Кленовый лист

      К концу октября с каждым днем становилось холоднее. Конечно, я ничего не чувствовал, ну так, легкое покалывание кожи. Корабля Кленовой снова не было видно. От голода я снова начал топить корабля. Нескончаемый голод, голод, голод, пустота, голод, который нельзя ничем заесть, хоть песок начни жрать.       К середине ноября, когда снег покрывал уже все мои скалы, в голову пришла мысль, что дева и в правду перестала видеться со мной. В один день я подплыл к берегу ее дома. То был хмурной пасмурный день, небо затянули серые снежные тучи. В окнах домика не горели свечи. Ветер обдувал мои плечи, пока я полдня наблюдал за местом. Ночью шел снег. К декабрю мне это надоело. Вечный голод, а количество умерших от моей руки превышало все значения за тридцать лет. Никакие моральные рамки не могли меня сдержать от убийства ради еды. Я набрал достаточно сил, чтобы произнести заклинание переноса.

***

В астральном мире дома Капитана было…неестественно мрачно. И тихо. И безлюдно. Я совсем не узнавал это место. Стены, что раньше были уклеяны чертежами и набросками, были совсем голыми, показывая сохранившие свой цвет обои, на полу ничего не валялось, везде был идеальный порядок. Это напрягло, ведь чистота и минимализм — явно не про Кленовую. Я аккуратно ступал по дощечкам пола. Подходя к комнате, в голову пришло: это не чистота. Это пустота. Во всем доме было так пусто, будто все вещи вынесли, ни намека на то, что здесь кто-то живет. Ни фотографий, ни набросков, ни ножей, ни пищи, ни посуды, ни украшений, ни интерьера, ни-че-го. В глубине груди сжался страх: девица продала дом и переехала подальше от моря? Я звенящей от шума рукой опустил ручку вниз, отворяя спальню Капитана. Темнота, несмотря на день, распространялась на всё помещение. Окна были зашторены, а на кровати из кокона одеяла торчала серебристая макушка. Подойдя ближе, я попробовал заглянуть у лицо деве. Она не спала. Было хуже: рассеянный взгляд не давал ни намека на то, что она осознает реальность. Опущенные веки, неестественные темные круги под глазами, красные глаза, потресканная кожа губ, бледность с нездоровой желтизной. — Арлиана. — на пробу позвал ее. Ноль реакции. Я дотронулся до комка одеяла, где должно было быть плечо. — Ты здесь? Ответом мне послужило короткое моргание. Взгляд все еще был направлен в одну точку. Игнорит меня? Я попробовал стянуть одеяло с астральной копии. И обомлел. Три части, что я видел в марте, держались на одной тонкой нити, то и дело расплывались по пространству. Как это возможно? Я присел на пол. Рукой водя по доскам, нашел книгу, оставленную еще весной. Не знаю, какие еще есть статьи, которым можно верить. Это же все почти бред, граничащий с действительности. Нельзя верить всему, но эта книга единственное мое спасение. Листая книгу, я пытался найти что-то нужное. Но все это казалось бредом несусветным. Обернув голову, наблюдал за едва поднимающимся от дыхания коконом одеяла. Может, она хочет уйти из жизни? Это мои слова так задели ее? Я слышал, что тревожный звоночек в поведении человека, склонного к суициду — раздача вещей. Просто потому что они ему больше не нужны. Но… Одеяло не шевелилось. Я встревоженно подскочил, переворачивая деву лицом ко мне. Она все еще дышала. Медленно, редко, но дышала. И все так же смотрела сквозь меня. Но ведь Капитан не такая. Ее бы не расстроил отказ. Она сильный человек. Иначе, не будь она сильна духом, я бы не имел физической оболочки. Первая слеза скатилась по щеке, впитываясь в простыню подушки. — Чего рыдаешь? — спросил я. Она точно меня видит, я уверен. — Ничего. — слабо донеслось от девицы. Серые волосы растрепанно лежали на подушке. Повязки на правый глаз не было, а вместо глаза зияла пустая глазница. — Тогда нечего рыдать. — больно прикусив себя за язык, остановился до оскорблений. Тряпка, бесхребетная кукла, слабак, жалкое зрелище. Все эти слова желали вырваться. — А то выглядишь жалко. В ответ тишина. Капитан беззвучно лила слёзы. Настоящее искусство — не будь я у ее кровати, так бы и не подумал, что она плачет. Все навыки берутся из детства. Я уверен, она даже может различать чужие шаги на расстоянии. Капитан Кленовая бы непременно мне что-то ответила. Что-то в духе «… Я не мог вспомнить, что бы она сказала. Так продолжалось еще несколько часов, пока она не заснула.

***

Бродить по пустому дому…странно. И скучно. Я наматывал круги на первом этаже, затем на втором, а потом снова на первом, а потом смотрел все шкафчики, в которых ничего не оказалось. Час прошел, второй. Солнце уже давно ушло за горизонт. Ночью усилилась вьюга. Прошел шестой час. В четыре часа ночи метель успокоилась, легла двадцати сантиметровым слоем снега. В одиннадцать часов утра солнце ярко светило, а белоснежный покров приумножал свет, полностью ослепляя. Я подошел к кровати девицы. Она лежала, по уши укутавшись в одеяло, и посмотрела на меня. — Зачем ты здесь? — Дорогая, будто сама не знаешь, что своим отшельничеством ты не даешь мне никаких эмоций. — я прищурил глаза, размышляя о том, как бы получить хоть какое-то питание. Она перевернулась лицом к стенке. Тяжело вздохнув, я сел на кровать. — Лежишь, гниешь тут. Ничего не делаешь. Сама-то не задумывалась о том, что ты в жизни ничего не сделала? Никакой пользы обществу. Хоть бы не знаю, родила бы от кого-нибудь, а то так демография упадет. — к сожалению, мои слова не возвмели никакого эффекта над ней. Начинало уже раздражать, что я не получаю того, чего хочу. Резко встав с кровати, я взбешенно крикнул: — Ну да, прячься дальше за свои жалким безразличием. Да даже программа будет чувственнее тебя! Я вышел из комнаты. В коридоре была тьма. Сев на ступеньку лестницы, я пытался успокоиться. Вернусь в физическое тело — не переживу даже и зимы. Останусь в астральном — придется выть от скуки.

***

Дни были похожи один на другой. Кленовая лишь изредка выходила из комнаты. Она подолгу могла стоять перед зеркалом, будто смотря сквозь. Один раз в неделю выходила за едой. Это был лишь хлеб. Она ничего не готовила. К третьему дню хлеб начинал черстветь. Я думаю, он не покрылся плесенью только потому, что в доме было едва теплее улицы. Когда дева была не в одеяле, с каждым вдохом на ее лице отражалась краткая острая боль. В особо тяжелые моменты она прижимала руку к груди, словно пыталась заставить сердце не колоть при вдохе. Так прошла вторая неделя. Минуты протекали словно деготь, от скуки было невыносимо. Апатия нависла над этим домом. Я часами сидел, смотря на стены, пытался вспомнить их прошлый облик. Кажется, здесь, на боковой стене от окна висел набросок моря. Вечерами, когда солнце опускалось вровень с домом, этот лист бумаги освещали теплые лучи. Окружали этот рисунок другие зарисовки зданий. Колонны, арфы, арки, азиатские врата, величественные стены, порты, корабли, лесистые склоны, маленькие хижины и олени. Капитан зарисовывала всё, что видела. Она постоянно при себе имела уголь и бумагу? А что ей из этого всего больше нравилось? А какая у нее любимая ягода? Я ничего не знал о ней. Знал ли ее муж ответ на эти вопросы? Или она никому не была близка? Мой взгляд уставился на дверной проем, за которым комнату окружал мрак. День короток как никогда. Снова наступила ночь. Который день я уже тут нахожусь? Я обходил стены, считая шаги. На трехсотом сбился. Споткнулся. Об торчащую дощечку. Неестественно заколоченную доску. Я попытался поднять ее. Пару раз пальцы соскакивали, пока занозы впивались в кожу. С трудом мне удалось снять деревяшку. В выемке лежал потрепанный кожанный дневник. Взяв астральную копию, я осмотрел ее. Это была не та книга с глазом. Сейчас…словно вся книжка была мокрой. Я поднес ее к уху, желая услышать что-то. Волны, словно из ракушки, шумели, то и дело ударялись о скалы. Вдали слышались завывания, словно женский плач. Отдернув книгу от себя, я уставился на нее. Жуткое сочетания, и вправду, услышав такое можно сложить легенду об утопленнице. Открыв дневник, увидел потрепанные годами первые страницы. Они изрядно пожелтели, пошли волнами, а края то и дело были порваны. Меня встречала гордо написанная дата начала дневника. Витиеватое написание букв и цифр уродовали кляксы и неровные линии. Вторая страница рассказывала о начале ведения дневника — поступление в институт. С каждой следующей страницей становилось ясно: Капитан закончит курс на два года раньше сверстников. На пятой странице стало понятно: Кленовая младше всех обучающихся. Моментами проскакивали фразы, говорящие о скучности общения с другими девицами. Страницы становились пропитанные горечью от непринятия обществом. Ей чужда норма, и она старше по мышлению всех сокурсников. Пусть они и тоже были увлечены учебой, но всё не то. На тринадцатой странице появилось объявление помолвки с Энриком. Это был фиктивный брак. С целью сокрытия того факта, что Капитан Н — гомосексуалист. А со стороны матери девицы было давление. На тридцатой странице было…упоминание меня. Как заносчивого мифического существа. Даже была карикатура на мое злобное выражение лица. Текста становилось меньше и меньше, пока записи не начали прерываться на годы. Предпоследняя запись была сделана год назад, а последняя — три месяца назад. В ней присутствовал набросок меня в костюме. В голове шумело, а в ушах резала слух тишина. Я перевернул последнюю страницу, едва шурша. «ХВАТИТ ЭТО ЧИТАТЬ.» Гласил конец дневника. Она знала, что кто-то будет читать это. Время потеряло счет, я поднял глаза, смотря в бесконечные трещины на стене, что шли как удары молнии, ломаясь и разветвляясь. Все обращения были к какому-то лицу, я могу предположить, что к будущей себе. Однако с двадцатой страницы обращения перестают так работать, и обращаются уже к постороннему лицу. Очень…смутные ощущения по поводу прочтения дневника. Мне кажется, Капитан долго сомневалась, оставлять дневник или выкидывать вместе с остальными вещами. За окном стихали ветра. Я и не заметил, как прошла вся ночь. Опустив голову обратно к книге, я обнаружил еще отдельные листы. Дальше шли явно единственные сохранившиеся рисунки. Они были непонятны, кажется их могла расшифровать только сама художница. Из линий складывалась стена с барельефом из математики и древних богов, на другом странная лестница, на третьем металлическая ферма, лестница, лестницы ведущие вниз, за поворотом, лестничный пролет, перила, странные здания и снова лестницы. И наконец, чертеж робота. Она его сохранила. Но большие вопросы у меня вызывали лестницы. Почему их так много, почему именно они? Капитан же много времени проводит в море, где нет техногенных сооружений. Я словно упускал какую-то деталь. Но вокруг было пусто, ни единой зацепки. Моя привычка не запоминать ненужную мне информацию обернулась мне боком. Какое образование в итоге получила Кленовая? Инженерное, архитектурное, художественное, кораблестроительное или географическое? В душе гложила совесть за утрату информации. Конечно, плевать какое она образование там получила, ведь работает в определенной сфере. Но я теперь не могу вспомнить, в какой семье она выросла. Судя по записям, мать конечно поддерживала дочь, но ее позиция была явной — выдать дочку замуж как можно скорее. Или я что-то путаю? Весь этот дневник словно пытался меня обмануть. Оставив дневник на полу, я вышел с тяжелой головой на улицу. Хотелось закурить. В голове слишком много мыслей. Я смотрел на соединение берега с морем, что уходило вдаль, становлясь резким обрывом. Мягкий снег только лег новым слоем после прошедшей ночи. Белые хлопья кружились в темном небе. Хотелось ни о чем не думать, но голова была забита тем фактом, что дневник был терапевтическим, пропитанный горькими и терпкими слезами несправедливости, обиды и злости. Которые только могли быть. Но ведь мне Кленовая говорила о том, что не испытывала никаких негативных эмоций, до того пока не встретила меня. Было ли это на самом деле, или она не помнит всего того, что в дневнике? Защитная реакция психики на травмирующие воспоминания. Объясняет провалы в памяти. Но почему сейчас будто вырезали целую часть воспоминаний разом, а не отдельными моментами? Меня озарило. Я спешно вернулся в дом, содрогаясь муражками от пустоты в нем. Тот дневник — единственное что она сохранила, а значит она готовилась. К чему? Хороший вопрос. Я зашел в комнату и подошел к кровати. Я знал что она не спит. Невозможно спать сутками напролет. В темном помещении свет сквозь зановески едва очерчивал силуэты предметов. Серебристые волосы были расложены по всей подушке, а тонкая граница скул выбивалась из темноты. Капитан все так же безвольно лежала. — Что было в сентябре? — спросил я, наклоняясь над кроватью. — Не знаю. — астральный силуэт девицы слегка зарябил. — А что ты помнишь? Помнишь как тебя лишили глаза? Помнишь ярмарку? Помнишь дуэль? — я засыпал ее вопросами, пытаясь прощупать оставшуюся память. Девица лениво приоткрыла один глаз. Тянуче оранжевый глаз выражал боль от излишнего сна, а мешки под глазами опухли. — Нет, и знать не хочу. — отвернулась от меня, натянув одеяло по уши. — Нет, ты хочешь знать. А помнишь, как мы шли домой ночью после ярмарки. Что это была за песня? — никакой реакции, и я не теряя надежды, продолжил рассказывать воспоминания. Я путался в линейности событий, говоря то прошедшие сильно давно, то недавние. Рассказывал плохие, хорошие. Ну это же должно помочь? На втором часу, меня перебил уставший голос: — АС, когда я сказала, что «не знаю», это не означало, что я не помню. Я помню обо всем об этом. — она вытянула руки из-под одеяла, открывая моему взору все более потрескавшуюся границу раскола. На руках слабо пробивались красные костяшки. — И что ты испытываешь по поводу моего отказа в сентябре? — это состояние началось же после того предложения. — Ничего. Ты не расстроил меня этим. — кисти рук настолько безучастно лежали, что я засомневался в жизни девицы. Ее лицо было печально расслабленно, и одновременно с этим безразлично. — Правда не расстроил или ты себе это внушила? — я заглядывал ей в глаза, сложив руки за спину. От нервозности пару раз прокрутил кольцо с златоглазой птицей на указательном пальце. — Правда. — Точная правда? Ну может ты что-то да испытываешь все же? — допытываясь, я добился лишь новой тишины. Прямо передо мной Капитан закрыла глаза, вновь засыпая. Она устала отвечать на вопросы. Устала копаться в себе. Но ничего другого не может сделать. Осознав, что не удастся вытянуть еще информации, я обреченно оперся о стену. Нет, нет нет, нет!

***

Раз полоска. Два — трещина. Четыре — щель в окне. Пять ступеней. Двести девяносто четыре — трещин в потолке. Однообразные обои были совсем голыми. Сколько времени не проводи в этих четырех стенах — все вызывает отторжение. Кухонный стол покрылся пылью. Половицы уходили вдаль. Больше тайников нет. Но я так и не раскрыл ничего. С каждой проведенной минутой в этом доме мне хотелось завязать веревку в затягивающийся узел и встать на табуретку. Запустив в десятый раз за последний час пятерню в волосы, я оттянул темные пряди. Будь у меня физическое тело — давно бы облысел. В рождество несколько раз стучали в дверь. Я так полагаю, бывшие матросы приходили поздравить своего уже не-Капитана Кленовую. Подарки пролежали неделю под дверью, покрывшись снегом и отсырев. Дева забрала их только когда вышла за едой. Ее тело давно не было похоже на то, что мне так полюбилось. Самое что удивительное — она не стала скелетом. Хотя при таком режиме питания давно должна была. Я имею в виду, лицо все такой же формы, только темные круги под глазами и сальные волосы добавились. А вот запястья, кисти рук, ребра — все стало обтянуто кожей. Жалкое зрелище. Когда она вышла на гололед, я искренне боялся за каждый ее шаг, ведь чуть она упадет — и мне кажется хрупкие кости не выдержат удара. Я не знаю, кто услышал мои молитвы — Матушка-Судьба или Отец-Астрал, но потихоньку Капитан начала питаться. Нормальной едой. Со вкусом слез. Она по-прежнему меня игнорировала, и рыдала постоянно: пока спала, пока ела, пока умывалась, пока прибиралась и так в пустом доме. Но все так же было безнадежно, как бы я не пытался завести диалог. Я пытался ее вывести из себя, кидался оскорблениями, но она продолжала лишь рыдать, переходя в истерику. Но нет, я никаких эмоций не получал от этих слез! Эти слезы были пусты. Я находился на грани отчаяния. Хотелось, чтобы Арлиана уже взяла в руки револьвер и выстрелила себе в висок, покончив и со своими муками, и с моими. За окном будто смеялась над нами белоснежная зима. Закапывать тело в землю зимой — дорого. Поэтому надо подождать. Еще чуть чуть. И я сам убью ее.

***

Я сидел в углу у потолка. Февраль за окном. Давно потеряв надежду на хоть что-то, я просто существовал. Не мешал. Иногда девицу прорывало на откровения с самой собой. Часами шептала себе о том, что она разочарование, такой как ей лучше вообще ничего не делать, что от ее ухода никому не будет больно, что накоплений еще достаточно на безбедные десять лет, и она не знает кому их отдать. Говорила это, а на душе было безразличие. Заученные слова. Вдолбленные кем-то в голову. Она не чувствовала ничего. Ничего не помнила. Если бы она испытывала хоть что-то, произнося такие укоризненные в свою же сторону слова, я бы не был сейчас голод. Вот наступит март…оттают замерзшие земли, и можно будет покончить с этим. Февраль короткий, и сейчас эта черная полоса закончится, я найду нового хозяина, отыграюсь на нем. Но отчего-то лазурное небо так лучисто мне улыбалось, что даже придавал сил. Я вновь посмотрел на девицу. За три месяца ничего не изменилось. Она все так же безжизненно печальна. От приедшихся стен хотелось блевать, наизусть выученными засечками, зазубринками, трещинами, штукатуркой, этими пыльными занавесками, ебучим рисом, метражом комнат до миллиметров, выученными текстами дневника, посчитанными пылинками в воздухе. Даже в астральном мире ничего не осталось: никакие астральные существа не будут выживать в таких условиях, да даже чернота ушла. Настолько блядской была стерильность и чистота этого дома, насколько он был заброшен. Если бы у меня спросили, что такое апатия, я бы показал на Капитана. Умирающая звезда поглощает все вокруг