Поцелуй в каждом сезоне (буквально)

Этот сукин сын предал их. В груди у Дина что-то скребет, горячо и остро, пульсация ровная — и она не ослабевает. Он пытается выплеснуть все это из себя на выдохе, но с каждым новым вдохом чувство лишь разрастается, как будто оно существует в воздухе, отдельно от него самого, повсюду вокруг. Разрушенное доверие. Ложь. Дину кажется, что он — идиот, и, что еще хуже, ему больно от этого. Он не хочет этой боли внутри. Но она есть. И с этим ничего не поделаешь. Дин откидывается на спинку дивана Бобби, уставившись в пространство перед собой. Бобби и Сэм уже улеглись спать, бормоча себе под нос спокойной ночи, не глядя на защиту от ангелов и избегая тяжелого взгляда Дина. Он продолжает прокручивать в голове то, как Кас смотрел на него изнутри огненного кольца, как на его лице плясали отблески света и тени. Дин хотел услышать от него самого, что это все ложь. Черт, в глубине души он надеялся, что Кас соврет ему и сделает это достаточно убедительно, просто чтобы Дину не пришлось сталкиваться лицом к лицу с правдой. Но Кас только лишь смотрел на него, долго, а затем отвернулся, и это и было ответом, который Дин не хотел слышать. В последнее время жизнь особенно казалось дерьмовой. Дин иногда ловит себя на мысли о том, что сожалеет — он бросил Лизу и Бена. Оставил их позади. Он выбрал уехать, он спас их. Но ему иногда чертовски больно от этого. От того, насколько сильно он по ним скучает. И все же, по какой-то гребаной причине, Дину в сто раз больнее сейчас, потому что Кас — боже, Кас! — предал его. Предал всех их. Но такое ощущение, что в основном только его, потому что именно Дин до последнего так сильно старался хранить доверие между ними, доверие, которое проросло у него глубоко внутри (безусловным инстинктом) по отношению к Касу. Даже сейчас, даже прямо сейчас, черт возьми, Дин доверяет ему всем своим существом — и, возможно, это именно потому, что Кас пересобрал его тело, и теперь Дин не может иначе. Он отвергает эту мысль, борется с ней, и это ранит еще сильнее, потому что ему придется отвернуться от Каса. Он никогда, черт возьми, не хотел этого. Уснуть не так-то просто. Дин распластался на диване, протягивая руку к защитному символу на окне. Он прижимает к нему большой палец, осторожно проводя ногтем по центру. Желание смазать пальцем края и стереть границу (на всякий случай) настолько сильно пульсирует внутри, что он одергивает себя. Вместо этого он засовывает обе руки под мышки и прижимает их к бокам, удерживая свое тело в ловушке, и засыпает беспокойным сном. Его не удивляет, что посреди ночи он вдруг моргает и просыпается, потирая лицо и причмокивая губами. У него есть всего секунда, пока он не чувствует острую пульсацию под ребрами, всего секунда отдыха и расфокуса, пока он не помнит. И в эту секунду Кас внезапно оказывается прямо перед ним. Тогда Дин окончательно забывает все. Вот так просто он забывает, что должен чувствовать, забывает обо всем напряжении и беспокойстве, забывает, что Касу нельзя доверять. Ему требуется усилие, чтобы вспомнить, ему требуется пауза, вторая секунда, и необходимость подавить в себе все эмоции, которые рождаются внутри так естественно — это все выводит его из себя. — Привет, Дин, — тихо приветствует его Кас. Дин садится и хрипло бормочет: — Как ты сюда попал? На долю секунды он начинает беспокоиться, что каким-то образом все-таки стер границу сигила, что это он виноват, пока Кас не говорит: — Символы для защиты от ангелов, которые Бобби нарисовал… мне жаль, но он кое-в-чем ошибся. — Жаль, что нам вообще нужна защита от ангелов, правда? — бросает Дин в ответ, медленно поднимаясь на ноги. Он знает, что огорчен (сильно), и не уверен, как это вообще можно скрыть. Он смотрит на Каса, заставляя себя оставаться невозмутимым, стараясь подавить внутри то, как его тянет вперед, вместо этого пуская по венам гнев, боль и предательство. — Почему ты здесь? — Я хочу, чтобы ты понял, — начинает Кас, подходя ближе, и в его голосе тоже слышится раздражение. Дин почти поднимает руку, прежде чем ответить ему, потому что ему нужно пространство между ними, ему нужна еще одна пауза — он почти делает это, однако в последний момент лишь сжимает кулак. — О, поверь мне, я понимаю. Бла-бла-бла, Рафаэль, верно? — ноздри Каса раздуваются от гнева, но совсем чуть-чуть. — Я делаю это ради тебя, Дин. Я делаю это из-за тебя. Брови Дина взлетают вверх, и нет, нет, и нет, это несправедливо. Это полный пиздец. Даже больше, чем просто пиздец, потому что Дин отказывается быть причиной всего этого. Он не напрашивался на это. Он вообще-то просил его об обратном, и Кас не может просто так заявиться сюда и начать обвинять его. Дина бесит то, насколько сильно он не ненавидит его поступок, насколько сильно действия Каса на самом-то деле заставляют его хотеть смягчиться и начать доверять ему еще больше. Он яростно подавляет в себе это желание и топчет его у корня. — Хм, из-за меня, да, — говорит Дин с кривой улыбкой (в ней нет ни капли веселья), он качает головой и отворачивается, протирая рукой уголок глаза. Внутри все горит. Нет, он отказывается плакать. Дин, черт возьми, не будет. Он зол, скорее зол, чем обижен. Да, в этом все дело, — ты, должно быть, шутишь. Кас рычит у него за спиной: — Ты тот, кто научил меня, что такое свобода воли— И это уже точно звучит как обвинение, поэтому Дин резко оборачивается и тычет рукой в сторону Каса, чувствуя, как в нем наконец-то по-настоящему закипает гнев. — Ты чертов ребенок, ты это знаешь? Только потому, что ты можешь выбирать поступать в соответствии со своими желаниями, это не значит, что ты можешь делать все, что угодно! Ты ни черта не понимаешь! — Я знаю, что делаю, Дин, — говорит Кас твердо и тихо, выдерживая взгляд напротив. Дин видит, что это правда, но не уверен, что Кас до конца понимает. Весь их разговор ощущается началом некой громадной проблемы, с которой они никогда раньше не сталкивались, и ее природа Дину непонятна и неизвестна. Все должно было быть не так. Обычно ведь все не так! Кас так долго был на их стороне, оставался с ними. С ним. Так долго. Дин верит в этот порядок вещей, потому что он нерушимый. Этот порядок негласный, верно? А то, что происходит сейчас, неправильно. Совсем неправильно. — Я не собираюсь тебя переубеждать, ладно? — Дин делает шаг вперед и корпусом тянется ближе к нему, подвигается. Отчаяние, клокотавшее в его груди, вырывается на свободу, и он протягивает руки, чтобы схватить Каса за край плаща. Он хочет встряхнуть его, но все, что ему удается — это притянуть мужчину к себе еще ближе, пока они не оказываются невозможно близко. Настолько, что Дин понятия не имеет, как так вообще получилось. Как мы оказались здесь? — Я говорю не делай этого, просто не делай. Просто… потому что. Без каких-либо причин, Кас, я прошу тебя не делать этого. Последнее предложение произносится в узкое пространство между их губами, и Дин возмущается этой близостью, возмущается тем, как легко было оказаться с ним рядом. Как легко существовать в его поле, прямо в орбите. Он так зол на себя за слабость, а на Каса за упрямство, что почти умоляет, потому что в нем все еще горит надежда, что Кас уступит, хотя бы на этот раз, только ради него. — Я не понимаю… — Кас начинает хриплым шепотом, и Дин знает этот взгляд. О, он понимает его, как никто другой, потому что все настолько запутано, насколько это возможно. Все ужасно неправильно. Между ними никогда не существовало такой пропасти (были другие, но не такие же, не в такой степени), чтобы Дин пытался закрыть ее физически, протягивая руки, руководствуясь чистым инстинктом и слабой надеждой, что его одного будет достаточно. — Послушай, после Сэма, вы с Бобби — самые близкие люди, которые у меня есть, вы — семья, — говорит Дин, крепче сжимая пальцами плащ Каса, и его сердце дрожит от правды, заключенной в этих словах. Это единственное, что может объяснить его чистое доверие на уровне инстинктов — глубокое понимание того, что они с Касом не должны быть настроены друг против друга. Дальше из него вырывается что-то совершенно иное, чужеродное и неуверенное: — ты мне как брат. Братья не стоят так близко друг к другу. Дин это знает. Он знает. Просто сказать брат проще, чем признаться себе и Касу, что нет никакого объяснения тому, почему он себя так чувствует. Братья по оружию звучит лучше и подходит немного больше, потому что они вместе прошли войну, верно? Они не должны занимать противоположные стороны. Да. Именно это он и имел ввиду. И все же… эта парадигма все равно не укладывается в голове, как истина, как аксиома… В любом случае, не важно. Дин не знает, что это за чувство, кто они друг для друга и что они вообще делают. Он просто хочет, чтобы все прекратилось, хочет, чтобы Кас доверял ему. — Так что, если я прошу тебя чего-то не делать, — хрипло шепчет он, — ты должен мне доверять, дружище. В его действиях на самом-то деле нет совершенно никакой осознанности, Дин подталкивает Каса к краю, когда сначала их носы соприкасаются, а затем — и губы. Дин непроизвольно издает тихий звук, по его телу пробегает дрожь. Он делает большую часть работы, губы Каса податливые и теплые, но Кас уже не такой жесткий и одеревенелый, каким был раньше, и он также не Кас из страшного будущего Захарии, о котором Дин изо всех сил старается не думать. Этот Кас его, он где-то посередине, даже когда просто стоит рядом и позволяет Дину делать все, что ему вздумается. Ни единого возражения в ответ. Дин не понимает в тот момент, что этот поцелуй — его попытка переманить Каса. Заставить его передумать. Мысль ясная и пронзительная — Дин делает это специально, со скрытым мотивом. Это обольщение, как оно есть. В чистом виде. Награда за правильные поступки, посмотри, что ты можешь заработать, Кас, продолжай в том же духе, и кто знает, что еще может произойти? Господи Иисусе, что с ним не так? Но Дин не может остановиться. Он не может удержаться от этого, и он не может скрыть своего желания, не хочет в каждом своем движении перестать выражать надежду, мольбу. Мгновение спустя Дин отшатывается, сердце громко стучит в ушах, быстро, как птица в клетке. Гнев, надежда, доверие и отчаяние вырываются изнутри, разом вдруг обрушиваются на него одновременно единым потоком — и вот он не в состоянии ухватиться за что-то одно, он не в состоянии удержаться. Дин открывает глаза и смотрит на Каса, который долго смотрит на него в ответ, прежде чем медленно выдохнуть с тихим звуком. Его горло сжимается, его губы дрожат, и сердце Дина замирает, когда он закрывает глаза, чтобы не видеть правды. — Или что? — хрипит Кас, и Дин видит невысказанный ответ. Я делаю все, что ты хочешь, и это моя награда, так что ли? Похоже, Кас воспринимает все как ультиматум (но по факту ведь, так и есть), и хочет знать, будет ли Дин сопротивляться и дальше, даже если они уже перешагнули черту, даже если все сложно, даже если он не согласен с условиями, даже если он не отступит. Даже если это Дин. Эта правда поражает в самое сердце, очередное предательство в его жизни. Ничего нового. Жизнь Дина — петля, все в ней повторяется снова и снова. Недостаточно. Его недостаточно. Все уже настолько неправильно, но Кас каким-то образом делает хуже. Дин впадает в ярость, это чистая злость, бурлящая глубоко внутри — теперь он находится за краем, он переступил черту, и пути назад нет. Злость приходит со всплеском боли и чем-то, что жалит. Как неприятие. Как отказ. Он убирает руки с плаща Каса и отворачивается. — Что ж, я сделаю все, что должен, чтобы остановить тебя. — Ты не можешь, Дин, — говорит Кас, опуская взгляд и отступая назад. — Ты всего лишь человек. А я ангел. — Ну, знаешь ли, — Дин категоричен, отказ сильно бьет его, а жало непринятия становится еще острее, прокручиваясь между лопатками, разрывая грудь, — мне и до этого говорили, что я слаб. Но каждый раз сил хватало. Кас смотрит в сторону, его горло снова сжимается, когда он делает шаг назад. — Мне жаль, Дин. — Мне тоже жаль, — отвечает Дин, сердце бешено колотится в груди, губы все еще покалывает от поцелуя. В следующую секунду раздается хлопанье крыльев, и Кас исчезает. Дин резко втягивает воздух, проводит языком по нижней губе, запрокидывает голову и пытается справиться с комком в горле. Он медленно поворачивается, заглядывая за плечо, надеясь снова увидеть его и услышать да, потому что помимо предательства внутри все еще теплится искра надежды. Но Кас не возвращается.