Хелен
16 октября 2024 г., 10:00
Хелен
ХЕЛЕН ТУПО уставилась на кроссворд в «Чикаго трибьюн». Она билась над ним уже около часа и успела разгадать только треть слов. Ей действительно следовало бы поспать, хотя шансы на это были невелики. Она вообще не была из тех, кто любит поспать, а попытка сделать это в автобусе вряд ли увенчается успехом. Тем не менее, если она не хотела выглядеть, как зомби при первой встрече с Джеймсом, нужно было попробовать. Она аккуратно сложила газету и просунула её между страницами книги, которую взяла с собой. Этот роман, действие которого происходило в Чикаго в 1930-х годах, она хотела прочитать уже давно. Но каждый раз, когда Хелен пыталась сосредоточиться, она ловила себя на том, что водит глазами по словам, думая о том, как объяснить Джеймсу, почему она представила себя в ложном свете. Она положила руку на книгу, закрыла глаза и попыталась расслабиться в кресле, несмотря на неудобное вертикальное положение. Она попыталась выкинуть из головы все мысли, но постоянно возвращалась к предстоящему разговору с Джеймсом. Объективности ради, она понимала, что следует сразу же затронуть эту тему и признаться в том, что она натворила. Она объяснила бы, что запуталась в своём браке задолго до встречи с ним, и что именно знакомство с ним и его подход к жизни помогли ей осознать, насколько она была несчастна. Он показал ей, что не нужно довольствоваться тем, что есть, что она заслуживает того, чтобы её любили такой, какая она есть, а не такой, какой её хотят видеть другие. Конечно, легко было указать на Дэвида как на проблему, но она понимала, что это не выход. Её траектория движения была предопределена задолго до того, как она встретила его. Она всегда хотела больше, чем полагалось девушке из строгой католической семьи. Несмотря на сексуальную революцию 1970-х годов, жизнь в семье Качмареков оставалась традиционно-католической, и большую часть времени, свободного от занятий в школе для девочек, она проводила в церкви Святого Иоанна Кантия. И уже один этот факт сделал её бунтаркой. Выпивка… курение… секс. Она занималась всем этим. И чем больше её родители, консервативные поляки во втором поколении, пытались обуздать её, тем более неуправляемой она становилась. Не открывая глаз, она тихонько выдохнула. Карл и Эвелин Качмарек были хорошими родителями. Они были трудолюбивыми, набожными и, хотя в тот момент она не могла это оценить, добрыми. Они терпели все её выходки и даже больше. Она содрогнулась при мысли о том, узнай они об истинных масштабах её бунтарства — если бы узнали об аборте. Она закончила среднюю школу и собиралась осенью поступить в ДеПол, когда поняла, что беременна. Она никому не сказала об этом, кроме Алана. Одна только мысль о нём вызвала у неё знакомое чувство стыда. Она использовала его, чтобы отомстить своим родителям. Он был воплощением того, чего они не желали для своей дочери, начиная с того, что он был евреем, и заканчивая тем, что он выбрал карьеру стендап-комика, как Джерри Сайнфелд. В нём не было ничего, что одобряли бы её родители, и, естественно, её сразу же потянуло к нему. Чем больше родители пытались помешать ей видеться с Аланом, тем больше она была настроена не подчиняться. Сначала они просто встречались в Кларк-парке после школьных уроков. Хелен говорила родителям, что ходила в библиотеку или занималась с друзьями, чтобы у них было достаточно времени скрыться в лесу и целоваться или, как повелось позже, заняться сексом. Тогда Хелен думала, что они занимались любовью, но теперь, оглядываясь назад, она понимала, что это был только секс. А потом она забеременела. Хелен была удивлена тем, как легко было сделать аборт — не с точки зрения безопасности процедуры, потому что это было непросто. Её удивило отсутствие чувства вины за то, что она бросила вызов концептуальным понятиям, в соответствии с которыми прожила всю жизнь. Беременность была проблемой, и она просто… избавилась от неё. Она осознавала, что должна была сожалеть о прерывании беременности, но не сожалела — по крайней мере, на тот момент. Всё, что она чувствовала, это облегчение. Сожаление пришло позже, когда она стала старше, вышла замуж за Дэвида и действительно хотела родить ребёнка, но не смогла. Часть её всегда задавалась вопросом, не была ли её неспособность родить ребёнка наказанием за отсутствие чувства вины и за то, что она так легко совершила то, что многие считали убийством и преступлением против Бога. И хотя она убеждала себя, что ей всё равно, в глубине души она понимала, что это не так. Она понимала, что её поступок является основанием для отлучения от церкви. Но ещё страшнее, чем попасть в ад, был страх потерять родителей. Она знала, что её мать что-то подозревает, хотя, возможно, и не знает наверняка. После долгих лет попыток заставить её принять свою веру, Эвелин, наконец, решилась на откровенный разговор. Это было воскресным утром, примерно через год после того, как они с Дэвидом поженились. Хелен уже проснулась и пила свою первую чашку кофе, когда услышала стук во входную дверь. В то время они жили в квартире Дэвида, продуваемой сквозняками, с двумя спальнями на третьем этаже без лифта в Вест-Луп. Это было не то место, где она предпочла бы жить, но Дэвида оно устраивало, потому что было относительно недорогим и к тому же принадлежало ему. Хелен привыкла, что легче уступить, чем бороться за что-то другое. Когда она посмотрела в глазок, то увидела свою мать, стоящую по ту сторону двери: ремешок сумочки перекинут через плечо, сумочка прижата к боку. На ней была лёгкая ветровка поверх одного из «хороших» воскресных платьев. Хелен повернула засов, отпирающий задвижку, и нажала на потёртую дверную ручку. — Привет, мама, — сказала она, открывая дверь. — Что ты здесь делаешь? Я думала, ты в церкви. — Я иду на торжественную мессу в двенадцать тридцать, — Эвелин переступила порог квартиры и обняла Хелен, прежде чем отстраниться и, запрокинув голову, критически осмотреть её через нижнюю часть своих бифокальных очков. — Ты слишком худая, Слонечка, — она отступила на шаг и опустила руки. — И выглядишь усталой. — Мама, я в порядке, — Хелен улыбнулась. — Я только что встала. Она повернулась и жестом показала Эвелин, приглашая её последовать за ней в гостиную. Она взяла с кофейного столика пульт дистанционного управления телевизором и выключила программу новостей, которая шла по выходным. Она снова повернулась к матери. — Хочешь кофе? Только что сварила. Эвелин покачала головой и подошла к дивану. Это был один из немногих предметов мебели, которые ей разрешили забрать с собой после свадьбы. Она села на самый край, положив сумочку на колени. Хелен почувствовала, как в груди зарождается чувство тревоги, когда она поняла, что этот визит имеет цель. — Где Дэвид? — спросила Эвелин. Она огляделась комнату, потом посмотрела в сторону кухни, как будто ожидала, что он вот-вот появится. — Он со своим братом, — ответила Хелен. — У них появилась новая идея — они совершают утреннюю пробежку по тропе Лейкфронт каждое воскресенье. Эвелин рассеяннно кивнула. — Мама, ты в порядке? — Хелен подошла к дивану, поставила чашку на кофейный столик и села рядом с матерью. Она взяла Эвелин за запястье и наклонила голову так, чтобы встретиться с ней взглядом. Эвелин скривила губы в подобие улыбки и кивнула. — Я в порядке. Но нам нужно поговорить. У Хелен внутри всё сжалось. За словами «нам надо поговорить» никогда не следовало ничего хорошего. Она слегка подвинулась назад и села ровнее. — Хорошо… Эвелин поправила очки и положила свою руку поверх руки Хелен. — Слонечка, я волнуюсь, потому что вижу, что ты отдалилась от церкви, — она жестом указала на пижаму Хелен. — Когда ты в последний раз ходила на мессу? Вместо ответа Хелен сжала запястье матери и взяла со столика свою чашку кофе. Она сделала глоток, а потом поставила чашку на колено. — Очень давно. Наверное, на Рождество, когда я ходила с тобой и папой, — она подняла глаза. — Почему? Хелен моргнула и снова опустила взгляд. Хотя её всегда возмущала строгость католической веры, как в церкви, так и в школе, она не могла избежать её учения. Невозможно искупить то, что она сделала. С точки зрения церкви, она совершила убийство. Она всё равно попадёт в ад, и именно так она оправдывала посещение мессы по праздникам и причастие, когда у неё не оставалось выбора, кроме как присоединиться к родителям. Эвелин прочистила горло. Она ждала ответа. — Просто для меня это не так важно, как для вас с папой, — наконец сказала Хелен. — Это… — Я знаю, что это нечто большее. Хотя слова были сказаны тихо, их воздействие было таким же, как если бы Эвелин их выкрикнула. Хелен вздрогнула. Сердце бешено забилось в груди. — Мать всё знает, — Эвелин сделала паузу и глубоко вздохнула. — Я знаю, что ты очень переживаешь, Слонечка. Мне известно об этом давно. Она коснулась ноги Хелен и продолжила: — Я знаю, что ты боишься признаться в том, что у тебя на сердце, но Бог может помочь тебе, если ты расскажешь ему, что с тобой не так. — Мама… — Если бы ты только сходила на исповедь, — сказала Эвелин. — Бог может простить. Хелен смахнула навернувшиеся на глаза слёзы и быстро опустила взгляд на свои колени. У неё перехватило дыхание, и она откашлялась. — Только не это. Хелен была очень близка к тому, чтобы признать правду. Она чувствовала на себе пристальный взгляд матери и заставила себя поднять глаза. Эвелин, казалось, погрузилась в собственные мысли, её взгляд был устремлён мимо Хелен, а брови сдвинуты на переносице. Хелен хотелось, чтобы она что-нибудь сказала. — Мама? Эвелин слегка вздрогнула, как будто её напугали, и встретилась взглядом с Хелен. На её лице отразилось беспокойство, разочарование и грусть. Она медленно кивнула. — Я буду молиться за тебя, Хелен, — она встала с дивана. — Мне пора идти. — Мама… — Хелен услышала в этом слове мольбу. Она вскочила с места и схватила свою мать за руку. — Я… Она запнулась, не зная, что сказать, ведь те слова, что она скажет, никогда нельзя будет вернуть назад. Она умоляюще посмотрела в глаза Эвелин. — Прости, если я разочаровала тебя. Я люблю тебя. Эвелин улыбнулась. Хелен помнила, что это была очень грустная улыбка, которая сказала больше, чем можно было сказать словами. А потом Эвелин крепко обняла её. И поцеловала в обе щёки. Это был последний раз, когда они обсуждали эту тему. По сути, это был последний раз, когда они обсуждали что-то важное. Хелен было интересно узнать, что скажут её родители, когда узнают, что она ушла от Дэвида. Игнорировать то, что было невысказано или осталось в прошлом — это одно. Но развод? Невозможно было сделать вид, что ничего не случилось. Её отлучение было неизбежно, как и их осуждение. Хелен открыла глаза и посмотрела на часы. Было чуть за полночь. Она не сомневалась, что ночь будет долгой.
