалось, совсем не смутили. Он улыбнулся едва заметно, посмотрел на Асоку долгим и невероятно теплым взглядом. Потом взял ее за руку и под неся к своим губам, несколько раз легко коснулся ими теплой кожи ладони. И после надолго задержал ее в своей руке. — Поверь, это совсем даже не плохо, — сказал он мягко и нежно — Если шрам останется, то я буду даже рад, ведь это будет лучшим напоминанием о том, что ты любишь меня, несмотря ни на что, ведь это правда? Асока не ответила и лишь молча смотрела на него. А через несколько секунд с неохотой высвободила свою ладонь и сказала как можно спокойнее: — Поздно уже, я не могу отпустить тебя в таком состоянии, оставайся здесь до утра, я разложу тебе кресло. Энакин прочитал в этих словах сомнение в его признании, в самой возможности их правдивости. То, что она и хотела бы поверить ему, но очень боится после всего, что произошло вновь совершить ошибку. И упомянув про кресло, дала понять, что ей нужно время и форсировать события пока не стоит. Скайуокер и не хотел этого сейчас, ему было просто хорошо с ней рядом, в обществе той, что любит и понимает, которой ничего не нужно объяснять, она все знает и так. Вот Асока уже расправила кресло и застелила чистым бельем. Потом предложила ему первым пойти в душ. Энакин воспользовался предложением, желая как можно скорее смыть этот тяжелый и неприятный день, а с ним вместе и прежнего себя. И с самого нового утра начать жить по-другому, неизвестно, правильно или нет, но то, что в соотвествии с велением сердца сомнению не подлежало. Теплые струи воды, смешанной с любимым гелем Асоки, с ароматом шилийских цветов, уносили в сливное отверстие все опрометчивые решения, все ошибочные поступки и ложные выводы. Стараясь не намочить пластырь на лбу, он тщательно вымыл голову. Полотенце Асока ему дала и вытираясь им, он прежде невольно поднес его к лицу и вдохнул аромат, исходящий от белой махровой ткани. Запах того самого геля, смешанный с каким-то другим, нежным и тонким, похожим на молоко и что-то сладкое, вроде ванили с карамелью. Энакин знал этот запах, любил вдыхать его, находясь рядом с любимой, прильнув лицом к ее плечу и проводя языком по нежной коже грудей. Невероятный, волнующий запах, способный одновременно разжечь пламя страсти и согреть душу мягким теплом вечного костра, что не погаснет никогда если только ты сам хочешь, чтоб он горел именно для тебя. И пока это так, костер не угаснет и ты всегда сможешь вернуться к нему и согревать усталую душу возле его огня. Скайуокер с большим нежеланием оторвался от полотенца и начал вытираться им, чтобы Асока не встревожилась его долгим отсутствием. И перед тем, как повесить полотенце на крючок, юноша вновь поднес его к носу и вдохнул. Запах изменился, теперь к первоначальному аромату примешался другой, более мужской и брутальный, похожий на кофе и пряности. Но ничуть не портил первоначального, а органично вписался в него, создав своеобразный и очень интересный букет, как ингредиенты фруктового коктейля, что и по отдельности вкусные, а при смешивании не теряют вкуса, а углубляют его благодаря соединению с другими. И как безумно, просто до боли в сердце, хотелось Скайуокеру прямо сейчас вернуться в комнату и соединить два аромата в единое целое, так, чтобы никогда больше не разделять потому, что аромат удачный, неповторимый и очень красивый, созданный специально для них обоих. Но нет, сейчас не время, Асока дала это понять. И повесив полотенце, Энакин надел трусы, еще немного влажные после стирки, пижамы здесь у него не было, придется выйти прямо так, не просить же Асоку отвернуться, это было бы глупо после того, что было у них прежде. И потом это даст понять, что Энакин не желает возвращения к этому, что было бы неправдой. Хотя и правдой не было. Но так или иначе, Скайуокер вышел из ванной и прошелся до кресла, с облегчением нырнув под одеяло. Асока на него к счастью не смотрела, читая что-то на датападе. Потом пошла в душ и она сама, отсутствовала недолго и когда вернулась, Скайуокер сделал вид, что уже спит. «Оно и к лучшему,» — подумала Асока, выключая свет и ложась в кровать. У нее не было сил разговаривать с Энакином на нейтральные темы, хотелось поговорить о них, но явно было не время, Скайуокеру сейчас ни до новых-старых отношений, у него только, что умерла жена и то, что он пришел сегодня к ней еще ни о чем не говорило. Просто ему было плохо, морально и физически, он искал утешения, возможности прижаться душой и знал, что у Асоки это всегда найдется. Именно для него, ведь Тано всегда говорила, что Энакин может расчитывать на ее помощь и поддержку в любой ситуации. Когда с Падме сошелся дала понять, что Энакин по-прежнему ее лучший друг. Вот и пришел именно как к другу. Асока сказала поэтому про кресло, чтобы Скайуокер знал - она не претендует на возобновление отношений, не собирается соблазнять и навязываться, оказала помощь и чисто по-дружески оставила ночевать. Разве друзья так не делают? Настоящие наоборот именно так и поступили бы на ее месте. И потому старательно делала вид, что читает, только бы не видеть Скайуокера, идущего перед ней почти обнаженным. Не вспоминать как и когда видела его таким прежде. Пошла в душ только убедившись, что он заснул. И все равно, выйдя не удержалась и сняла с крючка полотенце, чуть влажное от того, что им недавно пользовались. То самое, что она дала Энакину только, что. Асока поднесла его к носу и словно закрутилось все перед ее глазами возвращая в далекие дни когда их любовь была безмятежной, являясь не препятствием, а высшим даром для них обоих, счастьем и самой жизнью. Это запах, их общий аромат, симфония сильного чувства. Нет, не может оно умереть. Но и жить ему теперь не дадут спокойно. Это раньше, когда оно было свежим и чистым, не омраченным ссорами и разборками оно приносило радость, теперь же, после всех испытаний, неизвестно, каким стало и чего от него ждать в дальнейшем и стоит ли оно того. Так ничего и не решив, Асока вернулась в комнату, Энакин уже спал, но вот ей заснуть не удавалось. И ближе к полуночи это оказалось очень кстати. Когда именно в это время тогруту разбудил ужасный и леденящий душу крик.