На Азовском море

POV Дарен Дарену кажется, что из его лёгких выкачали воздух и ему нечем дышать. Точнее он пытается сделать вдох, но вокруг нет ни грамма кислорода. Это не обычная паника из-за замкнутого пространства, если придавить его к стене или к кровати. Это от картины, которая разворачивается вдалеке. Кубанов так привык закрывать глаза и не видеть того, что ему не хочется видеть, ещё бы: целый век вовремя опускать глаза и отворачиваться, чтобы не видеть чужие поцелуи и объятия. Видимо, он расслабился в последние десять лет, потому что его взгляд сейчас пойман на крючок, прикован к одной точки бытия, и хотя он может потерять сознание, если не сделает вдох в ближайшую минуту, но он не может спрятаться за успокоительной темнотой век. Улыбающийся Леша, который стоит, наклонившись в три гибели к маленькому Ейску, который задрал голову и смотрит на вверх восхищённо, будто увидел чёртово божество. Они только что обнялись и явно по инициативе Донского, а теперь огромная ладонь сжимает хрупкое плечо. Во взглядах друг на друга столько нежности: кажется Лёше ещё наклонится буквально на 10 сантиметров ниже… И тогда Кубанов не переживет. Умрет в тот же момент. Каждая деталь, сантиметр, в лучшем качестве самых дорогих телевизоров, вырезается на зрачке ножом, впечатывается в мозг ударом молота, это забывать придется месяцами, годами. Но для этого надо хотя бы сделать один чертов вдох, чтобы не задохнуться во всей злости, что клубится внутри, поднимаясь паром от раскаленного отчаянья. Сколько лет прошло. Сколько было сделано, чтобы заглушить все это. Иногда даже Дарену казалось, что у него все получилось. В счастливые редкие дни он мог взаимодействовать с Ростовом не испытывая ничего, кроме лёгкого удовлетворения, что все закончилось давным-давно, переболело, все кости, поломанные ещё в молодости, срослись, а ему поебать на Лёшу, себя, влюбленного в Лёшу, на того, кто с Лёшей. Все это его не касается, мимо него. Но бывали вот такие плохие дни, которые показывали, что ни черта он не справился, эта зависимость, считай болезнь, сидит в нем и ждёт слабины. Столько хочется сделать. Кубанские кулаки сжимаются. Просто разбросать вокруг себя стулья, привлекая внимание, заставляя их отпрыгнуть друг от друга, как они все делают в его присутствии. Будто реально скрываются, встречаются и уже скрывают только от него. Хоть накопленная злость выйдет вся наружу с ударами об пол и стены. Захотелось закричать, заставить легкие, которые замерли, работать, яростно исторгнуть из себя всю боль, за эти годы — все потраченные на Донского — даже когда уже на себя пахал и ради себя. Сколько можно быть таким, стоит только одному уйти из его жизни, тут же слетаются на него как бабочки, привлеченные непонятным светом. И ты не лучше, Краснодар, сам же влюбился чуть ли не первым, всю жизнь ревнует к другим, не имея возможности даже сказать, что вот он я, твою же несуществующую мать, Ростов, которая не сделала нас настоящими братьями, вот он я, никто тебя никогда больше не полюбит, не сможет любить больше, чем я, до полного почернения сердца, когда оно всегда билось только для одного человека. Который сейчас приобнимает другого. Только плакать не хочется, больно привычно, сухо, по выжженному, хочется просто закрыть глаза и никогда их уже не открыть, потому что если они снова захотят увидеть белый свет, они опять увидят эту самую картину: Леша не его, и никогда не будет. Хрен с этим Одессой, вон Ейск перехватит, он уже колья подбивает, аккуратно пока, маленькими шажочками, но ведь только так с Ростовом и можно? Незаметно, становясь частью его экосистемы, напрашивалась на его заботу, которую он тут же на тебя вываливает пачками, а ты против нее ничего не можешь. Только если ты не Краснодар, только он может послать Ростов на все буквы и заткнуть этот фонтан благотворительности, прекрасно зная, что больше боли причинят не слова, а именно не дать возможности ему творить добро, ну как он сам думает. Иван что-то говорит в ответ, Дарен, конечно не слышит, слишком далеко от двери, да и, зная тихий голос Ейска, который будто уносит морской ветер каждый раз… Он бы, даже если рядом стоял, не смог бы понять слов, в собственных ушах стучит кровь. Кубанов уже видел перед глазами: как однажды не успеет пресечь их разговор, Лешин приезд, руку Вани, которая якобы невинно тянется к локтю Ростова, когда-то он не успеет отравить их встречу своим ехидством и все. Очередной Лешин брак, который явно в этот раз будет навсегда, куда денется Чертов Ейск на границе Ростовской области, да и плыть тут явно ближе, никакие уже корабли и подводные лодки не остановят донские любовные порывы. А там наладят чёртовы эти ракеты Валдай и начнется завоевание Краснодарского края с Азовского моря. Сидеть будут на берегу своего болота, держаться за руки и цело… Дарен даже подумать это слово не может. Он чувствует, как на этом в груди что-то хрустит, ломается с треском. Нет, не думать. Краснодар все ещё тут босс, при чем босс Ейска, и все понимают, что Леша у него под пятой, стоит зыркнуть недовольно, очень недовольно, и он потрусит к нему, виляя хвостом, причитая опять про братьев, единение и остальную чушь. Но потрусит, притащится, приползет… От этих образов злость внутри превращается в жаркую ярость. Не даст, растопчет всех, если Леша ему не достанется, никому больше не достанется. Пусть монахиней блюдёт целибат, если такой тупой и не понимает, кому себя посвятить должен, кого сейчас должен держать в руках, а лучше целовать, а лучше согнуть вон над тем фортепьяно на сцене… Пока у Дарена плывут в глазах эти картины, и он готовится сделать шаг вперёд, где достанется всем, нежна парочка делает шаг вперёд, подгоняемая толпой сзади. Чем ближе они приближаются, продолжая его не замечать в проходе, тем больше стучит кровь в висках, лёгкие внезапно решают, что для выхода всего яда словесного, всё-таки нужен воздух, на руках — уже мускулистых — вздуваются жилы, и все буквы, что вылетают из Краснодара — попадают в цель, жалят как осы. Быстрота, с которой рука Леши покидает тельце Ейска, достойна медали на олимпийских играх, взгляд Ивана тут же тухнет и упирается куда-то вниз, где ему самое и место, когда рядом Дарен. Прямо сейчас хочется убивать, и Кубанов видит шаг Рахима в его сторону, беспокойство и жалость во взгляде, чёртову жалость, которую Краснодар. Так. Ненавидит. Глаза остальных чуть ли не закатываются, ну да, опять младший взъярился и смотреть, как Леша перед ним ластится, замалчивает непонятно что. Вот не могло все это подождать хотя бы до после банкета, когда все уже напились и на привычные южные разборки смотреть хотя бы весело. Но больше всех вымораживает взгляд Донского. Дарен не хочет признавать там любовь, он называет это «теплотой», как можно нейтральнее, никто бы не смог игнорировать эмоции, которые Леша никогда и не сдерживал. Эта буева теплота и бесконечный океан вины. Эти двое голубков могут смотреть нескончаемо на свою Азовскую лужу, между Лёшей и Дареном всегда будет бескрайний, как их степи, океан вины.