Moonlight

      Хёнджин по натуре своей человек импульсивный. Чувственный, романтичный и ранимый до дрожи. И сейчас, в крепких руках Чанбина, под его пристальным, обжигающим взглядом, он чувствует такую теплоту и защищённость, что мысль о том, чтобы отстраниться, кажется кощунственной и по отношению к себе, и по отношению к тому, что тайно зрело между ними все эти месяцы. Ему хочется большего. Гораздо большего.       Внезапно сильно хочется ощутить эти объятия до хруста в костях, раствориться в них, отдать всю свою хрупкость и довериться безоговорочно, как никогда никому не доверял. Та первая влюблённость, которую Хёнджин так тщательно прятал по ночам, уговаривая себя, что это лишь временное помутнение, сейчас бьётся в висках тяжёлым, настойчивым пульсом. Она не оставляет шансов на отступление. Заставляет сделать шаг, чтобы стать чуточку ближе. Хоть какой-нибудь, но шаг. И единственным верным решением в этой тишине, нарушаемой их дыханием, кажется поцелуй.       Сердце колотится где-то в горле, когда Хёнджин, чуть наклонившись, несмело накрывает своими губами губы Чанбина. Это даже не поцелуй. Это просто касание, трепетное соприкосновение, во время которого взрывается целый фейерверк из всех невысказанных слов и непринятых чувств.       Любовь невозможно спрятать в себе до конца. Это чувство, у которого нет прошедшего времени. Оно либо есть, либо его нет. Оно не проходит, разве что может переродиться в выжигающую душу ненависть, если столкнётся с предательством.       Но Чанбин не способен предать. Хёнджин знает это. И всё равно неуверенность гложет его изнутри. А вдруг он не получит взаимности? Вдруг его чувства окажутся обузой для другого человека? Он крепко зажмуривается, сильнее прижимаясь губами к Чанбину, и замирает в ожидании. Его могут оттолкнуть. Могут обвинить в том, что он перешёл черту. Или, что хуже всего, Чанбин может просто не захотеть его. Не захочет рисковать их дружбой ради мимолётной, как может показаться, юношеской влюблённости.       Проходят долгие секунды, которые кажутся вечностью. Не получая ответа, Хёнджин медленно расслабляется, и в его груди начинает нарастать тоскливая пустота. Он неуверенно приподнимает веки, готовый отстраниться, пробормотать извинение и просто сбежать куда угодно, лишь бы скрыться от стыда и собственной порывистости.       Но то, что он видит, заставляет его застыть на месте. Перед ним глаза Чанбина, всё ещё широко открытые, блестящие от капель воды и… чего-то ещё. В них нет отвращения или растерянности. В них — шок, но также неподдельное удивление, а следом появляется тот самый восторг, который Хёнджин видел в них и раньше, но никогда в такой концентрированной форме.       Крепкие ладони мгновенно скользят по его мокрой спине, охватывают талию под водой и с силой притягивают ближе. Чанбин закрывает глаза, по его левому виску, смешиваясь с каплями воды, скатывается одна-единственная прозрачная слеза. А потом он прижимает его к своей груди так, что Хёнджин чувствует стук чужого сердца сквозь мокрую ткань футболки. Их губы встречаются снова, уже не в робком касании, а в настоящем поцелуе — влажном, неуверенном сначала, но быстро набирающем силу. И в этот момент из груди Чанбина вырывается тихий, сдавленный стон, когда он начинает сминать своими губами мягкий, податливый рот Хёнджина.       Головокружительное чувство накрывает их обоих волной, от которой темнеет в глазах и подкашиваются ноги. Снаружи — прохлада воды и вечернего воздуха, но внутри разливается обжигающее, щедрое пламя. Хёнджин закидывает руки на плечи Чанбина, одну ладонь кладёт ему на шею, нежно поглаживая кожу на загривке, а другой погружается в короткие, жёсткие, но на удивление гладкие волосы. Он прижимается всем своим телом, отдаваясь очередному порыву, и сам углубляет поцелуй, отвечая с такой же дрожащей страстью.       Языки встречаются, скользят, переплетаются в искусном танце, то дразня, то наступая, исследуя каждый уголок чужого рта. Чанбин ведёт себя увереннее, сильнее, и Хёнджин с радостным облегчением поддаётся, позволяя тому вести себя куда угодно. То, что ещё недавно казалось неправильным, теперь ощущается как единственно верный путь — отбросить все сомнения и просто жить. Жить этим мгновением. Взять то, чего так страстно хотелось. Исполнить самую потаённую мечту, которую Хёнджин гнал от себя перед сном, но которая неизменно возвращалась к нему во снах. Просто любить — открыто, без утайки, не отрицая и не пряча ничего больше.       Ладони Чанбина блуждают по поджарым обнажённым бокам, скользят вдоль позвоночника, пересчитывая каждый позвонок, осторожно сжимают тёплую кожу, хотя всё внутри рвётся прижать сильнее. Так сильно, чтобы на ней остались отметины, хотя бы лёгкие розовые следы, которые к утру могли бы превратиться в едва заметные воспоминания. Ему хочется всего Хёнджина. Поглотить, исследовать, разобрать на части и бережно собрать заново, уже своего.       Когда в лёгких заканчивается воздух, а губы, припухшие от поцелуя, начинают саднить, им приходится оторваться друг от друга. Они остаются рядом, прижавшись лбами, деля один и тот же воздух на двоих, наполненный углекислым газом и пьянящей близостью.       Грудь Хёнджина тяжело вздымается, пытаясь наверстать упущенный кислород. Никто из них не хочет ослаблять объятия, но холод пустого бассейна начинает пробирать до костей. Хёнджин мелко дрожит, его губы слегка посинели от долгого пребывания в воде. Он трётся кончиком носа о нос Чанбина, и в уголках его губ возникает едва уловимая, мечтательная улыбка.       — Пойдём домой? — хрипло выдыхает Хёнджин.       Чанбин в ответ лишь уверенно кивает, ещё на мгновение крепче прижимая его к себе, будто боясь, что этот миг рассыплется, как только он отпустит. Но потом всё же разжимает объятия, позволяя Хёнджину выскользнуть из них, и сам делает шаг назад.       От мокрой одежды приходится избавляться прямо в раздевалке. Вместо неё Чанбин натягивает чистую футболку и спортивные штаны Хёнджина. Если на самом владельце футболка сидела свободно, то на массивном торсе Чанбина она обтягивает каждый рельефный мускул груди, крепкие бицепсы и выточенный из камня пресс. Со штанами выходит ещё комичнее. Они оказываются слишком длинными, и Хёнджину, присевшему на одно колено, приходится ловко подвернуть непослушные края ткани. Он делает это, заливисто смеясь, а Чанбин в ответ лишь смущённо фыркает, отводя глаза, но вскоре и сам не сдерживается, подхватывая весёлое настроение и легонько подталкивая Хёнджина в плечо.       На улице стоит по-настоящему мартовская, колючая прохлада. Лёгкий ночной морозец пробирается даже под куртки, но быстрая ходьба разгоняет кровь, отчего в груди быстро разгорается тепло.       Хёнджин едва поспевает за Чанбином. Даже вопреки разнице в росте, напористый, целеустремлённый шаг, с которым тот идёт вперёд, не оставляет ни малейшего шанса обогнать. Путаясь в собственных ногах, Хёнджин старается не отставать, пока его ладонь крепко зажата в руке Чанбина. Чанбин ведёт его за собой уверенно, и Хёнджин доверчиво переходит на лёгкий бег, пока их скорый путь не обрывается внезапно посреди опустевшей улицы.       Чанбин задумчиво поднимает глаза к небу. Луна, уже окончательно вырвавшаяся из облаков, царит в ночной вышине, заливая землю холодным серебристым светом. У него же есть фотография. Та самая фотография, которую он сделал по дороге в спорткомплекс. Быстро достав телефон, он игнорирует удивлённое лицо Хёнджина и открывает снимок с огромной голубой луной, разворачивая экран.       — По дороге сфотографировал, — бурчит Чанбин, стараясь звучать небрежно, но его взгляд пристально ловит каждую мельчайшую реакцию в глазах напротив.       Снимок и правда получился удачным. Луна, прикрытая с края лёгким дымчатым облаком и пронизанная узором голых мартовских ветвей, выглядит как огромный серебряный диск, мерцающий таинственным светом. Хёнджин приподнимает телефон выше, слегка щурится и с видом истинного ценителя сравнивает картинку на экране с оригиналом в небе. Красиво.       — Луна и правда сегодня красивая, — тянет он задумчиво, и его лицо вновь озаряется самой лучезарной улыбкой, которая для Чанбина давно стала синонимом счастья.       Чанбин с присвистом втягивает в себя холодный воздух. Задерживает вдох в груди на несколько ударов сердца, а потом ещё крепче сжимает ладонь Хёнджина, переплетая их пальцы так, чтобы уже ничто не могло разъединить их. Эта маленькая, брошенная так легко фраза выбивает у него почву из-под ног. Хёнджин, смущённо протягивая телефон обратно, уже чувствует, как у него горят кончики ушей. Если бы не его длинные волосы, прикрывающие их, наверное, весь переулок озарился бы алым светом от осознания того, что он только что сказал. И того, как это было понято.       Волосы. У них же мокрые волосы! Мысль ударяет обухом по голове, и Чанбин тихо ругает себя за то, что задержался. Он снова тянет Хёнджина за руку, набирая темп в сторону общежития. Только бы Хёнджин не заболел, особенно перед самыми важными соревнованиями. Нужно будет согреть его дома. Горячим какао под мягким пледом, да. Или, если Хёнджин позволит… поцелуями. До самого рассвета. От этой дерзкой мысли Чанбин смущённо фыркает, но от этого лишь крепче сжимает покоящиеся в его руке пальцы и увереннее шагает вперёд под светом луны и уличных фонарей.       У комендантши к ним никогда не бывает вопросов. Она давно заметила, как усердно тренируется Хёнджин и как безотлучно рядом с ним находится Чанбин. «Настоящая дружба, — наверняка думает она, глядя им вслед, — та, что на всю жизнь». Пожилая женщина лишь приветливо кивает, пропуская двух последних постояльцев, вернувшихся за полночь. Хёнджин — гордость школы, и это покрывает любое, даже самое позднее возвращение.       Перед самой дверью в здание руки им приходится разжать, и теперь Чанбину кажется, будто он потерял что-то жизненно важное. Его ладонь пустует, и в ней становится непривычно холодно. Не хватает вечно прохладных пальцев Хёнджина, которые он всю дорогу согревал, то и дело пряча их то в свой карман, то между своими тёплыми ладонями. И эту потерю нужно срочно исправить. Ещё на лестнице, в полумраке коридора, Чанбин снова находит руку Хёнджина и вплетает в неё свои пальцы.       В общежитии давно царит тишина, лишь редкие шаги по коридору да приглушённый гул из-за закрытых дверей нарушают её. Большинство учеников уже разбрелись по своим комнатам. Кто-то спит, кто-то допоздна сидит в обнимку с учебниками, готовясь к экзаменам, как собирались делать и они. Но какое теперь дело до математики, когда нежный поцелуй начинается прямо у порога их комнаты?       Притворив за собой дверь, Чанбин одним движением стаскивает с себя куртку, бросает её на пол и тут же помогает Хёнджину освободиться от лёгкого пуховика. Прижав парня к ровной поверхности двери, он обнимает его и сам тянется губами вверх, побуждая того наклониться. В их движениях уже нет прежней неуверенности, будто целовались они не впервые, а много раз до этого, отточив каждый вздох и наклон головы. Хёнджин тихо постанывает прямо в его рот, прижимаясь всем телом, и комната наполняется смутными, влажными звуками, которые кажутся здесь громче любого слова. Тёплый воздух помещения постепенно отогревает их слегка замёрзшие тела, позволяя мышцам расслабиться и полностью отдаться этой пьянящей близости.       Когда сильные, натренированные пальцы Чанбина пробираются под тонкую ткань свитера Хёнджина и касаются его обнажённой кожи, тот вздрагивает, но не отстраняется. Наоборот, он прижимается ещё сильнее, вцепляясь в Чанбина, сминая на нём свою же футболку, будто пытается стереть и без того невидимую границу между ними.       Чанбину никогда не бывает по-настоящему холодно. Даже в лютые морозы он обходится лёгкими лонгсливами под курткой, а его ладони всегда сухие и тёплые. Хёнджин раньше этого не знал, но теперь уверен, что от одного прикосновения этих рук можно оттаять даже в самую стылую ночь. И сейчас ему хочется, чтобы эти ладони касались его везде — скользили по коже, зажигали на ней целые рои мурашек, оставляли невидимые, но жгучие следы.       Все те неловкие, когда-то запретные фантазии, от которых раньше горели щёки и сбивалось дыхание, больше не кажутся чем-то недостижимым. Они воплощаются здесь и сейчас, окрашивая реальность в ослепительные тона.       Уверенными, но неспешными движениями Чанбин помогает Хёнджину освободиться от свитера, а затем позволяет ему стянуть с себя футболку. От переполняющих эмоций, от этого нового, оголённого доверия с каждой секундой становится всё труднее устоять на ногах. Самым логичным убежищем кажется кровать Хёнджина — та, что сейчас залита полосой лунного света из окна. Он когда-то так упрашивал Чанбина сделать перестановку именно ради этого, чтобы можно было лежать ночами и смотреть в небо, считать звёзды и просто думать. Думать о своём. Чанбин тогда не сопротивлялся. Ему нравилось наблюдать за беззаботной улыбкой на лице друга, за тем задумчивым, почти тоскливым выражением, которое появлялось на нём в минуты тихой грусти.       Плавно подталкивая Хёнджина к кровати, не прерывая поцелуя, Чанбин ведёт его. Их обнажённые груди соприкасаются, отчего контраст между массивной, рельефной мускулатурой одного и гибким, изящным телом другого кажется почти ошеломляющим.       Чанбин безоговорочно чувствует себя ведущим в этом танце. Его губы медленно сползают с губ Хёнджина на шею, мягко касаются особенно чувствительного места у основания. Хёнджин в ответ невольно «охает», выгибаясь в его руках и запрокидывая голову, чтобы открыть больше кожи для ласки. Короткими, горячими поцелуями Чанбин опускается ниже, к выступающим ключицам, и слегка напирает, направляя Хёнджина на постель.       — Ох, Бинни… — вырывается у Хёнджина прерывистым шёпотом, и в ответ он слышит удовлетворённое рычание где-то у своего виска.       Чанбин нависает над ним, ладонями скользит по превосходному телу, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым открытым участком кожи, к которому могут прикоснуться его губы.       Переместившись к подушкам, Хёнджин тянет руки вверх, снова обвивая ими шею Чанбина. Всех этих прикосновений катастрофически мало. Он не может терпеть их отсутствие дольше пары секунд.       Чанбин, устраиваясь сверху и опираясь на один локоть, снова приникает к его губам. На этот раз поцелуй долгий, напористый, почти исступлённый, будто это действительно их единственная ночь, а с рассветом всё растает, как дымка.       Твёрдые, потемневшие соски кажутся на губах и языке Чанбина невероятно правильными, будто созданными именно для этого. Он перемещается от одного соска к другому, играет с каждой маленькой бусиной, то засасывая её в рот, то слегка покусывая.       Хёнджин дышит всё чаще и прерывистее, впиваясь пальцами в его мощные плечи, прикусывая свою нижнюю губу до боли. Яркие, ослепляющие ощущения растекаются по телу тёплыми волнами, заставляя дрожать и непроизвольно напрягать бёдра. Если бы не Чанбин, удобно устроившийся между его разведённых ног, Хёнджин давно бы сомкнул их, пытаясь скрыть очевидное, нарастающее возбуждение. Но сейчас он не чувствует ни капли стеснения, только жгучую необходимость избавиться от всего лишнего, от этой давящей ткани, которая сковывает и раздражает.       И Чанбин, будто прочитав его мысли, отрывается от его кожи и сам, без подсказок, принимается стягивать с него брюки, а затем так же стремительно сбрасывает свои спортивные штаны. Они остаются только в нижнем белье, и на тёмной ткани боксеров Чанбина проступает маленькое влажное пятно, как немое свидетельство их общего возбуждения.       Снова поцелуй, на этот раз нежный и заботливый, пока ладони нежно гладят лицо Хёнджина. Потом губы спускаются к чувствительной шее, и под языком отчётливо бьётся жилка, выстукивая бешеный ритм сердца. Влажные прикосновения скользят вдоль хрупких ключиц, снова опускаются к уже чувствительной груди, заставляя Хёнджина вздрагивать и выгибаться. Язык медленно, словно вычерчивая карту, движется вниз по середине живота, приближаясь к пупку, и тут Хёнджин, потеряв терпение, слабо тянет Чанбина за волосы, заставляя его поднять взгляд.       В этих широко распахнутых глазах так много беззащитного трепета и волнения, что Чанбина накрывает волной нежности, смешанной со жгучим желанием. Ему хочется окутать Хёнджина ещё большим теплом, заботиться об этом чувственном, хрупком теле, ласкать его бесконечно, доводя до вершин удовольствия, о которых тот, возможно, и не подозревает.       Хёнджин доверяет ему. Это видно по каждому вздоху и каждой дрожи. Но стоит их взглядам встретиться, как он смущённо отводит глаза. Губы его шевелятся, будто он набирается смелости, чтобы произнести что-то важное. И наконец едва слышно выдыхает:       — Бинни… У меня ещё не…       — Я знаю, Джинни. — Чанбин тут же перебивает его и кивает в подтверждение. — У меня тоже.       Кивнув в ответ, Хёнджин на мгновение обмякает от облегчения, чтобы тут же вновь выгнуться дугой, когда тёплые губы Чанбина опускаются на плоский живот, чуть ниже пупка. Свободной рукой Чанбин поглаживает подкачанные мышцы его ног, спускаясь всё ниже поцелуями, которые становятся всё горячее и нетерпеливее. Он оставляет влажную дорожку прямо над резинкой нижнего белья, а затем переходит к внутренней стороне бедра, согревая кожу своим дыханием, миллиметр за миллиметром.       Хёнджин тихо стонет, приподнимает голову с подушки. Лицо его искажает гримаса наслаждения, и он снова падает навзничь, не в силах сдержать дрожь. Эти точные, выверенные прикосновения заставляют его член, туго стянутый тканью, болезненно дёрнуться, выпуская новую порцию предсемени.       Осознание того, что он может стать для Хёнджина первым во всём, обрушивается на Чанбина новой тяжестью. По его спине пробегает дрожь, но не от страха, а от глубочайшей ответственности, смешанной с благоговением. Значит, Хёнджин не просто позволяет ему прикасаться. Он доверяет ему самое сокровенное, самое уязвимое. И подвести это доверие Чанбин не имеет права.       Поднимаясь чуть выше, он оставляет влажный поцелуй на паховой складке прямо под тканью, а затем губами накрывает выпирающий твёрдый контур члена под светлыми боксерами. Сверху раздаётся возбуждённый всхлип, и длинные пальцы Хёнджина впиваются в его волосы, крепко сжимая пряди.       Медлить больше нет ни времени, ни сил. Чанбин пробирается пальцами под резинку и медленно стягивает бельё с бёдер Хёнджина. Его взгляд скользит по смущённому лицу, по покрасневшим щекам, по припухшим, влажным от поцелуев губам, которые в лунном свете кажутся ещё соблазнительнее.       Хёнджин дрожит мелкой дрожью, но не останавливает. Он хочет того же — Чанбин видит это в его глазах, в его податливом теле. Хочет не меньше, чем он сам.       Наконец освободив Хёнджина от последней преграды, Чанбин лёгким движением касается губами покрасневшей, влажной головки, чувствуя на языке солоноватую каплю предэякулята. Он не спускает глаз с лица Хёнджина, наблюдая, как оно преображается с каждым новым прикосновением. Как закатываются его глаза, как губы размыкаются в беззвучном стоне, а по коже пробегают волны мурашек.       Восторг медленно, но верно переплавляется в жгучее желание. Под его губами возбуждённый член пульсирует, отзываясь на каждый вдох, и Чанбин аккуратно проводит языком по бархатистой головке, целенаправленно скользя по уретре. В ответ раздаётся новый сдавленный всхлип, и бёдра Хёнджина непроизвольно дёргаются вверх, а пальцы в волосах Чанбина сжимаются ещё сильнее, будто пытаясь удержать равновесие в этом водовороте ощущений.       Новое чувство оказывается настолько ослепительно приятным, что Хёнджину хочется его бесконечно больше. И Чанбин даёт ему это. Полностью обхватывает губами твёрдую головку, слегка посасывая, и слышит, как где-то над ним дыхание срывается на прерывистый вздох.       Тихие всхлипывания постепенно перерастают в томные стоны. Чанбин опускается чуть ниже, принимая в рот неглубоко, но достаточно, чтобы Хёнджин изогнулся дугой, выгнув спину и впиваясь пятками в простыню. Довольная усмешка касается губ Чанбина. Он втягивает щёки, создавая мягкий вакуум, и этого оказывается достаточно, чтобы вырвать из груди Хёнджина громкий, почти рыдающий вскрик.       Несколько плавных скольжений вверх-вниз, и Хёнджин уже не может молчать. Он громко выдыхает и слабо, но настойчиво тянет Чанбина за волосы, заставляя того оторваться. Подняв голову с подушки, Хёнджин смотрит на него умоляющим, затуманенным взглядом.       — Бинни… Я… Я сейчас уже… Но я хочу с тобой, — выстанывает он дрожащим от напряжения и желания голосом.       — Хорошо, милый, — тихо отвечает Чанбин.       Он отстраняется и на коленях подползает ближе, расположившись между бёдер Хёнджина. Если тот не хочет финишировать один, он даст ему то, что нужно сейчас. Не всё, о чём мечтает его собственное тело. Большее придётся отложить на потом, когда они смогут обсудить всё без этой ослепившей их обоих спешки. Медленно приспустив своё бельё, Чанбин несколько раз проводит своим возбуждённым членом по чужому, наслаждаясь тем, как Хёнджин вздрагивает и тихо стонет от этого трения. Затем обхватывает оба органа одной большой ладонью, сжимая их вместе, и чувствует, как они пульсируют в унисон.       Выделившейся смазки более чем достаточно для лёгкого скольжения. Размазывая липкую, тёплую жидкость, Чанбин начинает двигать рукой сначала медленно, но постепенно набирая ритм. От тихих, прерывистых стонов Хёнджина внизу живота завязывается тугой узел, заставляющий на мгновение прикрыть глаза и прохрипеть в ответ. Им не нужно много времени сейчас. Возбуждение уже на пределе, и даже этих простых прикосновений достаточно. Лаская оба члена, соединяя их в одном кулаке, Чанбин чувствует, как волна удовольствия нарастает где-то в основании позвоночника, и ускоряет движения, добавляя чуть больше давления.       Первым срывается Хёнджин. Его тело внезапно напрягается в тугую струну. Он отрывает голову и плечи от кровати, замирает на секунду в немом крике, а затем падает на лопатки, выгибаясь дугой, и изливается тёплыми толчками на кулак Чанбина и их животы. Вид всего произошедшего, звук срывающегося дыхания, ощущение пульсации в своей руке — всего этого достаточно, чтобы Чанбин тут же последовал за ним. Он запрокидывает голову, закатывая глаза под веки, и из его горла вырывается хриплый стон. Новая порция тепла разливается по их коже, смешиваясь и согревая. Ещё несколько замедленных, продлевающих наслаждение движений ладонью, и оба начинают дрожать от переизбытка ощущений, что сводит живот.       Тяжёлое дыхание двух расслабленных тел, покрытых лёгкой испариной, наполняет маленькую комнату. Это был их первый раз. Первая близость, которую они себе позволили не украдкой, а открыто, доверяя друг другу.       Хёнджин медленно открывает глаза, ещё затуманенные наслаждением, и его взгляд, тёплый и безмерно нежный, находит Чанбина. Его пальцы опускаются к собственному животу, касаются тёплых следов, смешивая и размазывая семя ещё больше. Затем его ладонь накрывает руку Чанбина, и он кладёт её на скользкую кожу, словно втирая эту полупрозрачную жидкость в себя.       Это больше, чем просто физическое удовлетворение. Это безоговорочное доверие и принятие.       Возможно, позже они позволят себе не просто покрывать кожу друг друга своим семенем, но и попробуют его на вкус. Дойдут до большего, когда Хёнджин будет дрожать под Чанбином, ощущая его внутри себя, обвивая его талию ногами и сжимаясь внутренними мышцами. Или будет выгибать спину, раскинувшись грудью по матрасу и подставляя ягодицы выше, чтобы ощущения стали ещё ярче и острее. Отдаст себя полностью, без остатка, и ни на миг не пожалеет об этом. Позволит пройтись языком не только по бархатистой головке члена, но и по сжимающемуся колечку ануса, расслабляющемуся под ласковыми, неторопливыми прикосновениями.       Они смогут дать друг другу ещё больше. Больше удовольствия. Больше единения. Больше этой безумной близости. Погружённые в ночную тьму, освещённые лишь голубым светом луны, они будут отдаваться друг другу со всей страстью и нежностью, крепко держась в объятиях, будто боясь, что это сон. Возможно, позже…       А пока Чанбин заботливо вытирает с расслабленного живота Хёнджина смешанные следы их близости и хитро улыбается ухмылкой кота, который не только добрался до сметаны, но и понял, что эта миска его навсегда. Он получил не просто внимание самого прекрасного человека в его мире. Он заслужил доверие единственного, кому он готов отдать своё сердце. Того, кому он, по сути, отдал его ещё полтора года назад, в тот самый солнечный октябрьский день.       Впереди их ждёт остаток этой ночи — долгий, тёплый, наполненный крепкими объятиями, из которых Чанбин по своей воле уже никогда не выпустит Хёнджина. А ещё утренние поцелуи, во время которых Хёнджин будет смущённо бормотать о нечищеных зубах, но Чанбину будет на это совершенно всё равно. Их ждёт взаимная первая любовь, которая может перерасти во что-то прочное и долгое. Первая ссора. Первая долгая разлука. Но они обязательно постараются быть счастливыми. Вместе.