Зверь
31 августа 2024 г., 17:00
Логан понимал, что отличался от других людей. Он и человеком-то себя полностью никогда не считал.
Сильный, выносливый, не восприимчив к боли так, как люди — он был ближе к хищнику, чем к человеку, ближе к зверю, оказавшемуся в мире людей, где он не мог найти своего места.
Война стала для него идеальным решением.
*
Мертвецы продирались сквозь джунгли, ведомые двумя зверями, вскормленными войной и смертью. Звери шли на запах страха, они жаждали крови. Вдруг один зверь остановился — незнакомый запах. Зверь повёл носом в воздухе, принюхался, выпустил когти, всем телом напрягся — зверь приготовился атаковать, но услышал имя. Зверь замер, глухо зарычал, оскалился. Имя прозвучало вновь. Зверь всмотрелся, на него смотрели в ответ — вместо злобного оскала зверь увидел на губах улыбку, в глазах — небо родного дома. Вновь услышал имя. Зверь заскулил. У зверя появилось имя.*
Джеймс*
Вьетконговцы были злы и свирепы, как черти. Ими двигала незамутнённая ненависть, они не сдерживали ярость и гнались за ними, как свора диких собак с пеной у рта. Они были вынуждены отступить. Их разведывательный отряд был взят в плен, и Чарльз вызвался добровольцем вместо того, чтобы сидеть на месте, поджав хвост. Как и полагается солдатам, в его руках было оружие, он умел стрелять — значит, мог помочь. Чарльз держал в руках оружие, как и любой другой солдат, но ни разу им так и не воспользовался. Он никогда ни в кого не стрелял, никогда никого не убивал, тем не менее он хотел помочь. Чарльз был либо самоубийцей, либо совершенно не в себе. — Как смешно это слышать от тебя. — Чего это? — Ты ведь точно такой же. Вечно остаёшься и прикрываешь мой зад в драках, вместо того чтобы уйти. — Мы с тобой братья, а Чарльзу я никто. — В смысле никто? Ты его дружок. — Хлебало завали, Виктор, пока не отхватил по зубам. — По этим зубам? — Виктор осклабился, обнажая крупные животные клыки, которые с трудом умещались у него во рту. — По этим. Логану было несложно притворяться человеком: если не знать, что нужно искать, ни за что не догадаешься, что он другой. Виктору в этом плане повезло меньше: звериные глаза, острые звериные когти и такие же острые звериные крупные клыки — он будто специально совал их всем в лицо и не уходил, пока не убеждался, что все его точно рассмотрели. Животного в Викторе всегда было больше, чем в Логане. С детства у него было острее зрение, острее слух, чутьё, он был проворнее. Но сила всё же была за Логаном, и в драках он чаще брал верх и в себя приходил быстрее. В их драках царила дикая, первобытная ярость. Они не щадили друг друга, рвали когтями и клыками, ломали кости — не сосчитать, сколько раз Виктор ломал его когти. Но драки всегда заканчивались ничьей. Кожа и плоть восстанавливались, кости срастались, как и когти отрастали вновь — они вставали на ноги, готовые к ещё одному новому дню, к ещё одной новой драке. Между ними не было кровного родства, но они были братьями — они были дикими зверями, и их драки были их собственным ритуалом, который не нуждался в объяснениях.*
Логан знал, в нём было много ярости и ещё больше гнева, и дело было не в войне. Он контролировал это по мере своих сил. Дикий зверь, которого приручили, но не укротили. Война не рождала в нем злобу, она лишь пробуждала её. Логан был способен к жестокости, но она не была его сутью. Он был способен к состраданию, но он не умел его выражать. Он был заложником своей природы, своей истории. И он не знал, как избавиться от этой ярости, которая пожирала его изнутри.*
Зверь скалился, рычал, клацал зубами, когда к нему тянулись руки — руки его матери, холодные и кровавые, безжалостные руки войны. Зверь видел в них угрозу. Но к зверю тянулись и другие руки — тёплые, мягкие руки, не похожие на жёсткие, как сталь, жестокие руки войны. Руки, тянущиеся к нему, были нежные, полные сострадания — зверь поднял голову и увидел его. Его глаза были полны сочувствия, но без страха. Он позвал зверя по имени, улыбнулся, и в этой улыбке не было ни обвинения, ни упрёка. Он просто хотел помочь.
