Глава 2. Через тернии к звездам
2 сентября 2024 г., 00:42
Подойдя к письменному столу, Гарри берет письма Малфоя и возвращается в гостиную. Его нечистая совесть ворчит где-то в глубине души, но непонятно, связано ли это с учебниками, оставленными без внимания, или со стопкой нераспечатанных конвертов в его руке.
— Что, черт возьми, ты задумал, Малфой? — спрашивает он у бессознательного врага, откидываясь на спинку кресла.
«Он хотел извиниться, — эхом отдается в голове голос Гермионы. — Он присылал нам письма. Мы все получили по письму».
Гарри тоже получил. Он просто никогда не упоминал о них, потому что не хотел об этом говорить. Он думал, что был единственным, кому Малфой написал, но, как оказалось, нет. Мы все получили по письму.
Гарри вертит в руках самое старое письмо, проводя кончиками пальцев по безупречному курсиву, которым было выведено его имя на лицевой стороне, обводя сломанную печать на обороте подушечкой большого пальца. Он бросает взгляд на блондина на диване, замечая темные круги у него под глазами, впалые щеки, потрескавшиеся губы, приоткрытые для неглубокого дыхания.
Он хотел извиниться. За все.
Гермиона сказала, что Малфой изменился, но как знать, не стал ли он лучше обманывать? В конце концов, он слизеринец, хитрость заложена в его ДНК. И иногда доверчивых гриффиндорцев очень легко одурачить.
Вернувшись к конверту, Гарри достает письмо и разворачивает его. На нем дата почти двухлетней давности, годовщина финальной битвы.
— Неудивительно, что я был в плохом настроении, когда получил его, — ворчит Гарри, прежде чем просмотреть содержимое. Слова Гермионы все еще звучат у него в голове.
«…пойму, если вы не захотите связываться со мной… у меня есть некоторые проблемы, которые я хотел бы обсудить с вами, вопросы, которые в идеале следует решать лично…»
Роскошный пергамент, идеальный почерк, высокопарные слова, выспренние формулировки — все это настолько претенциозно, что Гарри не может не закатить глаза. Конечно, любой бы списал это на уловку. Никто так не изъясняется. Никто, кроме пижонов из высшего общества, прикрывающих свою неуверенность, таких, как…
Гарри снова бросает взгляд на лежащего без сознания мужчину, затем на письмо в своих руках.
«…вы милосердный и великодушный волшебник, способный на сострадание, выходящее далеко за рамки обычного…»
Нет. Малфой не мог писать это всерьез. Гарри издает смешок и тянется за вторым письмом. Перечитывая его сейчас, он понимает чуть больше, чем час назад. И все же, даже когда секреты Гермионы раскрыты, оно вызывает больше вопросов, чем ответов.
«…ваши друзья… все были… откровенны… Вы были первым человеком, с которым я связался… убежден, что вы будете тем, кто охотнее всех даст мне шанс на искупление… сможете понять меня лучше, чем кто-либо другой…»
Он хотел извиниться. За все.
Что, если Гермиона была права?
мог бы должен был сказать. Я уже пытался. Это не работает. Так можно только свести себя с ума. Ты знал, что сожаление может пожирать тебя изнутри? Прокладывать себе путь сквозь твое тело и душу, пока не останется ничего, кроме кожи и костей?
Я не знал.
По какой-то причине — у которой есть имя, Люциус Абраксас Малфой, — я вырос, веря, что мне никогда не придется сожалеть ни о чем, что я когда-либо сказал или сделал. Он никогда не жалел, и поскольку я стремился быть похожим на него, я бы тоже не стал. Я всегда был бы на стороне победителя, и у меня всегда была бы чистая совесть. Вина, сожаление и неуверенность были для слабых и никчемных. Я был гордым и могущественным Малфоем, слишком высокомерным, чтобы когда-либо беспокоиться о подобных неблагородных вещах. Как я уже сказал, тогда жизнь была намного проще.
Иллюзия в конце концов разрушилась одним ударом в тот день, когда моего отца забрали в Азкабан. Мой идеальный образец для подражания, моя опора, человек, неспособный к неудачам, провалил задание своего Хозяина и был унижен наихудшим из возможных способов, с ним обращались как с обычным преступником и поспешно отправили в тюрьму. Я не был посвящен ни в какие подробности той ночи, мне так и не дали никаких объяснений того, что с ним случилось, но моя тетя позаботилась сообщить мне, что ты каким-то образом причастен к его аресту. О, как я ненавидел тебя тогда, ненавидел за то, что ты разрушил мою идеальную жизнь, за то, что разлучил мою семью. Моя мать была уничтожена, и именно я должен был заботиться о ней, пытаясь утешить ее и быть сильным ради нее, даже когда я сам разрывался на части.
Не прошло и двух недель после того, как мне исполнилось шестнадцать, как в отсутствие отца я принял на себя обязанности главы семьи. Это было именно то, к чему отец готовил меня всю мою жизнь, к чему меня готовили с тех пор, как я научился ходить. Я считал это честью, проявлением доверия и думал, что готов взять на себя ответственность.
Но я не был готов.
Примерно через неделю он переехал ко мне. Я отказываюсь произносить его имя, даже письменно, но я уверен, ты понимаешь, кого я имею в виду. Напомни, как ты его назвал? Реддл? Так или иначе… Однажды он в сопровождении своей ужасной змеи просто вошел в поместье и заявил, что отныне он будет жить в западном крыле, отдавая приказы домашними эльфам, как будто это место принадлежало ему. Я не осмеливался задавать ему вопросы. Я просто позволил ему сделать это. Что еще я мог сделать? Я всегда был трусом, ты, конечно, знаешь это, а особенно я боялся тех, у кого была власть. И если когда-либо существовал авторитет, превосходящий моего отца, то это был он. Реддл был единственным человеком, которому кланялся мой отец; я просто знал, что должен был сделать то же самое. Мне никогда не приходило в голову поступить иначе.
Я никогда не забуду, как он впервые вызвал меня. Я так нервничал, так боялся случайно сделать или сказать что-то не так и рассердить его. Конечно, я сохранял самообладание, которое превратилось в рефлекс, но внутри я дрожал как осиновый лист. Северус рассказал мне все о его непревзойденных навыках легилименции, и я так сильно сосредоточился на своих окклюменционных щитах, когда вошел в комнату, что чуть не забыл преклонить колени, как меня инструктировали.
Он приветствовал меня как нового главу семьи Малфоев, и я просиял от гордости за это признание. Он рассказал о своем недовольстве моим отцом и своих надеждах на то, что я докажу, что соответствую более высоким стандартам. Я пообещал ему, что сделаю все возможное, чтобы оправдать его ожидания, сделаю все возможное, чтобы исправить ошибки моего отца, и он, казалось, был рад это слышать. Затем он сказал мне, что моя семья должна ему верного последователя, замену того, кого он потерял в моем отце, и сообщил, что я буду награжден Темной Меткой к следующему полнолунию.
Сказать, что у меня не было выбора, было бы ложью, но в то время мне так и казалось. Теперь я понимаю, что у меня действительно были варианты, и, возможно, в глубине души я знал это уже тогда. Я мог бы проявить храбрость и прямо отказаться — вариант, который, скорее всего, немедленно навлек бы на меня Аваду, — или я мог бы подыграть и выждать время, ожидая шанса сбежать в неизвестность, зная, что рано или поздно он все равно найдет меня, зная, что последующее наказание будет намного хуже. Однако ни один из этих вариантов никогда не был более чем фантазией, по крайней мере, для такого труса, как я. Чувство самосохранения всегда было единственным моим качеством, которое берет верх, когда все прочие оставляют меня. Кроме того, ожидания моего отца, если ты их помнишь, остались такими же, какими были всегда: я должен был быть послушным сыном, которым отец мог гордиться.
Все это я обдумывал позже, уже после войны, когда у меня наконец появилось немного времени, чтобы сесть и спокойно подумать. Однако в тот момент, когда я склонился перед ним, моей первоначальной реакцией было (и мне действительно стыдно в этом признаться) удивление, гордость и триумф. Я никогда раньше не слышал, чтобы несовершеннолетнего приглашали в ряды Пожирателей Смерти; я не ожидал, что мне разрешат принять Метку в шестнадцать лет. Впервые в жизни я почувствовал, что со мной обращаются как со взрослым — не с мальчиком, а с мужчиной, — и это чувство было восхитительным.
После аудиенции мне пришлось сдержаться, чтобы не броситься по коридорам к комнатам моей матери. Ты знаешь, Малфои никогда никуда не спешат, они всегда ходят с грацией и достоинством. Эта привычка настолько укоренилась во мне, что обычно я никогда не задумываюсь об этом, но в тот день я был так взволнован, так стремился сообщить маме замечательную новость, что мне неоднократно приходилось напоминать себе притормозить.
Если твой отказ десять лет назад был первой трещиной в моем мире, а арест отца заставил его разлететься вдребезги, то реакция моей матери в тот день по-настоящему перевернула его с ног на голову.
Если есть что-то, что тебе следует знать о Нарциссе Дорее Малфой, урожденной Блэк, так это то, что она никогда непреднамеренно не проявляет и намека на эмоции. Никогда. За исключением того самого момента, когда я поведал ей, что он сказал мне.
Ее реакция была не такой уж бурной — просто короткая вспышка чистого ужаса, промелькнувшая на ее лице, — но этого было невозможно не заметить. Не для меня, который знал ее всю свою жизнь и понимал, что это значит. Я ожидал, что она будет рада за меня, будет так же гордиться мной, как, я уже знал, будет гордиться мой отец, когда эта новость дойдет до него, а вместо этого она… Мерлин, Гарри, она выглядела так, словно я только что сказал ей, что умираю.
Не говоря ни слова, она поднялась с дивана и подошла к окну, глядя на сад. Я был так сбит с толку, что не знал, что делать, поэтому остался на месте, ожидая… чего угодно, на самом деле. Любых подсказок относительно того, что творилось у нее в голове.
Я знаю, что не должен был этого слышать, но я услышал, хотя и притворился, что ничего не разобрал. «Будь ты проклят, Люциус, — пробормотала она себе под нос. — Будь ты проклят».
Я никогда раньше не слышал, чтобы она критиковала своего мужа, никогда не слышал, чтобы она сказала о нем плохое слово. Но, очевидно, даже у этой стоической женщины были свои пределы, и, как оказалось, ее предел совпадал с тем, что я только что признал вершиной своей жизни. От этой мысли у меня закружилась голова и скрутило желудок. Что-то явно было не так в мире, но я понятия не имел, что именно. Что было не так? Что заставило ее так отреагировать? Что она знала такого, чего не знал я? Словно возникнув из ниоткуда, мой разум внезапно наполнили тысячи вопросов, которые я никогда не задавал себе до этого момента. Я и не надеялся найти ответы на них к моему посвящению, до которого оставалось меньше недели.
***
22 апреля 2001 года Дорогой мистер Поттер, Я должен извиниться перед вами за вчерашний вечер. Что бы вы ни думали, я, честно говоря, понятия не имел, что вы будете вчера в «Огненном драконе»; посему мое присутствие в указанном заведении не должно было совпасть с вашим. Я также не преследовал вас и не «подстраивал» встречу с вами, и уж точно у меня никогда не было намерения «испортить вам вечер». Я был там просто для того, чтобы пообщаться со старым другом за бокалом сносного вина, и когда вы вошли, я был так же удивлен, увидев вас там, как, полагаю, и вы были удивлены, увидев меня. Я понимаю, что это не оправдывает моего поведения. Независимо от причины моего пребывания там, я должен был знать, что не стоит приближаться к вам. Я до сих пор не совсем уверен, почему я это сделал, знаю только, что искренне сожалею об этом. Я так долго мечтал о возможности поговорить с вами, а потом увидел вас в реальной жизни, когда вы входили в паб… Я почти не поверил своим глазам. Вы выглядели таким счастливым и здоровым — я никогда раньше не видел вас таким — и по какой-то причине ваше жизнерадостное поведение заставило меня ошибочно подумать, что вы согласитесь провести несколько минут в моем обществе. Я прошу прощения за то, что нарушил ваш вечер, за то, что поставил вас в неловкое положение и за то, что был невнимателен к тому, насколько сильно вы, кажется, все еще ненавидите и презираете меня. Я почти забыл, как далеко мы всегда были друг от друга, и мне не следовало предполагать, что ваши чувства ко мне изменились с тех пор, как мы виделись в последний раз. Откуда вы могли знать, что я больше не тот предвзятый мальчик, каким был когда-то? У меня до сих пор не было возможности убедить вас в обратном. Я заканчиваю это письмо надеждой, что вы подумаете о том, чтобы принять мои извинения за вчерашний эксцесс, и что однажды вы найдете в себе силы удовлетворить мою просьбу о встрече с вами. У меня все еще есть несколько важных вопросов, которые я предпочел бы обсудить лично, если это возможно, и после того, как я снова увидел вас вчера вечером, эти вопросы сейчас кажутся более важными, чем когда-либо прежде. Искренне ваш, Драко Малфой***
Гарри помнит ту ночь. Он был в пабе с однокурсниками, отмечая сдачу экзамена. Он не помнит, какого именно, но это был решающий экзамен. Они готовились к нему неделями. Он стоял у бара, заказывая еще по одной порции на стол, когда Малфой возник рядом с ним, словно из ниоткуда. Он попросил два бокала какого-то дорогого красного вина, наверное, французского, учитывая тарабарщину, легко слетавшую с его языка, когда он разговаривал с барменом. «…Я был там просто для того, чтобы пообщаться со старым другом за бокалом сносного вина…» Гарри хмуро смотрит на мужчину на диване, ерзая в кресле, когда осознает, что у него тревожно сосет под ложечкой. Гарри понятия не имеет, почему он решил, что второй бокал вина был для него. Он был так оскорблен этим бесцеремонным жестом, как будто Малфой просто счел само собой разумеющимся, что Гарри присоединится к нему, что Гарри захочет выпить его дорогого вина. «…ваше жизнерадостное поведение… ошибочно подумать, что вы согласитесь провести несколько минут в моем обществе…» Скромность и самоуничижение, конечно, совсем не похожи на того Малфоя, которого Гарри знал раньше. Если бы он только мог определить, насколько они искренние. Интуиция, конечно, подсказывает, что нельзя доверять ни единому слову, исходящему от этого человека, но даже если не обращать на нее внимания, трудно воспринимать всерьез любого, кто использует такие слова, как «посему», «указанное заведение» и «эксцесс». Не говоря уже о «Дорогой мистер Поттер». Мерлин. — Что, черт возьми, с тобой случилось? Гарри не ждет ответа от человека без сознания, но он не может отрицать, что любопытство пробегает мурашками по всему позвоночнику. Прежде чем он успевает вскрыть четвертый конверт, тот самый, в который поместилась бы небольшая книга, возвращается Гермиона. На этот раз Гарри не утруждает себя тем, чтобы спрятать письма, — все равно следовало рассказать ей о них давным-давно. Что ж, лучше поздно, чем никогда. — Ты даже не открывал их? — изумляется она, увидев их. Ее глаза широко раскрыты, а брови на полпути к линии роста волос. — Открывал! — говорит Гарри. — Я… я открыл первое. — Но не остальные. — Это даже не вопрос, а утверждение. Гарри пытается не обращать внимания на ее снисходительный тон. — Ты хотя бы отправил ему ответ? — Отправил, — говорит Гарри, не заботясь о том, что оправдывается, как капризный ребенок. — Но не похоже, чтобы он потрудился прочесть. — Конечно, он прочел, Гарри. Почему ты думаешь, что нет? — Потому что я сказал ему отвалить и оставить меня в покое, — огрызается Гарри. — По-твоему, похоже, что он оставил меня в покое? — Он указывает на письма, а затем на Малфоя. — О, Гарри, — говорит Гермиона, качая головой, и от этого движения непослушные кудряшки, обрамляющие ее лицо, колышутся. — Твое упрямство… — И что с ним? — Это просто… — Она вздыхает и садится в кресло. — Послушай… Я разговаривала с ним несколько раз за последние несколько лет. Он не тот, кем ты его считаешь, и я уверена, ты бы тоже это увидел, если бы только позволил ему показать тебе. — Я просто не понимаю, почему он не может отвалить, — бормочет Гарри. — Я что, слишком многого прошу? — Может, и нет, — говорит Гермиона, слабо улыбаясь. — Но по-моему, тебе было бы интересно узнать, что он скажет. Гарри не хочет думать о том, что Малфой хотел бы ему сказать. — Ладно, так как все прошло в Мунго? — вместо этого спрашивает он. — Дженна помогла что-то выяснить? Этот вопрос, кажется, застает Гермиону врасплох, эффективно отвлекая ее от внезапного крестового похода в поддержку Малфоя. — И да, и нет, — говорит она, поджимая губы. — То есть? — Да, потому что я достала его историю болезни. Нет, потому что это не очень помогло. — Почему? — Гарри откидывается на подушки кресла, только сейчас понимая, как сильно он надеялся на успех. — Там ничего не сказано об… этом? — он запинается, не сумев найти подходящее слово. — Ну… вроде того, — говорит она, пожимая плечами. — Данные о его болезни засекречены. — Засекречены? — Голос Гарри отражается от стен, заставляя Гермиону вздрогнуть. Черт. Он не хотел так кричать, просто… так вышло. — Почему? — добавляет он немного тише. — Я не знаю, — говорит она, сжимая кулаки на коленях. — Там только сказано, что его дело передано в… Отдел Тайн. — Что?! — Тебе придется проводить его в Министерство. — Но я не… — Ты должен это сделать, Гарри, — настаивает Гермиона. — Иначе он может умереть. — Я… Он не хочет идти в Министерство. Он хочет подняться наверх, рухнуть в постель и видеть сны, в которых Малфой не лежит на диване без сознания и не умирает. Уже чертовски поздно, а у него завтра гребаный тест, и у него нет на это гребаных сил. И все же… — Хорошо, — неожиданно для себя слышит Гарри свой голос. Дело Малфоя засекречено, им занимается Отдел Тайн, и Гарри не может не быть заинтригован этим. Он пытается подавить любопытство, но уже знает, что напрасно. Ему нужно знать, что происходит. Он должен. Он говорит себе, что все дело только в загадочной болезни Малфоя, но в глубине души знает, что нет. Бессмысленно отрицать сверхъестественную способность Драко Малфоя всегда вызывать интерес Гарри. — Хорошо, — говорит Гермиона. — Есть адрес камина для экстренных случаев — Остиум Мистерия. Он приведет тебя прямо в Отдел Тайн. — Откуда ты знаешь? — Это было в его досье вместе с кодовым названием дела «Астра». — Астра? — повторяет Гарри, сбитый с толку. — Да, — говорит Гермиона, поднимаясь на ноги. — Пообещай, что позаботишься о нем, Гарри. И, пожалуйста, прочти письма. — Конечно, я… Что? — Гарри вскакивает с кресла, когда Гермиона направляется в кабинет. — Ты со мной не пойдешь? Она дарит ему извиняющуюся улыбку. — Я бы хотела, но мне нужно вернуться домой. У нас с Роном вроде как были планы на этот вечер, и он ждет… — О. Прости, я не… — Гарри съеживается от собственной легкомысленности. — Конечно. Иди домой. Я отведу его. Но… Как мне?.. Взгляд Гарри скользит к дивану, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Малфой просыпается. Он выглядит по-прежнему ужасно, но хотя бы медленно восстает из мертвых. Моргая, щурясь от света, тихонько морщась, он тянется, чтобы убрать прядь волос с лица. — Ч-что случилось? — хрипит он. — Где я? — Ты потерял сознание. Услышав резкий тон Гарри, Малфой поднимает голову, чтобы посмотреть на него. — Поттер? — Именно. — О, черт. — Малфой вздыхает и с глухим стуком откидывает голову на подушку. — Да, типа того, — хмурится Гарри. — Действительно черт. Позади него Гермиона откашливается. Она не видит, но чувствует, как он закатывает глаза. — Давай, Малфой, — говорит он, подходя к дивану. — Нужно доставить тебя в Министерство. Малфой осторожно садится и опускает ноги на пол. Его взгляд с любопытством скользит по комнате, изучая частную жизнь Гарри: фотографии в рамках на стене, бутылки в винном шкафу, вчерашнюю посуду на столике у дивана рядом с… Гарри быстро тянется за письмами и прячет в карман, пока Малфой не понял, что это. Когда он снова поворачивается, чтобы посмотреть на Малфоя, тот пытается подняться с дивана, но снова падает на подушку, не удержав равновесие. — Я не думаю, что… — тихо говорит Малфой. — О, ради Цирцеи, — бормочет Гарри, подходя к нему и протягивая ему руки. — Пойдем, я помогу тебе подняться. Просто… Бледные руки Малфоя почти исчезают в его руках и кажутся тонкими, как веточки, по сравнению с большими мозолистыми руками Гарри. Они такие нежные, что Гарри почти боится их сломать; хрупкие, как сухой старый пергамент, и прохладные на ощупь. Или, может, это Гарри теплый, как обычно. Гарри без труда ставит Малфоя на ноги. Достаточно легкого рывка. Тем не менее, у него перехватывает дыхание, легкие горят — пока Гарри не вспоминает, как дышать. Малфой стоит так близко, что ноздри невольно улавливают его запах. Гарри приходится отвернуться, чтобы снова заставить мозг работать. — Камин прямо там. — Гарри показывает дорогу одной рукой, неохотно обнимая Драко за талию. Если тот не в силах даже стоять, то вряд ли сможет идти без поддержки. — Пошли. Хорошо. Теперь осторожно. Смотри под ноги. Да, вот так. Обняв Гарри одной рукой за плечи, Малфой, спотыкаясь, идет через комнату в кабинет. Гарри подбадривает его, молча удивляясь, как, черт возьми, ему вообще удалось добраться сюда в таком состоянии. — Остиум Мистерия! — рычит Гарри в зеленое пламя, прижимая Малфоя к себе, пока каминная сеть уносит их в Отдел Тайн. Уже поздно, неудивительно, что их никто не встречает, когда они выходят из камина. Гарри оглядывается, рассматривая пустую комнату. Почему-то, когда Гермиона рассказала ему о возможности попасть прямо в Отдел Тайн, он подумал, что окажется в том самом темном круглом входном зале с голубым мерцающим светом, одинаковыми дверями и вращающимися стенами. Но он ошибся. Эта комната не круглая и не темная. Это совершенно обычная прямоугольная комната со светло-голубыми стенами и дорогим травянисто-зеленым ковром. В центре сводчатого потолка висит огромная хрустальная люстра, подвески которой разбрасывают разноцветные блики по комнате, как конфетти. Короткую стену за ними занимают два отдельных камина, а в противоположном конце комнаты вокруг небольшого журнального столика стоят четыре удобных кресла. — Пойдем, присядем, — предлагает Гарри, мечтая поскорее убрать руки от костлявого тела Малфоя. Малфой кивает и, спотыкаясь, медленно идет рядом с Гарри через комнату. И хорошо, что Гарри поддерживает его, потому что слабые колени Малфоя несколько раз чуть не подкашивались под ним, и он шатался, наверное, из-за аномалии веса, которую Гарри заметил ранее. Малфой снова теряет сознание, как только его тело касается цветастой обивки ближайшего кресла. Гарри расправляет плечи и разминает затекшую спину, а потом направляется к пустой стойке администратора, которую они миновали по пути в зону отдыха. На стойке нет ни вывесок, ни звонка, чтобы сообщить кому-либо об их присутствии. Гарри успевает испугаться, что они просидят здесь всю ночь, прежде чем добрый женский голос нарушает тишину, заставляя его подпрыгнуть от неожиданности. — Добро пожаловать в Отдел тайн, — произносит голос. — Кодовое слово, пожалуйста. — Э-э, — красноречиво отвечает Гарри, ненадолго растерявшись. — «Астра»? — Спасибо, — говорит голос. — Пожалуйста, присаживайтесь. Невыразимец, ответственный за ваше дело, скоро подойдет. — Ладно? — говорит Гарри, хотя он почти уверен, что привет-ведьма уже отключила связь. Гарри возвращается к креслам, плюхается в то, что напротив Малфоя, и испускает глубокий вздох. Ему не сидится на месте, он беспокойно барабанит пальцами по подлокотникам, изучая черты лица Малфоя, лежащего без сознания. Хочется заняться чем-нибудь, чтобы отвлечься от мыслей об этом блондинистом мерзавце, но он оставил учебники дома, и здесь нечего делать, кроме как ждать. Он жалеет, что в приемной нет журналов или еще чего-нибудь, что можно было бы полистать в ожидании, но на кофейном столике нет ничего интереснее, чем букет нарциссов в простой вазе. Проходит почти пять минут, прежде чем Гарри вспоминает о письмах в кармане и берет четвертый конверт. Внутри не книга. Это просто еще одно письмо, страницы пергамента, исписанные изящным почерком Малфоя. На нем дата примерно шестимесячной давности, и Гарри погружается в его содержание, не успев толком развернуть.***
1 сентября 2001 года Вы не будете слишком возражать, если я буду называть вас по имени? Вы, вероятно, стали бы, но, учитывая то, что я собираюсь вам сказать, никакое другое обращение, которое я мог бы придумать, не показались мне подходящими. Поверьте, для меня это тоже странно — не думаю, что я когда-либо обращался к вам по имени, по крайней мере, не в лицо, — но говорят, все когда-нибудь бывает в первый раз, так что… Гарри, Ты можешь поверить, что прошло десять лет с тех пор, как мы оба впервые сели в Хогвартс-экспресс? Не знаю, как ты, но, судя по тому, что я слышал об условиях в доме твоих родственников-магглов, я предполагаю, что ты ждал этого дня с таким же нетерпением, как и я. Иногда я тоскую по тем временам, когда жизнь казалась намного проще. Мир был не серым, а чисто черно-белым. Люди были или хорошими, или плохими, и мне никогда не приходилось ни в чем сомневаться — ни в убеждениях, ни в ценностях. Ни в чем. Ожидания, возложенные на меня, были простыми: будь послушным сыном и заставь своего отца гордиться. Звучит достаточно просто, не так ли? По крайней мере, я так думал тогда. Но мир никогда не был черно-белым. Как оказалось, люди были не просто хорошими или плохими. Никто из нас не был. И мой отец не всегда был прав. Из всего этого последнюю истину мне было труднее всего принять. Я не мог осознать ее, просто потому, что не хотел. Видишь ли, на протяжении всего моего детства Люциус Абраксас Малфой был идеальным образцом, единственным человеком в моей жизни, достойным того, чтобы восхищаться им, уважать, равняться на него и повиноваться. Задолго до того, как я узнал что-либо еще, я научился следовать его правилам, прислушиваться к его советам и безоговорочно доверять ему. Меня учили, как стать идеальным наследником Малфоев — во всем подражая ему, — и больше всего на свете я стремился к одобрению своего отца и жаждал его редкой похвалы. Жизнь в Малфой-Мэноре, в Мерлином забытом месте, окруженном бесконечными акрами зеленых холмов, означала, что мне никогда не приходилось встречаться с кем-либо, кто не разделял бы мое мировоззрение. Мне никогда не приходилось отстаивать свое мнение или сталкиваться с точками зрения, отличными от моей собственной. Я даже не подозревал, что были другие мнения или точки зрения, с которыми следовало считаться, что в мире были люди, которые не разделяли убеждений и ценностей, которые когда-то привил мне отец. В моем идеальном маленьком мире отец был королем, мать — королевой, а я был идеальным маленьким принцем, живущим в совершенном счастье со своей совой, лошадью и покоями, полными игрушек. У меня было не так много друзей, только несколько детей друзей моих родителей, которых иногда приглашали в поместье. Тео, конечно, и Грег с Винсом. Я также помню, как несколько раз приходили девочки Гринграсс, но у нас не было никаких общих интересов, поэтому я так и не удосужился подружиться с ними. Итак, зачем я тебе все это рассказываю? Честно говоря, я сам не совсем понимаю, но я чувствую, что обязан сделать это перед тобой: попытаться объяснить, как я стал предвзятым и невежественным мальчиком, которого ты когда-то знал, попытаться объяснить причину моих неправомерных действий и ужасающего поведения в те годы. В период домашнего ареста после войны у меня было достаточно времени, чтобы переоценить свою жизнь. На протяжении двух лет в одиночестве, когда мне больше нечем было заняться, у меня было время пережить и проанализировать все те моменты, которые сделали меня тем, кем я был, которые определили мою судьбу и в конечном итоге привели меня не на ту сторону истории. По какой-то необъяснимой причине кажется, будто что-то внутри меня жаждет возможности рассказать тебе о том, что я понял, сказать, что теперь я ясно вижу это; как все было неправильно, как я ошибался. Это не попытка оправдать какие-либо из тех действий или решений, которые я принял тогда, и я не пытаюсь возложить вину за это на кого-либо, кроме себя. И я, конечно, не хочу твоей жалости. Как я бы сказал тебе, если бы ты когда-нибудь согласился встретиться со мной, мое единственное желание — извиниться за весь вред, который я когда-либо причинил тебе и тем, кого ты любишь, сказать тебе, как сильно я сожалею о том, как все обернулось — с того самого первого раза, десять лет назад, когда я менее чем за несколько минут сумел произвести на тебя такое плохое впечатление, что ты предпочел отклонить мое предложение дружбы, отчего мой прежде идеальный маленький мир дал первую трещину. Я до сих пор так отчетливо помню тот день. Я как раз отправил в рот большой кусок пирожка с тыквой, когда впервые услышал шепот. Кто-то говорил, что Гарри Поттер был в поезде — да, Тот Самый Гарри Поттер, — и не успел я опомниться, как крошки теста попали мне в дыхательное горло, и я закашлялся как сумасшедший. Говорили, что ты был в купе в конце поезда вместе с одним из мальчиков Уизли, и я просто знал, что должен пойти и спасти тебя. Да, я понимаю, как это звучит, но это чистая правда. Я знал, что ты новичок в волшебном мире, и я «знал», что семья Уизли — это не те люди, с которыми стоит общаться. Я, с другой стороны, был идеальным принцем Малфой-Мэнора. Конечно, ты предпочел бы мое общество любому другому. Ты просто еще этого не знал. Оглядываясь сейчас назад, я понимаю, каким глупым я был, каким самоуверенным и высокомерным, должно быть, казался. Но в то время я действительно этого не осознавал. Я был так уверен, что ты будешь благодарен за мое предложение дружбы. Мои родители всегда говорили мне, что любой должен быть рад стать моим другом. И я так хотел быть твоим. С тех пор, как я впервые услышал о тебе, с тех пор, как я впервые узнал, что ты существуешь где-то там и что мы ровесники, я «знал», что никакая другая дружба никогда не будет иметь такого значения, как дружба с тобой. «Думаю, я и сам могу разобраться, кто чего достоин, спасибо». Вот то, что ты сказал, именно эти слова. Я помню, потому что ты не можешь себе представить, сколько раз с тех пор эти слова эхом отдавались в моей голове. Сначала они разжигали мое презрение и ненависть к тебе, позже — служили горьким напоминанием о том, насколько я был неправ, мантрой моего сожаления и ненависти к самому себе. Твой отказ в тот день обрушился на меня из ниоткуда, как взбесившийся бладжер, выбив воздух из легких и остановив сердце. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного, и моей инстинктивной защитой было, конечно, нападение. В те дни так было всегда. Нападение и угрозы. Моя гордость была под угрозой, мой авторитет подвергался сомнению — и в присутствии моих друзей тоже — я должен был что-то сделать. Я не мог просто стоять там и позволять тебе вот так меня унижать. Недавно я смог взглянуть на эту встречу (а также на нашу первую встречу у мадам Малкин) другими глазами. Я смог представить, как мои слова и действия должны были быть восприняты с твоей точки зрения, и я могу только извиниться. Было бы бессмысленно хотеть, чтобы этого не произошло, как и придумывать другие слова, которые я***
— Прошу прощения, что так задержалась, — говорит кто-то, возвращая мысли Гарри в уютную комнату ожидания с силой бладжера. Гарри отрывает взгляд от аккуратного почерка Малфоя и видит женщину, выходящую из камина в облаке пепла. — Мне пришлось искать, с кем оставить Тедди, а… Гарри моргает, когда узнает ведьму, которая как раз отряхивает сажу с плеч. — …Гарри не было дома. — Андромеда? Андромеда замирает и поворачивается к нему с непонятной улыбкой. — А. Так вот ты где. Интересно. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Гарри. — Тебя Гермиона позвала? Его голос звучит странно для его собственных ушей, и в горле появляется раздражающая боль, которой раньше не было. — Нет, а что? — Андромеда хмурится, направляясь к зоне отдыха. — Она нашла для меня тот рецепт? — Нет, я… Гарри запинается, когда Андромеда останавливается у кресла Малфоя и с беспокойством смотрит на его безжизненное тело. Она, кажется, совсем не удивлена его ужасным состоянием, как будто Малфой, похожий на скелет, — совершенно нормальная картина, как будто он всегда так выглядел. Но Гарри помнит то время, когда он выглядел энергичным и живым, здоровым, спортивным и искрился харизмой. По сравнению с дерзким мальчиком из его воспоминаний этот мужчина — не более чем тень. От одной мысли об этом у Гарри сводит живот, и если Андромеда и глазом не моргнула, увидев Малфоя в таком состоянии, значит, это тянется уже давно. — Как долго он был без сознания на этот раз? — спрашивает Андромеда, не сводя глаз с Малфоя. — Э-э … Может, часа полтора. Он недавно просыпался, мы как раз успели добраться сюда, а потом он снова отключился, как только мы пришли. — Боже мой, ему становится хуже. — Андромеда опускается на колени перед Малфоем и берет его руки в свои. — Давай отведем тебя внутрь, мой мальчик. Если нам повезет, время еще есть. Она оборачивается и смотрит через плечо на Гарри. — Ты не поможешь мне с ним, пожалуйста? — Э-э, конечно, — в замешательстве отвечает Гарри. — Но разве мы не должны дождаться невыразимца, прежде чем… — Уже дождались, — говорит Андромеда, поднимаясь на ноги. — Она здесь. — Она… — Гарри оглядывается по сторонам, но не обнаруживает никого, кроме них троих. — Когда? — Гарри… — Глаза Андромеды искрятся весельем, и в уголках ее рта появляется легкая ухмылка. — Что? — И вот тогда детали наконец встают на место. — Ты? Это ты… Андромеда протягивает правую руку. — Невыразимец Тонкс, к вашим услугам.
