Поцелуй в каждом сезоне (буквально)

Будущее предстает перед Дином театром ужаса. Честно говоря, ему совсем здесь не нравится. Сэм сказал да Сатане, Кас — хиппи, который подрабатывает шлюхой, а на поверку оказывается убийцей с каменным сердцем, начисто лишенным сострадания. Кроме того, здесь есть Чак, и Дин предпочел бы не тратить свое время на то, чтобы слушать, как тот жалуется на отсутствие туалетной бумаги. Он никогда не признается в этом вслух, но Дин хочет вернуться домой. Вернуться в свое время. Нахуй Захарию за все это дерьмо. Тем не менее, есть еще какая-то отчаянная надежда, что, возможно, благодаря тому, что Дин видел это, он сможет избежать такого же исхода. Он знает теорию о течении времени — о том, что нельзя изменить будущее, сколько ни пытайся, и если что-то должно произойти, оно обязательно произойдет, независимо от чужих действий и попыток все исправить. Он надеется найти выход. Может быть, это просто какая-то дурацкая уловка Захарии, чтобы заставить его сказать да, но Дин этого не сделает. Да поможет ему Бог, Дин никогда не скажет да Михаилу. Даже если он в конце концов окажется здесь, в этом исходе, он этого не сделает. Нет. Если это все, что у него есть, если единственное, что Дин может сделать правильно, это отказаться — тогда он уверен в своем выборе. Машина останавливается, и Дин, повернув голову, видит, что Кас глотает еще больше таблеток, не запивая их водой, такой хрупкий и человечный, и такой… несчастный и безнадежный — так бы он его описал. Дин отворачивается, уставившись в лобовое стекло, чтобы увидеть, как он сам из будущего марширует вокруг, выкрикивая приказы. Зрелище неприятное и напоминает ему об отце. Дин оглядывается на Каса, который следит за другим Дином затуманенным взглядом, в изгибе его губ смешались обожание и горечь. Дин чувствует, как его сердце бьется о ребра, потому что он думает… На самом-то деле он совсем не хочет думать об этом, но он видел, как эти двое иногда смотрят друг на друга. Ему не очень нравится наблюдать со стороны за тем, как они с Касом выглядят, когда пялятся друг на друга, особенно когда за всеми этими взглядами определенно скрывается что-то еще. Дин не представляет, что ему теперь делать с этим знанием. Ему нужно спросить, но он не хочет. Возможно, сейчас самое подходящее время для этого, учитывая тот факт, что Кас убежден — они все скоро умрут. — Итак, э-э… — Дин прочищает горло, напрягаясь, когда Кас лениво поворачивает голову в его сторону, чтобы смотреть в ответ. Сейчас он такой… подвижный, в нем нет ничего скованного или неуклюжего, и Дин с болью понимает, что ему не хватает чего-то, что давно уже утеряно в этом времени. Видя Каса в таком состоянии, он чувствует себя сбитым с толку. — Ну, что? — спрашивает Кас. Дин облизывает губы и тут же жалеет об этом. Он сжимает их в тонкую линию, бросая взгляд на себя в будущем, затем снова на Каса. — Вы с ним…? — А-а, — губы Каса изгибаются в широкой ухмылке, к которой Дин, ну, никак не готов. Господи Иисусе, сколько в тебе экспрессии, и это… это заставляет Дина сидеть перед мужчиной как на иголках и пытаться не выдавать свою реакцию. — Ты имеешь в виду, занимаемся ли мы содомией, воюя друг с другом в окопах? О, в этом холодном мире так одиноко, Дин, а война бушует так долго… — Не смешно, — голос у Дина тихий. Он сжимает челюсти, ноздри раздуваются. — Значит, вы вместе? — Ты спрашиваешь обо мне и о нем? — Кас понимающе хмыкает, он выглядит так, словно видит Дина насквозь — и скорее всего, так и есть, потому что он кивает головой в сторону другого Дина, стоящего снаружи и добавляет: — Или ты спрашиваешь о себе и обо мне? Ну, я имею в виду, о твоем мне. — Просто ответь на чертов вопрос, Кас, — огрызается Дин, и сердце переворачивается в груди. — Мммм, Дин в последнее время очень измучен, в нем почти не осталось сил, хоть он это и старается не показывать, — губами Кас все еще улыбается, но из его глаз исчезли все признаки веселья. Дин чувствует, как что-то в нем расслабляется и напрягается одновременно. Ладно, он уверен, что у них из будущего ничего не было. В условиях, в которых они существуют… он сам бы никогда так не поступил. Возможно. Его почти отпускает, когда Кас вдруг грубо усмехается и продолжает: — Тем не менее, ему все еще нравится, когда я сосу его член, впрочем… а какому мужчине бы не понравилось? У меня ведь это неплохо получается, знаешь. — Иисусе, — бормочет Дин, отводя взгляд, в горле у него так пересохло, что ему ничего другого не остается, кроме как сглотнуть. Он вообще не хочет об этом думать. По общей картине он может судить, что у этих двоих не очень хорошие… отношения. Кас буквально устраивает оргии. Другого Дина, похоже, совершенно не волнует, что он просит Каса умереть — он делает это быстро, как отдать приказ. Никакого тепла и чувств между ними нет, но Дин может только представить, насколько сильно между ними все искрит и плавится в подобных условиях — их секс (он совершенно уверен) горячий и жестокий, и, вероятно, это очень (очень-очень) плохо для них обоих, но в конце концов… имеет ли это вообще какое-либо значение? Если полностью помогает отстраниться от происходящего. На самом деле его будущее Я — не он, так что Дин не имеет к происходящему здесь никакого отношения. Это даже не Кас, не тот, которого Дин знает. Это похоже на какие-то ебанутые карикатуры их самих, две искаженные картинки, которые Захария использует, чтобы подшутить над ним. Как и в случае с любой другой насмешкой, которую ангелы отпускают в его адрес, Дин не собирается позволить чувствам взять верх. Это не заденет его. Тем не менее, он бросает взгляд на Каса и быстро отворачивается, когда замечает, что тот уже наблюдает за ним. Взгляд, направленный на него, тяжелый, и Дин борется с желанием съежиться под таким давлением. Он снова смотрит, даже не желая того, и… не может перестать. Веки Каса опущены, на его лице улыбка, которая слишком уж красноречива и провокационна, и откровенна. Дин совершенно не готов к этому. — О, ты только посмотри на себя, — выдыхает Кас, его голос хрипит и рокочет, — я и забыл, как сильно ты можешь бояться, Дин. Я уже давно не производил на тебя такого впечатления. — Ты не должен… — Дин захлопывает рот и замирает, как испуганный олень, когда Кас резко наклоняется, пересекая разделяющее их пространство, и протягивает руку, чтобы обхватить его лицо и приподнять так, что их губы встречаются посередине. Дин резко вдыхает, его плечи вздрагивают, и он автоматически начинает отстраняться, но Кас тут же хватает его за шею, притягивая к себе еще ближе. Должно быть, те оргии научили его многому, потому что ублюдок знает, что он, блять, делает с Дином. Он не пытается выдержать напряжение или сделать плавный переход от невинного касания, нет, Кас сразу же целует его глубоко и грязно, используя язык и зубы. С губ Дина срывается стон, и он чувствует, как его плечи медленно опускаются, дыхание становится прерывистым, а глаза закрываются. Сам того не желая, он расслабляется и сжимает в кулак рубашку Каса — ему нужно за что-то ухватиться. В этом поцелуе есть нечто такое, что напоминает драку, горячее — чертовски горячее, Господи Иисусе. У него кружится голова. А потом, внезапно, все замедляется. Мир возвращается на место. Поцелуй смягчается и становится сладким, вся напряженность исчезает, уступая место странному ощущению близости и эмоций. Рука Каса возвращается от шеи к щеке, обхватывает ее, большим пальцем он поглаживает место под глазом Дина, так медленно, словно прикасается к чему-то невероятно ценному. Дин издает тихий звук (он и не подозревал, что способен издавать такие звуки — что-то вроде хныканья), чувствуя себя расколотым надвое и обнаженным. Будущее — это темное, пугающее место, но все вокруг вдруг не имеет значения, потому что в тот единственный момент Дин понимает, что никогда в своей жизни не чувствовал себя настолько в безопасности. Когда Кас медленно отстраняется, дыхание Дина срывается с его губ в сбитом темпе. Он не открывает глаза, пока не убеждается, что Кас опустил руку и окончательно откинулся назад. Дин слишком напуган тем, что может увидеть его так близко. Когда между ними достаточно расстояния, глаза Дина медленно открываются, и он глядит на Каса с открытым ртом, ошеломленный гребаным поцелуем. Кас выглядит довольным, его глаза сияют восторгом. А затем он поворачивает голову набок, глядя в лобовое стекло, и они начинают светиться еще больше (казалось бы, невозможно). Дин прослеживает за его взглядом и замирает, когда видит, что другой Дин стоит там и… смотрит на них. Он видел все — Дин на тысячу гребаных процентов в этом уверен, потому что он знает себя, он знает эту сжатую челюсть и горящие глаза. Боже милостивый, он ревнует самого себя, и Касу это нравится. Это конец гребанного мира, и они, возможно, вот-вот умрут, но все еще, черт возьми, играют друг с другом в игры. При мысли об этом у Дина сводит живот. Кажется, что все, что они умеют — это причинять друг другу боль; как будто тот факт, что они могут это делать — единственный способ доказать, что им все еще не все равно. Это жутко. Дин смотрит, как другое его Я разворачивается и уходит, и хрипло спрашивает: — Зачем ты это сделал? — Ты знаешь зачем, — отвечает Кас таким же хриплым голосом. Он вновь смотрит на Дина в машине, ухмыляясь. — Я умру за него, но скучаю я по тебе. Желудок Дина падает куда-то вниз (если это вообще возможно), и ему так больно, он совсем не готов увидеть Каса таким. Оболочка того, кем он когда-то был, всего лишь эхо, настолько искаженное и изменившееся, что на это невозможно смотреть. Готов умереть за Дина, который так же изменился, как и он сам, тоскует по тому человеку, которого уже не вернуть. Кас тяжело вздыхает, хватает свой пистолет, открывает дверь и выскальзывает наружу, его улыбка становится чуть мягче, когда он наклоняется и пристально смотрит на Дина. — А еще, кажется, это мой последний день на Земле. — Это моя фраза, — бормочет Дин. — Ну, так откуда, думаешь, я ее знаю? — спрашивает Кас, подмигивая ему. А затем закрывает дверь и убегает, чтобы умереть за человека, который осмелился попросить его об этом. Дин сглатывает и хватает пистолет. Позже, когда он возвращается в свое время, Дин долго смотрит на Каса, которого помнит и знает. Еще никого в своей жизни он так отчаянно не просил никогда не меняться.