Moonlight

      От здания общежития до спортивного комплекса пешком не меньше двадцати минут пути. За последние две недели Чанбин выяснил это на собственном опыте. Вечерняя прогулка на свежем воздухе, конечно, полезна для здоровья, но у Чанбина каждый день другая цель. Ему нужно встретить Хёнджина, своего лучшего друга и соседа по комнате в спортивном интернате, после очередной поздней тренировки.       Хёнджин, конечно, не трус и не слабак. Высокий, поджарый, а ещё он красив настолько, словно родился на небесах. Именно так и считает сам Чанбин. И хотя Хёнджин может дать фору любому и постоять за себя, он порой бывает рассеянным до беды и в критический момент буквально теряется. Вот, например, две недели назад на него напала шайка уличных хулиганов и чуть не отняла кошелёк с телефоном. Если бы мимо случайно не проезжал полицейский патруль, всё могло кончиться плохо. С того самого дня для Чанбина встречать и провожать Хёнджина до общежития стало делом чести и почти что святой обязанностью.       На самом деле, Чанбин сегодня едва не проспал. Что такое полноценный ночной сон для выпускника? Наверняка, нечто дивное и почти мифическое. По крайней мере, так говорят те, кому повезло больше. Сам Чанбин не припоминает такого уже давно. В преддверии выпускных экзаменов каждую свободную минуту забирает подготовка к обязательным предметам, лишь бы не завалить эти злосчастные тесты и набрать хоть какой-то, пусть даже самый минимальный балл.       Чанбин, к слову, профессиональный тяжелоатлет. И если спортивных наград и золотых медалей на его полке с лихвой хватит, чтобы после школы его приняли в любой спортивный ВУЗ, то с базовой математикой дела обстоят куда печальнее. Почему спортсмену недостаточно быть первым в своей возрастной и весовой категории? Зачем вообще эта математика человеку, который всей душой решил посвятить себя спорту? Уж сумму баллов, выставленных судьями, он и без логарифмов с интегралами посчитать сумеет.       Чтобы хоть как-то встряхнуться и прогнать остатки сна, на помощь приходят две баночки энергетика. Главное — успеть опустошить их до того, как он доберётся до спорткомплекса. Хёнджин терпеть не может эти подозрительные напитки с их странным составом. «Вредно для организма и нервной системы», — твердит он, цитируя какую-то вычитанную в интернете научную статью. Мол, энергетик даёт лишь иллюзию бодрости, а потом накатывают «синдром отмены» и вялость, которые ни один серьёзный спортсмен позволить себе не может.       Хёнджин, в отличие от Чанбина, профессиональный пловец. На его полке расставлено не меньше наград и золотых медалей, чем у соседа по комнате. Но при этом он ещё и блестяще знает математику, да и вообще слывёт творческой натурой. Обожает живопись и не расстаётся с фотоаппаратом. Скромный до застенчивости, он тем не менее всегда оказывается в центре внимания, собирая вокруг себя толпу восхищённых зевак.       Заметив, как из-за рваных облаков выглядывает огромная, почти неестественно голубая луна, Чанбин тут же достаёт телефон. Нужно сфотографировать, а потом дома показать Хёнджину. Тот уж точно оценит. А уж потом, с одобрения друга, можно будет с новыми силами взяться за ненавистную подготовку к экзамену.       Спортивный комплекс с бассейном, где Хёнджин обычно изматывает себя индивидуальными тренировками, в десять вечера, как и всегда, пуст и погружён в тишину. В просторном холле уже погасили основное освещение, и единственным островком света в полумраке является стол охранника, где приветливый мужчина под настольной лампой не спеша разгадывает кроссворд. Увидев Чанбина, он лишь кивает, тепло улыбаясь, ведь уже давно знает, за кем каждый вечер приходит этот упрямый парень.       В зале с бассейном царит мягкий полумрак. Основной свет здесь тоже давно отключён, и пространство освещают лишь приглушённые фонари, мерцание которых отражается на тёмной глади воды, вытягиваясь вдоль стен призрачными бликами. Хёнджин знает, что Чанбин пришёл за ним, но не останавливается. Тренировку он всегда заканчивает несколькими заплывами на время. До финальных соревнований осталось совсем немного времени, и нужно быть готовым, даже если тренер строго-настрого запретил перенапрягаться. У Хёнджина есть своя цель — ещё одна золотая медаль, ещё один шаг к рекорду. Всего одна победа, и он обойдёт всех пловцов школы за последнее десятилетие по количеству высших наград. Эта мысль горит в нём ярче любого света, заставляя двигаться сквозь усталость, воду и тишину пустого бассейна.       Тяжёлый влажный воздух, густо пропитанный запахом хлорки, проникает в лёгкие и оседает на коже липкой испариной. Вода, судя по тому, как она гулко расступается под каждым гребком, наверняка тёплая настолько, что в ней даже просто стоять, должно быть, приятно. Но в самом зале, где капризный март даёт о себе знать сквозь стены, температура опустилась заметно. Чанбин ёжится от внезапного озноба, досадуя, что оставил куртку в раздевалке. Короткие рукава обтягивающей чёрной футболки не спасают, а по телу уже бегут мурашки, заставляя волоски на руках подниматься.       Он прислоняется к прохладной стене, наблюдая за происходящим в бассейне. Отточенные, плавные движения, изящное, поджарое тело, которое в мерцающих голубых отблесках воды и жёлтом свете фонарей отливает тёплым медовым оттенком… Чанбин не сдерживает улыбки, и в голове у него невольно всплывает их первая встреча, такая же неожиданная, как этот вечерний холод в мартовском воздухе.       В начале прошлого учебного года Хёнджина зачислили в спортивную школу-интернат после возвращения его семьи из США. Круглый отличник и блестящий спортсмен, уже успевший к тому времени собрать внушительную коллекцию наград в плавании, стал настоящей находкой для учебного заведения. И, как вскоре оказалось, для самого Чанбина.       То утро для начала октября было по-настоящему волшебным — солнечным, прозрачным, напоённым прохладой и светом. Во время большой перемены ученики, по давней традиции, толпились на обширной спортивной площадке с футбольным полем, окружённым многоярусными трибунами и беговой дорожкой. Разбившись на шумные группы, школьники завтракали, переговаривались и лениво готовились к предстоящим урокам. Компания у Чанбина всегда была небольшой. Он и ещё несколько таких же «качков», как было принято называть ребят с факультета тяжёлой атлетики, восседали на «своей» трибуне чуть в стороне, просто наблюдая за происходящим. Со стороны они походили на тех самых школьных хулиганов, к которым редко подходят и с которыми мало кто здоровается. Но до того дня это никого из них особенно не тревожило.       В потоке слепящего утреннего солнца к соседней трибуне, в окружении ещё нескольких парней, поднимался он. Чанбин не знал тогда, кто это, но застыл с первой же секунды, чуть приоткрыв рот. Парень был одет в небесно-голубой шерстяной свитер, из-под которого торчал безупречно белый воротник рубашки, а светлые брюки мягко облегали стройные ноги. Тёмные волосы, уложенные небрежными волнами, отливали чистым золотом в лучах солнца, что било ему прямо в спину, очерчивая сияющий контур. Тонкие шерстинки свитера переливались, создавая вокруг фигуры едва уловимую солнечную ауру, придавая и без того прекрасному лицу нечто неземное, почти ангельское.       Идеальные черты на фоне тёплой медовой кожи. Глаза цвета тёмного шоколада, поблёскивающие тёплым, живым светом. Мягкие, невероятно пухлые губы, растянутые в открытой улыбке. Он был новеньким, но держался так уверенно, будто был всегда здесь своим среди чужих. Грациозные движения рук с длинными, узловатыми пальцами, плавные изгибы спины под мягкой тканью — всё в нём заставило Чанбина внезапно, с почти обидной остротой, подумать: какого чёрта этот парень вообще забыл в их унылой спортивной школе? Незнакомец заливисто смеялся, отшучивался мягким, слегка невнятным голосом, и всё пространство вокруг него будто сгущалось, притягивая взгляды. И Чанбину резко, до дрожи в пальцах, захотелось встать между ним и этой толпой. Закрыть его от десятков плотоядных взглядов, от восхищённых улыбок девушек и оценивающих вздёрнутых бровей парней. Почему все смотрели именно так? Будто хотели присвоить это неожиданное сияние, упавшее с октябрьского неба.       Осознание того, что и он сам пялился на незнакомца, пришло к Чанбину не сразу. Выходило, он был ничем не лучше всех этих зевак, разглядывающих новичка. Он даже пропустил мимо ушей очередную глупую шутку своего приятеля. Сердце глухо и настойчиво стучало где-то под рёбрами, отдаваясь в висках гулом, который почти заглушал шум школьного двора. И в этот момент Чанбин увидел, как кто-то из окружения парня протянул ему сигарету. Тот, не меняя улыбки, взял её, ловко прикурил от чужой зажигалки и поднёс к губам.       Что-то острое и ядовитое, похожее на злость, мгновенно разлилось по мышцам, заставив непроизвольно сжать кулаки. Зачем? Зачем это прекрасное существо травило себя? Курение в школе было строжайше запрещено, особенно на виду у всех. Но его взгляд, уже успевший стать пристальным и почти испепеляющим, уловил мелкую, почти невидимую деталь. Парень подносил сигарету ко рту, зажимал её губами, имитировал глубокую затяжку… Но дым, выдыхаемый им в общий клубящийся поток, был почти прозрачным. Он не вдыхал. Он просто играл роль, не желая выделяться, пока его не примут своим в этой новой стае.       И это понимание, что он лишь притворялся, что всё ещё был чист и не принадлежал этому облаку табачной серости, внезапно успокоило бушующую в Чанбине волну гнева. Она отступила, сменившись странной, тихой нежностью и желанием тут же подойти и… увести его отсюда. Подальше от дыма, от чужих глаз, от этой необходимости казаться кем-то другим.       Чанбин тогда не сдержал довольной ухмылки, от которой его собственные пухлые губы растянулись в широкой улыбке. Глупая гордость за «ангела» начисто затмила праведный гнев на тех, кто сунул тому сигарету. «Какой же он красивый», — пронеслось в голове, и эта мысль ударила с такой внезапной ясностью, что на миг втюрившийся по уши разум словно споткнулся и оцепенел. О чём он вообще думал? Чанбину в принципе никогда не нравились парни. А девушки, в свою очередь, не проявляли к нему особого интереса. До этого момента он жил себе спокойно, не отвлекаясь на все эти амурные терзания, считая их лишней суетой.       Но дни теперь текли как-то иначе, сменяясь ночами, в которые заснуть становилось всё труднее. Общие уроки, случайные или уже не совсем случайные встречи в коридорах, неловкие взгляды, которые постоянно, будто нарочно, пересекались. Будто Хёнджин (его имя Чанбин выяснил одним из первых) чувствовал затылком это пристальное внимание. Будто и сам исподтишка наблюдал в ответ, рассматривая Чанбина долгими, задумчивыми взглядами, а потом тихо улыбался чему-то своему. В воздухе висело что-то невысказанное, плотное и тревожащее душу, как предгрозовая тишина.       А потом случилось то, о чём Чанбин и мечтать-то вслух не смел.       Холодным ноябрьским вечером, едва Чанбин успел натянуть на ноги толстые шерстяные носки и залезть под тёплое одеяло, в дверь его комнаты тихо постучали. Он нехотя выбрался из постели, сонно потирая глаза и бормоча что-то недовольное под нос. За порогом стоял сам Хёнджин — в синей шёлковой пижаме, по-домашнему мягкий и растрёпанный, с невинным, чуть потерянным выражением на лице. К груди он прижимал объёмную подушку, а за спиной скромно ждали своего часа небольшой чемодан и рюкзак, набитый учебниками.       — Привет, — смущённо опуская глаза, прошептал Хёнджин так тихо, что слова почти потонули в тишине коридора. — Я слышал… у тебя соседняя кровать свободна. Можно я… поживу с тобой немного?       Чанбин тогда поперхнулся и чуть было не упал на ровном месте. Воздух застрял где-то в горле, и он согнулся пополам, заходясь сухим, надрывным кашлем. Хёнджин, мгновенно забыв про стеснение, бросил свою подушку на пол и кинулся спасать потенциального соседа от неминуемой, как ему показалось, гибели. Его нежные, прохладные ладони легли на спину Чанбина, и от этого прикосновения всё тело отозвалось странной дрожью. По коже рассыпались мурашки, а глубоко в груди что-то ёкнуло и зажглось тихим, но настойчивым теплом, которого он раньше никогда не знал. Чанбин пытался отпихнуться, но движения его были настолько беспомощными, будто все силы ушли на то, чтобы просто осознать, что это происходит наяву.       — Да всё в порядке! — забубнил Чанбин, отступая назад, пока не наткнулся на свою кровать и не плюхнулся на неё всем весом. — Ты чего вообще припёрся?       — Узнал, что твой сосед съехал, и место свободно, — тихо ответил Хёнджин, не поднимая глаз, будто разглядывая узор на слегка поблёкшем ковре.       — А с твоей комнатой что случилось? — недоверчиво уточнил Чанбин. Он не был против. Совсем. Но сама мысль, что теперь Хёнджин будет спать в двух шагах от него, дышать тем же воздухом, делить это маленькое пространство, казалась адски сложной миссией.       — Там невозможно сосредоточиться. Вечно кто-то тусуется, шумит, а мне нужна тишина, — пробормотал Хёнджин, снова опуская взгляд, и его уши слегка порозовели. — А ты… Ты приятный. И тихий. Я думаю, мы… можем подружиться.       — Я-то не против, но комендантша… — начал было Чанбин, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть ложку дегтя в этой внезапной бочке мёда.       — С ней уже всё согласовали, — легко отмахнулся Хёнджин, и его лицо озарилось такой радостной, солнечной улыбкой, что у Чанбина на мгновение перехватило дыхание. — Откуда бы я ещё узнал, что у тебя место свободно? — добавил он, уже швыряя свою подушку на соседнюю кровать с видом человека, который только что выиграл джекпот.       С тех самых пор жизнь изменилась безоговорочно и бесповоротно. Притираться друг к другу поначалу было непросто. Мешала та самая симпатия, которую Чанбин вскоре с ужасом и восторгом распознал как взаимную. Они подолгу разговаривали в темноте перед сном, вместе корпели над учебниками, старались не лезть друг другу в душу без спроса, пока постепенно не стали по-настоящему близки. Уютные зимние вечера двое парней проводили, прижавшись спинами к изголовью коек, с дымящимися кружками чая или какао в руках. Хёнджин рассказывал о жизни в Америке, о том, как шумны для него улицы Сеула, выкладывал перед Чанбином целый мир своих увлечений — живопись, архитектура, фотография. Оказалось, помимо отточенного спортивного тела и ясного ума, в нём жила глубокая, трепетная творческая личность. Он мечтал когда-нибудь увидеть «Мону Лизу» в Лувре, затеряться в залах Лондонской Национальной галереи и, что бы ни приготовила ему судьба, никогда не бросать фотографировать — ловить красоту мира через объектив.       Свои собственные чувства, которые временами напоминали о себе острой болью под сердцем, Чанбину пришлось хоронить поглубже. Прятать под слоем обыденных шуток или под маской спокойствия. Дружба, эта хрупкая и прочная нить, что связала их, оказалась дороже первой неистовой влюблённости. Он убеждал себя, что это пройдёт, как детская болезнь, оставив после себя лишь лёгкую, горьковатую грусть. Главное — не разрушить то, что есть, чтобы Хёнджин как можно дольше был рядом. Даже если «рядом» теперь означало каждую ночь слышать его ровное дыхание в двух шагах от себя и знать, что это предел возможной между ними близости.       А что, если бы…       Что, если бы всё сложилось иначе? Если бы не пришлось прятать эти чувства в самую глубину, словно запретный клад? Какими бы тогда отношения между ними были сейчас?       Даже спустя полтора года после их первой встречи желание встать между Хёнджином и всем миром, оградить его от любой возможной боли никуда не ушло. Оно только окрепло, укоренилось где-то в самой основе его существа. Сейчас, глядя на то, как это искусно созданное природой тело рассекает воду в идеальном ритме, Чанбин замирает. И всё так же переживает. Хёнджин наверняка измотан до предела. Ему нужен не бесконечный марафон заплывов, а покой, глубокий сон и тишина, которую он так ищет.       Голубоватый свет луны струится из узких окон под самым потолком, словно жидкое серебро. Длинные, призрачные полосы льются сверху, смешиваясь с микрочастицами воды и пыли, танцующими в воздухе, и создают картину неземной, волшебной красоты. Чанбин любуется этим волшебством, затаив дыхание. Если бы с собой был телефон, а он, увы, предусмотрительно оставил его в раздевалке, можно было бы сделать несколько кадров с макросъёмкой. Хёнджин оценил бы. Рядом с ним Чанбин и сам стал замечать больше красоты в обыденном мире — в лужицах после дождя, в инее на окне, в этих лунных дорожках в пустом бассейне. Всё это он замечает теперь с одной целью — чтобы потом рассказать, показать, поделиться. И увидеть, как лицо друга озарится той особенной, сияющей улыбкой, ради которой, кажется, и стоит существовать.       Такие снимки Хёнджин собирает в отдельную папку на телефоне, а самые удачные, те, где свет ложится особенно хорошо, даже распечатывает и вешает в маленьких рамочках. Свободного места на полках, и без того заставленных кубками и медалями, уже почти не осталось. Хёнджин превращает их комнату в уютное гнёздышко и постоянно придумывает что-то новое: то гирлянду из фото, то перестановку мебели. И каждый раз вовлекает в это соседа. Чанбин, в душе предпочитающий спартанский минимализм, не может ему отказать, ведь именно в такие моменты Хёнджин светится изнутри, а значит, и в его собственном мире становится теплее.       Увлечённый своими размышлениями, Чанбин пропускает момент, когда друг бесшумно подплывает к бортику. Хёнджин уже успел снять очки на шею, в руке сжал резиновую синюю шапочку, а теперь терпеливо ждёт, когда на него обратят внимание. Но, не дождавшись, делает единственное, что приходит в голову, — дёргает Чанбина за ногу. Если бы он только задумался, насколько скользкими от влаги стали края бассейна… Но теперь уже поздно. С громким, нелепым воплем Чанбин теряет равновесие и падает в воду, поднимая целый фонтан брызг. Вода накрывает его с головой, и он, вынырнув, отчаянно хватает воздух ртом и пытается стереть воду с лица мокрыми руками.       Хёнджин на несколько секунд застывает в полном шоке, его пухлые губы приоткрываются от изумления. Он наблюдает, как Чанбин, фыркая и отплевываясь, тщетно пытается вытереться сухим краем футболки у шеи, который мгновенно превращается в мокрый комок. Абсурдность ситуации достигает пика. Хёнджин не выдерживает, и с его губ срывается сдавленный смешок, который мгновенно перерастает в безудержный хохот. Он заливисто смеётся, тут же пытается отплыть подальше, с трудом преодолевая сопротивление воды, но смех сбивает дыхание и сводит силы на нет. В конце концов он просто сдаётся, схватившись за живот и хохоча уже беззвучно, пока по его щекам катятся слёзы.       — Хван Хёнджин, — рычит Чанбин низким, вибрирующим голосом, медленно надвигаясь на друга, словно крупный хищник. — Я тебя сейчас сам утоплю, ей-богу!       — Прости! — вырывается у Хёнджина сквозь новый приступ смеха, звонкого и беззаботного. Он отплывает назад, но в его глазах пляшут озорные искры. — Бинни, ну прости же!       Догнать пловца в его родной стихии — задача почти невыполнимая. Но Хёнджин явно поддаётся, потому что уже через несколько мгновений Чанбин настигает его и перехватывает за гибкий стан мёртвой хваткой. Его пальцы впиваются в мокрую кожу, и начинается беспощадная щекотка. Хёнджин взвизгивает, выгибается всем телом, пытаясь вывернуться, и вовсю шлёпает руками по воде, поднимая новые фонтаны брызг. Шапочка для плавания безнадёжно уплывает по волнам, а вода с привкусом хлорки заливает глаза и нос.       Ещё один резкий всплеск, на этот раз прямо в лицо, и Хёнджин снова пытается вырваться, увлекаясь этой шумной игрой. Но его сопротивление ослабевает ровно в тот момент, когда Чанбин с неожиданной силой притягивает его к себе. Их мокрые тела сталкиваются, и над ухом Хёнджина раздаётся низкое, утробное рычание, от которого по спине пробегают мурашки. Но в этом звуке нет угрозы. Есть что-то другое — плотное, жаркое, лишающее воли. Хёнджин замирает, обрывая смех в горле, и больше не пытается вырваться.       Всё ещё пытаясь отдышаться после смеха, Хёнджин мягко разворачивается в крепких объятиях, чтобы встретиться с Чанбином лицом к лицу. Его ладони ложатся на мощные плечи. Он улыбается слегка приоткрытыми губами, будто вот-вот что-то скажет. Чанбин смотрит на него снизу вверх. Хёнджин выше почти на полголовы, а ещё гибче и изящнее. И… он всё так же прекрасен, как в тот самый первый день. Или даже сильнее, как будто время делает его только краше.       В этот миг кажется, что Чанбин видит его заново. Озарённый призрачным голубым светом луны и тёплыми отсветами настенных фонарей, с мокрыми волнистыми прядями, беспорядочно прилипшими ко лбу и вискам, с глазами, в которых ещё не погасли искры веселья, с влажными губами… Хёнджин — живое совершенство. И отпускать его, убирать руки с его узкой талии кажется немыслимым предательством. Хочется впитывать этот образ, запечатлевать в памяти каждую чёрточку, каждую, пусть и несуществующую, неидеальность.       Хёнджин похож на божество, достойное только настоящей и искренней любви.       В этой тишине, нарушаемой лишь мягким плеском воды и сбивчивым дыханием, Чанбин даже боится пошевелиться. Он слегка приоткрывает рот, приподнимая брови, и его взгляд наполняется немым восторгом и той преданностью, что копилась месяцами. Все те чувства, что он так старательно прятал в себе, теперь сметают внутренние барьеры одним мощным валом. Они затопляют сознание, согревают учащённо бьющееся сердце, заставляют сильнее притянуть к себе Хёнджина и крепче сжать дрожащие пальцы на его коже. Главное, чтобы этот миг длился вечно.       Лёгкая улыбка на манящих губах Хёнджина то оживает, касаясь уголков, то тает, позволяя лицу расслабиться. Перед ним стоит Чанбин, в чьих глазах отражается та самая чистая, безоговорочная влюблённость, которую редко встретишь в жизни. И впервые это осознание не вызывает в Хёнджине ни паники, ни дискомфорта. Внимание Чанбина не давит. Оно просто существует, как тёплый свет в окне, к которому всегда хочется возвращаться. С Чанбином даже дышится легко. Рядом с ним Хёнджин чувствует себя на своём месте — значимым, понятым и принятым. С ним можно молчать часами, и эта тишина будет самой уютной на свете. Чанбин видит в нём не просто красивую картинку, не «смазливую мордашку», как он сам иногда в шутку говорит. Он видит гораздо больше. И Хёнджин в Чанбине тоже.       Больше, чем друзья. Меньше, чем возлюбленные.       Но этого недостаточно. Уже давно недостаточно.       Когда длинные пальцы Хёнджина сильнее впиваются в массивные плечи Чанбина, он делает шаг вперёд, почти незаметный под водой. Его ладони плотнее прижимаются к стройным бокам, подушечки пальцев скользят по коже, покрытой мурашками то ли от прохлады, то ли от этого прикосновения. Хочется укутать его в свои объятия и не отпускать никогда. Обнажённые плечи и грудь Хёнджина переливаются в призрачном свете бесчисленными каплями воды, которые медленно стекают с тёмных волос, создавая вокруг него ореол мерцающего сияния.       Чанбин не позволяет себе опустить взгляд с прекрасного лица, пока есть возможность впитывать каждую черту с непривычного, но такого близкого ракурса. Он не уверен, что достоин даже этого — касаться Хёнджина, думать о нём так, как думает сейчас. Поэтому он просто стоит, тяжело дыша, с приоткрытым ртом, и взгляд его медленно скользит по знакомым чертам: от мягких, слегка припухших губ до прямого, изящного носа, затем к тёплым шоколадным глазам, и снова возвращается к губам. Они выглядят такими… нежными. Такими зовущими.       Так хочется…       Хочется просто прикоснуться к ним. Хотя бы подушечкой пальца, чтобы ощутить эту мягкость. Представить, каково это — почувствовать их на своих. Эти мысли кажутся Чанбину настолько дикими и неправильными, вторгающимися в личное пространство, что он сейчас же готов отпрянуть. Сделать шаг назад, вернуть между ними дистанцию, спасти хрупкое равновесие дружбы, которое он уже, кажется, нарушил. Но едва его тело напрягается для отступления, Хёнджин чувствует это. И не отпускает. Его пальцы сильнее сжимаются на плечах Чанбина, удерживая его на месте. Это не сила, а молчаливая просьба остаться.