Глава 3. Небо, полное звезд
9 сентября 2024 г., 21:21
Очевидно, Андромеда работала в Отделе тайн еще до рождения Гарри. В данный момент Гарри даже не пытается это осознать; есть предел количеству тайн и откровений, которые можно переварить за один день, и одного только Малфоя хватило, чтобы заполнить дневную норму Гарри.
— Драко? — мягко зовет Андромеда, кладя руку на его костлявое плечо. — Драко, проснись.
Малфой шевелится, его золотистые ресницы трепещут, расслабленные черты лица искажает гримаса, когда он понимает, где он и что с ним. Гарри настороженно наблюдает за ним, точно не зная, как он отреагирует на его присутствие. Но когда эти светло-серые глаза смотрят на него, они становятся мягче, чем Гарри когда-либо видел.
Гарри сглатывает. Нужно ли что-нибудь сказать? Или…
— Драко? — Глаза Малфоя, кажется, задерживаются на Гарри целую вечность, прежде чем он переводит взгляд на женщину рядом с ним. — Я знаю, ты устал, дорогой, но, как ты думаешь, ты сможешь пересечь комнату?
Малфой медленно моргает, но больше никак не реагирует.
— В другой конец комнаты. Ты же знаешь, тебе станет лучше, как только я освобожу тебя от гравитации.
Гарри понятия не имеет, о чем она говорит. Не то чтобы это его касалось. Впрочем, он сможет спросить Андромеду позже, когда Малфой будет где-нибудь под надежным присмотром, и хаос в голове Гарри уляжется.
— Давай, — ободряюще улыбается Андромеда. — Это не так далеко, просто пройди через дверь. И мы тебе поможем, хорошо? Да, Гарри тоже, — добавляет она, заметив, что Малфой бросает взгляд через ее плечо в сторону Гарри.
Малфой кивает так слабо, что Гарри почти не замечает этого и снова поражается, насколько опустошенным выглядит Малфой, каким безжизненным — он похож на ходячего мертвеца или как будто превращается в призрака.
Гарри и Андромеда помогают Малфою подняться на ноги. Обняв его одной рукой за тонкую талию, Гарри направляет шатающегося Малфоя к простой двери без ручки, скрытой в стене напротив стойки администратора. Малфой одной рукой обвивает плечи Гарри, и они уже на полпути через комнату, когда Гарри понимает, что сжимает его вторую, болтающуюся руку. Для устойчивости.
Дверь ведет в темный входной зал с округлыми стенами и множеством точно таких же черных дверей. Гарри запомнил его таким же жутким, и после ярко освещенной комнаты ожидания ему приходится напрягать зрение, чтобы различить что-либо, кроме мерцающего голубого света от настенных свечей между дверями. Становится еще темнее, как только дверь за ними закрывается, а затем стена с грохотом начинает вращаться.
Когда все стихает, Андромеда подводит их к одной из дверей и распахивает ее. Все еще прижимая к себе тело Малфоя, Гарри следует за ней в комнату, не зная, что и думать о представшем перед ним зрелище.
Здесь почти так же темно, как в комнате, которую они только что покинули, но вместо голубоватых свечей эту комнату будто освещают тысячи обездвиженных светлячков, парящих в воздухе. Невозможно оценить ее размер, так как слишком темно, чтобы разглядеть какие-либо стены — даже ту, что за ними, понимает Гарри. Он вздрагивает, оборачиваясь, чтобы посмотреть на дверь, через которую они только что вошли, но не находит ничего, кроме еще большей темноты и плавающих светлячков, насколько хватает взгляда.
От этого захватывает дух.
— Где мы? — бормочет Гарри, инстинктивно понижая голос, чтобы не нарушать тишину комнаты.
— В Зале Вселенной, — отвечает Андромеда. — Надеюсь, ты не склонен к головокружениям.
Услышав ее слова, Гарри, естественно, совершает ошибку, опуская взгляд на пол. Или на то, что должно было быть полом, если бы его было видно. Вместо этого еще больше темноты и светлячков… Нет. Гарри задыхается, когда приходит осознание. Это не светлячки, это звезды — тысячи и тысячи звезд, раскинувшихся в вечности повсюду вокруг него.
Он все еще чувствует пол под ногами и все же почти теряет равновесие, когда снова поднимает взгляд, отшатываясь назад и чуть не падая на задницу под весом обмякшего тела Малфоя.
Теперь, когда он думает об этом, Гарри смутно припоминает, что Луна говорила что-то о «космической комнате», когда они были здесь в последний раз. Должно быть, это и есть то, о чем она говорила. Гарри еще раз оглядывается вокруг, впервые замечая не только головокружительное множество звезд, но и планеты на орбитах вокруг них, и луны, и астероиды, и кометы, и… Там есть галактики, и туманности, и сверхновые, и Гарри ошеломлен охватившим его благоговением.
— Дальше я сама справлюсь, — говорит Андромеда, подходя с другой стороны от Малфоя и освобождая Гарри от его ноши.
— Ты уверена?
— Я уверена. Не волнуйся.
Гарри хмурится, немного обеспокоенный тем, что оставляет женщину одну разбираться с тяжелым грузом тела Малфоя, но Андромеда просто закатывает глаза и жестом просит его сделать шаг назад.
— Почему бы тебе не присесть вон там, пока я позабочусь о Драко? Надеюсь, ты не против остаться на некоторое время. Я думаю, нам нужно кое о чем поговорить.
Гарри не может не согласиться. Учитывая, сколько всего нужно обсудить, он, наверное, просидит здесь всю ночь. Поворачиваясь, чтобы посмотреть, куда кивнула Андромеда, Гарри не видит ничего, кроме бесконечного космоса. Он решает довериться ей в любом случае, делая несколько шатких шагов к предполагаемому месту для сидения, прежде чем оглянуться, чтобы убедиться, что Андромеде, в конце концов, не нужна никакая помощь.
Она справляется. Гарри наблюдает за ее удаляющейся спиной, беззвучно смеясь при виде парящего рядом с ней Малфоя, привязанного к своей тете тонкой цепочкой, невесомого, как астронавт в открытом космосе.
Тебе станет лучше, как только я освобожу тебя от гравитации.
Даже если Гарри все еще не может понять, что здесь происходит и что стоит за словами Андромеды, он надеется, что Малфою сейчас лучше. Не имеет значения, что он несносный мерзавец. С этим человеком что-то серьезно не так, и Гарри не может не испытывать к нему жалости.
Наконец Гарри находит кресла, на которые указала ему Андромеда, замечая их как раз вовремя, чтобы не врезаться в них. Не помогает и то, что они почти полностью сливаются с окружением, обтянутые черным бархатом, усыпанным крошечными звездочками, вышитыми мерцающей серебряной нитью.
Когда он садится, эта часть комнаты сразу же вспыхивает, наверное, реагируя на прикосновение к подушке. Подняв глаза, Гарри улыбается при виде солнца, парящего, как лампа, над маленьким кофейным столиком в центре гостиной. «Наше Солнце», — поправляет он себя, узнав восемь планет, вращающихся вокруг него.
Откинувшись на спинку стула, Гарри быстро теряет счет времени, наблюдая за размеренным движением солнечной системы. Кажется, это идеальная копия настоящей, по крайней мере, насколько он может вспомнить из пятилетних занятий астрономией с профессором Синистрой. Там есть каждая луна, как и пояс астероидов, раскинувшийся между Юпитером и Марсом. Даже многовековая буря на Юпитере, Большое Красное пятно, движется так, как ей и положено, прямо под экватором полосатого газового гиганта.
…будь послушным сыном и заставь своего отца гордиться… теперь я ясно вижу это; как все было неправильно…
Снова и снова непрошеные слова Малфоя возвращаются к нему. Фрагменты идеально написанных предложений мелькают перед его внутренним взором, заставляя его размышлять о своем бывшем противнике так, как он не размышлял уже несколько лет.
…никакая другая дружба никогда не будет иметь такого значения… Ты знал, что сожаление может пожирать тебя изнутри?
Слишком легко вызвать в памяти воспоминания об их общем детстве, вспомнить события, упомянутые в письме Малфоя. Гарри думал, что оставил их позади давным-давно, но, как оказалось, все они остались невредимыми, притаившись прямо за углом, терпеливо ожидая, чтобы подойти к нему, когда он меньше всего к этому готов, словно в какой-то жестокой и затяжной мысленной игре в прятки. И теперь в голове Гарри проносятся образы младших версий несносного белокурого придурка, глумящегося и насмехающегося, как обычно; от этого кровь Гарри закипает, как раньше.
Однако на этот раз кое-что изменилось. Гарри никогда бы не подумал, что такое возможно. Сначала он даже не хочет признавать это, но когда горло вновь болезненно сжимается, отрицать больше нет смысла. Письмо Малфоя, неохотно вспоминающего прошлое со своей точки зрения, заставило его… посочувствовать невыносимому белобрысому гаду, которого он всегда любил ненавидеть.
Счастливый избалованный маленький мальчик, которого так ввели в заблуждение, так промыли мозги… Встреча с реальным миром со всей его сложностью — с его обилием ценностей, взглядов и суждений — впервые в возрасте одиннадцати лет должна была стать довольно шокирующим опытом. «Очень похоже на твое собственное знакомство с волшебным миром», — услужливо подсказывает разум Гарри.
Перед глазами стоит растерянный шестнадцатилетний Малфой на диване в комнате матери, пытающийся понять, почему получить Темную Метку — это не такая честь, о которой он всегда думал. Гарри лезет в карман и достает недочитанное письмо. Андромеда прервала его примерно на середине, и Гарри ничего не может с собой поделать — он просто должен выяснить, что еще Малфой хотел сказать ему в тот день, около полугода назад, когда сел писать это письмо длиной в целый роман.
***
Шли дни, и моя жизнь, какой я ее знал, превратилась во что-то неузнаваемое и непонятное. Если мой отец не был непогрешимым, если вступление в ряды Пожирателей Смерти не было поводом для празднования, и если все это время я даже не подозревал, что что-то не так — что это говорит обо мне? О моих убеждениях? О моем мировоззрении? Когда наконец наступила та роковая ночь, я все еще понятия не имел, что обо всем этом думать. Не то чтобы я был способен удержать хоть одну мысль, когда началось нанесение Метки. В тот момент мой мир не состоял ни из чего, кроме боли. Такой боли я никогда не испытывал в своей жизни, ни до, ни после той ночи. Боль была не только в предплечье, но и в каждой клеточке моего существа. В каждой кости, мышце и нерве. В каждом органе, вене и клетке. И это было не только физическое воздействие. Боль пропитала мое сознание, каждый его уголок, и залила душу, как шипящая кислота. Она опалила меня адским жаром и разорвала в клочья своими безжалостными когтями. К тому времени, как я проснулся, я стал полноправным Пожирателем Смерти, пожизненным членом круга без малейшего шанса когда-либо вернуться назад. А потом я получил задание. Я сказал себе, что для меня большая честь, когда мне доверяют такие важные задания; когда меня не только просят обеспечить проход в Хогвартс, но и поручают «позаботиться» о волшебнике, возглавляющем противоположную сторону, главном противнике Реддла. Мне потребовалось больше года, чтобы понять, в чем на самом деле заключалось это задание: наказание моего отца за провал его миссии. Видишь ли, Реддл никогда не ожидал, что я добьюсь успеха; он ожидал, что я потерплю неудачу, чтобы наказать меня на глазах у моих родителей, пытать меня и убить. Я был всего лишь пешкой, сыном разочаровавшего лакея, попавший в ловушку надвигающейся войны и бессильный что-либо контролировать в ситуации, в которой оказался. Да, я осознаю, что у меня снова был выбор. Выбор, о котором я не хотел думать, но тем не менее выбор. На одной чаше весов была моя задача — убить директора и впустить Пожирателей Смерти в школу, а на другой — смерть моих родителей и моя собственная. Даже если бы Дамблдор был справедливым, беспристрастным и самым совершенным директором, которого когда-либо видел Хогвартс, я надеюсь, ты способен понять, что мой выбор все равно был бы тем же. Да, ты вырос без родителей, но я знаю, что семья и верность — это понятия, которые ты высоко ценишь. Весь шестой курс я едва мог думать о чем-то другом. Я знаю, что ты заметил; это, несомненно, было видно любому, кто был достаточно любопытен, чтобы смотреть. Я сражался со своими сомнениями, я сражался со своим здоровьем, и я сражался с этим проклятым шкафом. Я не мог заснуть или сосредоточиться на учебе. Ради Мерлина, я даже не мог проявить никакого энтузиазма по отношению к квиддичу, даже при мысли о том, что выхвачу снитч у тебя из-под носа. Месяцы пролетели слишком быстро, и с каждой неделей я все больше отчаивался из-за отсутствия какого-либо прогресса. И в своем отчаянии я подверг риску несколько невинных жизней. Никогда не будет иметь значения, что я делаю, сколько добрых дел или правильных решений мне удастся совершить в будущем, я никогда не буду свободен от бремени осознания того, что два человека чуть не погибли из-за моих глупых поступков в том году. Или, может быть, мне следует сказать три. Потому что нельзя отрицать, что мои глупые действия также стояли за твоим решением проклясть меня тем темным заклинанием в ванной. И несмотря на мой слизеринский инстинкт самосохранения и выживания, все еще бывают моменты, когда я задаюсь вопросом, действительно ли своевременное прибытие Северуса было тем благословением, каким оно казалось в то время. Может, нам всем было бы лучше, если бы я умер в тот день? Но я выжил. И, несмотря ни на что, в конце концов, мне даже удалось починить этот адский шкаф. Причина, по которой я это сделал, могла быть гнусной. Тем не менее это не умаляет моей гордости за проведение исследований и расчетов, не говоря уже о сложной магической системе, необходимой для их выполнения. Вторая часть моего задания была совсем другой головоломкой. Я просто не мог этого сделать. Я думал, что смогу, но… Я не смог. Даже когда представил, как Реддл пытает мою мать. И ты бы слышал его, Гарри — я имею в виду Дамблдора — он просто продолжал говорить. Я направлял на него свою палочку, а он просто продолжал говорить. О моей миссии, о Северусе, о Розмерте… он даже похвалил мою хитрость за то, что я придумал использовать Исчезающие шкафы, и поздравил меня с успехом в их ремонте. Ты можешь в это поверить, Гарри? Я почти не могу, хотя сам это слышал. А потом он убил меня. Своей добротой. Я был тем, кто направил на него свою волшебную палочку, на старого безоружного человека, и все же именно он уничтожил последние следы моего прежнего «я», последние обрывки моих иллюзий, своим состраданием, надеждой и добротой. Он сказал, что может помочь мне, что ваш Орден может спрятать меня и мою мать тоже — даже защитить моего отца там, где он был, в Азкабане. Из всего, что когда-либо делал Дамблдор, это, возможно, было самым жестоким. Как я должен был убить его после того, как он только что предложил мне спасение? Конечно, я бы не смог переступить через это. Но я знал, что это не важно. Его все равно убьют, как только придут Пожиратели Смерти. И как только он умрет, его предложение помощи утратит силу. Единственное, что мне оставалось, — это пожизненная невыносимая пытка от осознания того, что, возможно, был выход из той передряги, в которую я попал, другой путь, по которому я мог бы пойти, если бы у меня только хватило смелости попросить о помощи. Директор Дамблдор умер той ночью, но его слова продолжали жить во мне, неустанным эхом отдаваясь в моей голове все лето, вселяя надежду на то, на что я никогда раньше не смел надеяться. Я изо всех сил старался подавить ее, погасить эту жалкую вспышку мечты, но безуспешно. Рассуждая рационально, было совершенно очевидно, что он лишь обманывал меня, чтобы выиграть время, что он всего лишь размахивал этим предложением помощи передо мной, не имея намерения на самом деле довести дело до конца. И все же я прятался в своих комнатах и желал, чтобы это оказалось правдой, чтобы на самом деле были люди, которые были бы готовы помочь нам, если бы я только обратился к ним. Но с уходом Дамблдора я понятия не имел, к кому обратиться, кому довериться в этом. Даже если бы у меня были подозрения, я понятия не имел, кто принадлежал к вашему Ордену, а кто нет. Я понятия не имел, кто из вас захочет помочь, а кто нет. Но когда наконец наступил сентябрь, у меня был надежный план. Я знал, что буду делать, знал, с кем поговорю. Я решил, что сделаю это, как только мы прибудем в Хогвартс; до того, как я потерял самообладание и отвагу, которые собирал неделями. Был только один человек, о котором я знал со стопроцентной уверенностью, что он состоял в Ордене — и даже несмотря на все ужасные вещи, которые я натворил до этого, у меня были некоторые рычаги воздействия на него. Видишь ли, год назад он чуть не убил меня. И если бы я смог правильно разыграть свои карты, если бы я смог воззвать к его состраданию и чувству вины за тот инцидент, я надеялся, что смог бы убедить его помочь мне и моей семье. Да, я говорю о тебе, Гарри. Тем летом я с совершенной ясностью осознал, что ты был моей единственной надеждой, единственным человеком, который мог спасти меня и моих родителей из безжалостной ловушки, в которую Реддл загнал нас. Я боялся обратиться к тебе по этому поводу, боялся отказа и презрения, которые, я почти знал, ты бросишь мне в лицо, но я сказал себе, что это того стоит. Если бы существовал хотя бы крошечный шанс, что ты сможешь помочь, все это стоило бы того. Но тебя не было. Конечно, ты не вернулся в школу. Я не знаю, почему я вообще думал, что ты вернешься, учитывая, как все хотели добраться до тебя. Я просто… не думал, я полагаю. Как всегда, мой эгоистичный мозг мог сосредоточиться исключительно на моих собственных проблемах и не обращать внимания на все остальное. Для меня ты стал такой неотъемлемой частью Хогвартса, что мысль о том, что тебя там не будет, даже не приходила мне в голову. И не то чтобы я не знал, что ты скрываешься. Реддл был в бешенстве несколько недель после того налета на Нору месяцем ранее. Казалось, ты исчез с лица земли прямо у всех под носом. Реддл искал тебя, егеря искали тебя, и даже если они никогда не признавались в этом, держу пари, что даже твои союзники в Министерстве искали тебя. Был ли вообще кто-нибудь, кто знал, где ты находишься, или твой Орден тоже искал тебя? Повсюду ходили слухи, и даже если бы я не верил ни единому слову, я не мог не слышать их, не мог удержаться от любопытства. Одни говорили, что ты мертв, другие — что тебя схватили. Некоторые утверждали, что Министерство держало тебя взаперти, боясь потерять, а другие говорили, что ты бежал из страны — или по крайней мере из волшебного мира. Но я знаю тебя, Гарри. Я знаю, что ты никогда бы добровольно не сбежал, как трус, чтобы бросить людей, которых любишь и о которых заботишься. И кроме двух твоих ближайших друзей (и магглорожденных, которых тогда преследовали), все остальные все еще были на виду, даже твоя предполагаемая девушка Джиневра Уизли. Я также был совершенно уверен, что ни одна из сторон войны не держала тебя взаперти или в стороне от войны. Заполучить тебя стало бы слишком значительным признаком власти, и никто не стал бы его скрывать. Нет, ты все еще был на свободе, ушел в тень и занимался Мерлин знает чем. Я просто знал это. На самом деле, это было единственное, что поддерживало меня в тот год, — мысль о том, что ты делаешь все необходимое для победы в войне. Пока я оставался в замке и держал лицо, ты прятался, строил планы, выжидал удобный момент, каким-то образом готовился к схватке, которая, как мы все знали, рано или поздно состоится. Я представлял тебя солнцем, прячущимся за грозовыми тучами, невидимым, но, несомненно, ждущим там — и как я жаждал увидеть тебя снова, как я жаждал, чтобы твои лучи пробились сквозь эти темные тучи и привели мир в порядок. Пока тебя не было, я старался не вызывать подозрений, зная, что если кто-нибудь когда-нибудь начнет сомневаться в моей преданности, я буду убит в мгновение ока. Когда Кэрроу присоединились к преподавательскому составу, у Реддла повсюду были шпионы, и я никому не мог доверять. Даже Северусу, который всегда был моим наставником и моей надежной опорой. Не после того, что случилось той ночью на Астрономической башне. Я продолжал вести себя как идеальный Пожиратель Смерти, ненавидя то, кем я был, что я делал. Я уверен, что твои друзья уже рассказали тебе о том, что нас заставляли делать с младшими детьми и с теми, кто осмеливался подвергать сомнению новый порядок. Просто думать об этом сейчас, даже не вдаваясь в подробности… Угрызения совести почти невыносимы, они холодным камнем лежат у меня в груди и становятся тяжелее с каждым днем. Это уже тогда давило на меня, медленно высасывая из меня жизнь, пока я изо всех сил старался не потерять веру, волю к выживанию. Я мечтал о том, как ты вернешься, чтобы спасти меня, спасти нас всех, и эта мечта была тем, что помогло мне выжить. Ты сохранил мне жизнь. Если бы ты знал что-нибудь из этого, возможно, ты бы не был так удивлен, когда я отказался опознать тебя в тот день, когда похитители привели тебя ко мне домой. Может быть, ты бы понял, почему я пытался помешать Винсу убить тебя в Комнате Спрятанных Вещей. Может быть, ты смог бы представить, какой ужас я испытал, увидев твое безжизненное тело в объятиях Хагрида. Если бы ты знал что-нибудь из этого, возможно, ты согласился бы встретиться со мной, чтобы я мог рассказать тебе все это лично, чтобы я мог сказать тебе, как сильно я сожалею обо всех тех ужасных вещах, которые я говорил и делал, поддерживал и верил. Может быть, у меня был бы шанс извиниться, попросить у тебя прощения, рассказать, что с тех пор я изменился; я все еще пытаюсь каждый день стать лучшей версией себя вчерашнего. Есть еще так много всего, за что я хочу извиниться, гораздо больше, чем может вместиться в такое письмо, как это. И я понимаю, что ты, вероятно, никогда не согласишься встретиться со мной. Поэтому я почувствовал себя обязанным изложить это хотя бы в письменном виде, на всякий случай. Я не знаю, сколько времени у меня осталось, и мне невыносима мысль о том, чтобы покинуть этот мир, когда ты все еще считаешь меня своим врагом. Искренне твой, Драко***
Гарри сглатывает ком в горле. Судя по всему, полгода назад Малфой уже знал, что умирает. А Гарри даже не потрудился вскрыть его письма. Не то чтобы Гарри воспринял бы их всерьез, даже если бы прочитал. Язык у Малфоя всегда был хорошо подвешен, и если бы Гарри только что не увидел своими глазами, в каком состоянии сейчас находится этот человек, он никогда бы не поверил, что хоть одно слово в его письме честное и искреннее. …он убил меня… своим состраданием, надеждой и добротой… Однако теперь Гарри понятия не имеет, чему верить. Малфой никогда раньше не давал никаких оснований доверять ему; кто может поручиться, что можно поверить сейчас, даже если бы очень хотелось? И нельзя отрицать: после прочтения письма значительная часть Гарри хочет поверить, хочет принять возможность, что Малфой действительно изменился. Что бывший Пожиратель Смерти действительно пожалел о своих прошлых действиях и убеждениях, что он, возможно, даже начал жалеть задолго до окончания войны. …ты был моей единственной надеждой… Мерлин, он даже сравнил Гарри с солнцем… И эта метафора была изысканной; идеальный пример непревзойденного красноречия Малфоя. Идеальный пример того, почему Гарри не должен доверять ему. Потому что такими фразами Малфой мог легко заставить Гарри поверить практически во что угодно. …Ты сохранил мне жизнь… Проблема в том, что в глубине души Гарри не хочет верить в искренность этих слов. Потому что он знает по опыту (и по одному чересчур долгому разговору с обеспокоенным инструктором-аврором Харпингтоном), что у него есть склонность всегда думать о людях хорошо, видеть оправдания и признаки раскаяния даже там, где их нет. И перспектива позволить себе поверить в честность Малфоя, впустить в себя надежду только для того, чтобы узнать, что все это было обманом… …Я не знаю, сколько времени у меня осталось… Гарри откидывает голову на мягкую обивку кресла, растворяясь в бесконечном звездном небе. Его зрение затуманено, и он списывает это на то, что перенапряг глаза, читая в темноте, — пока не замечает, что в уголках его глаз собираются слезы. Так Андромеда и находит его. Садясь в кресло напротив, она говорит, что Малфой спит и что она ответит на любые вопросы Гарри, пока у нее есть время до его пробуждения. Гарри даже не знает, с чего начать. Он хочет спросить о Зале Вселенной, о том, что она невыразимец и как ей удавалось держать это в секрете столько времени. Он хочет знать, почему они здесь, почему лампа представляет собой солнечную систему и почему не видно пола. Однако это не то, что срывается с его губ, когда он открывает рот. — Что с ним не так? — спрашивает Гарри. — Я пока не уверена, — говорит она, — но у меня есть теория, над которой я работаю уже довольно давно. Однако его симптомы очень редкие и гораздо более тяжелые, чем у любых других подобных случаев, с которыми я сталкивалась до сих пор. — И со сколькими случаями ты уже сталкивалась? — С тех пор как я начала изучать их в 1979 году, с четырьмя. — Всего четырьмя? В глазах Андромеды появляется страдальческое выражение, когда она кивает. — Да. Первым, из-за кого я занялась исследованием этой сферы, был мой кузен Регулус. — Брат Сириуса? — Он самый. Андромеда наколдовывает стакан воды и делает глоток, прежде чем поставить его на кофейный столик. Затем она рассказывает Гарри о Регулусе, о том, как он постучал в ее дверь однажды вечером в начале 1979 года, сразу после того, как она уложила маленькую Дору спать. Он хотел поговорить, попросить совета. Он сказал, что сожалеет о том, что стал Пожирателем Смерти, что хотел каким-то образом бросить вызов Волан-де-Морту, но не знал, как это сделать, поскольку в последнее время чувствовал себя таким слабым. Он упомянул о болях в груди и, когда его попросили попытаться описать симптомы, сказал, что ему казалось, будто жизненные силы покидают его. Ни одно из диагностических заклинаний Андромеды ничего не показало, что бесконечно озадачивало ее, поскольку в то время она была обученным колдомедиком. — Он исчез до того, как у меня появился хоть какой-то шанс разгадать эту тайну, и с тех пор я изучаю эту странную болезнь. — И что же тебе удалось выяснить на данный момент? — Не волнуйся, я расскажу тебе через минуту, — улыбается она. — Но сначала я хочу, чтобы ты узнал о других случаях, посмотрим, придешь ли ты к тем же выводам, что и я. — Хорошо, — соглашается Гарри. Его прежняя усталость давно забыта, вытеснена мыслью о таинственном деле, ожидающем раскрытия. Его разум уже полностью переключился в режим аврорского расследования, собирая улики, соединяя точки. — Расскажи мне о других. — Вторым был… Сириус. Сердце Гарри замирает при упоминании крестного. — Сири… О черт, я… мне жаль. Я понятия не имел… — Я и не ожидала, что ты будешь в курсе, — мягко говорит Андромеда. — Насколько мне известно, Ремус и я были единственными, кто знал. — Но… — Ком снова встал у него в горле при мысли о том, что Сириус страдал от той же болезни, что и Малфой. — Это проявилось только после того, как он сбежал из Азкабана. И к тому времени, когда ты познакомился с ним как следует, его симптомы уже прошли. — Его вылечили? — выпаливает Гарри с изумлением. С облегчением. — Как? — Я не знаю. Боюсь, это не моих рук дело. Казалось, все прошло само по себе. Гарри на мгновение задумывается. — Итак, Регулус, Сириус и Малфой? Звучит так, будто это семейное? — Действительно. Желудок Гарри сжимается, когда следующая мысль приходит ему в голову. — А как насчет тебя? И твоих сестер? Тебя это не коснулось, не так ли? — Меня нет. Никто из нас не заболел. — Итак… — Гарри хмурится. — Значит, болеют только мужчины? — О, вы, гриффиндорцы… — бормочет Андромеда, качая головой с нежностью в глазах. — Такие нетерпеливые, всегда делаете поспешные выводы до того, как вам покажут всю картину. — Ну, трое близкородственных мужчин с одинаковым заболеванием. Только не говори мне, что ты не обнаружила связь. — Конечно, я обнаружила. Долгое время это была одна из моих главных теорий. — Но больше нет? Значит, последняя из заболевших — ведьма? Намек на улыбку скользит по губам Андромеды. — Верно. — Кто? — Моя двоюродная бабушка, Кассиопея Блэк. Как оказалось, сколько Андромеда себя помнила, у двоюродной бабушки Кассиопеи Блэк наблюдались легкие симптомы упадка сил и время от времени тупая боль в груди. Однако этого было недостаточно, чтобы обратиться за помощью, и Андромеда не понимала, что это может быть та же болезнь, что и у ее кузенов, пока бабушка не умерла в начале девяностых. — Все еще семейное, — размышляет Гарри. — Я не ошибусь хотя бы, если скажу, что это что-то генетическое? — В некотором роде так и есть, но не совсем. — В некотором роде? — хмурится Гарри. Что это за ответ? — Как что-то может быть «в некотором роде» генетическим? — Может быть, когда это семейное проклятие. — Семейное проклятие? — Гарри морщится. Он почти уверен, что его неожиданно громкий голос эхом отразился бы от стен, будь здесь обычные стены. — Извини, — добавляет он более спокойным тоном. — Что за семейное проклятие? — Позволь мне спросить, — говорит Андромеда вместо ответа, — что общего у этих четырех человек, помимо того, что они члены — или бывшие члены — Дома Блэков? Гарри ломает голову в поисках чего-нибудь — чего угодно, — что было общего у его крестного и его школьного врага. Кроме их привлекательной внешности. Гарри не может вспомнить черты Кассиопеи с семейного гобелена, но сильно сомневается, что Андромеда спрашивает именно об этом. — Их имена, — наконец произносит Гарри. — Они все названы в честь звезд или созвездий. Андромеда одобрительно кивает. — Так и есть. Десять очков Гриффиндору. — Но… ты тоже, — замечает Гарри. «Как будто она сама не знает», — говорит голос в его голове, очень похожий на голос Гермионы. — И Беллатрикс тоже звезда, не так ли? — Да, — соглашается Андромеда. — И, насколько я могу судить, мы обе родились под проклятием. Однако мы с сестрой смогли избежать его активизации. — И что же его активизирует? — Потерпи, Гарри. — И снова это любящее покачивание головой. — Прежде чем мы дойдем до этого, мне нужно рассказать тебе больше о проклятии. — Хорошо. — Гарри откидывается на спинку кресла, только сейчас осознавая, что он сидел в напряженном внимании, положив руки на колени, Мерлин знает, как долго. — Просвети меня. — Самые ранние записи, которые я нашла, относятся к средневековью и повествуют о женщине, которая прожила со своим мужем несколько лет, не в силах подарить ему наследника. Муж потерял терпение, как и его родители, все они требовали наследника в течение года, иначе женщину угрожали выгнать и заменить. В отчаянии она обратилась к небу и загадала, чтобы падающая звезда подарила ей ребенка. Ее желание исполнилось, и когда девять месяцев спустя у нее родился сын, она назвала его Орионом. — Ты уверена, что не прочитала это в книге сказок? — Разве ты до сих пор не понял, что большинство наших сказок основаны на реальных событиях? Как Сказка о трех братьях? — она подмигивает, ухмыляясь уголком рта. — Хочешь сказать, это правда? Что небо действительно каким-то образом сделало ее беременной? Андромеда смеется. Редкое и восхитительное явление. — Нет, наверное, нет. Скорее, оно повысило ее фертильность. Как, похоже, и в случае с несколькими ее потомками на протяжении веков. Мы с Драко оба были зачаты при схожих условиях, как и все остальные наши родственники, названные в честь звезд или созвездий. Нас называют Звездными Детьми, потому что легенда гласит, что падающая звезда поселяется в матке женщины и воплощается в виде ребенка. — Честно говоря, это больше похоже на благословение, чем на проклятие. — Так и есть. Но не забывай, что благословение часто оказывается замаскированным проклятием. Видишь ли, подобный дар всегда имеет свою цену. — Какую цену? Гарри вспоминает Русалочку и как ей пришлось отказаться от голоса, чтобы стать человеком. Чем пришлось заплатить матерям Звездных Детей за свою беременность? Душами? Сердцами? Из этих женщин Гарри знаком только с Нарциссой, и, судя по ней и портрету Вальбурги, они обе кажутся довольно бессердечными. — Ни в одном из источников, которые я нашла, точно не указаны условия, на которых может быть зачато Звездное Дитя, но все, кажется, сходятся во мнении, что это связано с семейным девизом Toujours Pur. — «Всегда чистый». — Именно. Снова и снова в этих записях подчеркивается важность чистоты, чтобы Звездное Дитя могло «сиять должным образом». И когда эта чистота будет осквернена, говорят, что Звездное Дитя начнет угасать. — У… угасать? Как? — Голос Гарри звучит слабо, с придыханием. — Ну, возьмем, к примеру, Драко. Он… Внезапное жужжание прерывает Андромеду, и она, извинившись, уходит проверить Малфоя, оставляя Гарри наедине с его сумбурными мыслями. Ее слова ошеломляют, почти невероятны, и все же… Если подумать о Малфое, в них есть какой-то смысл. Гарри вспоминает, что в юности Малфой казался таким жизнерадостным и харизматичным, что почти сиял. Человек, который сегодня утром постучал в его дверь, действительно выглядел поблекшим по сравнению с ним, бесцветным, безжизненным, пустым. Угасающим. Гарри сглатывает. И это началось не вчера, понимает Гарри. Если он не ошибается, Малфой начал угасать еще на шестом курсе. Гарри помнит, как наблюдал за ним, помнит, как думал, что он выглядит бледным и изможденным. Малфой ведь даже упомянул об этом в письме. Как он боролся со своим здоровьем. Могло ли это быть правдой? Он угасал все это время? — Что, черт возьми, с тобой случилось? — шепчет Гарри в звездное небо.***
31 Декабря 2001 года Дорогой Гарри, Я надеюсь, что твое Рождество было таким же радостным и совершенным, как я его себе представлял. Ты заслуживаешь хорошего не только чтобы восполнить все, чего тебе не хватало в детстве, но и потому, что ты хороший человек. Я не говорю, что ты идеален; Мерлин знает, что это не так, но ты всегда стремишься быть хорошим, ты стремишься помогать. По крайней мере, таким я всегда тебя видел и всегда буду видеть. Это будет мое последнее письмо к тебе, я обещаю. Я даже сделаю это своим новогодним обещанием, если хочешь. Я все равно сомневаюсь, что у меня будет много времени, чтобы нарушить его, поскольку, похоже, мое время на исходе. Да, мне жаль говорить тебе это, но, кажется, ты напрасно старался, спасая мне жизнь. Лучшие целители Святого Мунго были совершенно сбиты с толку моим состоянием. Очевидно, в истории больницы нет записей о предыдущих случаях с подобными симптомами, и хотя я всегда стремился стать кем-то особенным, я определенно не это имел в виду. Я думаю, старая поговорка «будь осторожен в своих желаниях» никогда не была актуальнее. Потому что теперь я особенный, достаточно особенный, чтобы мое странное дело даже передали в Отдел тайн. Невыразимец, который заботится обо мне, добр и всегда поддерживает, но пока он тоже не может помочь. Я знаю, в Отделе тайн делают все возможное, чтобы выяснить, что со мной не так, но я просто не уверен, что у них достаточно времени. Эти симптомы преследуют меня снова и снова уже несколько лет, и иногда мое единственное желание — чтобы все это поскорее закончилось. Ты можешь в это поверить? Чтобы я, яркий пример слизеринского самосохранения, хотел умереть? На самом деле это один из симптомов постоянного истощения моей жизненной силы. Мерлин, такое чувство, что я весь медленно угасаю, физически, ментально, эмоционально. Я даже себя больше не узнаю, и сомневаюсь, что ты тоже узнаешь. Я всего лишь слабеющая тень того человека, которым я когда-то был, Гарри, и мне страшно. Я знаю, как безумно это прозвучит, как иррационально, но глубоко внутри меня что-то настаивает на том, что ты каким-то образом являешься ключом ко всему этому, моей последней надеждой на выживание. Я понимаю, что это не имеет никакого смысла, но я бы не удивился, если бы каким-то извращенным образом это оказалось правдой. Тогда это действительно было бы уместно. Моя жизнь всегда так или иначе вращалась вокруг тебя, как луна вращается вокруг своей планеты, планета вокруг своего солнца или звезды галактики вокруг своего центра. И теперь я умираю, и все мое существо настаивает на том, чтобы я искал тебя. Мое тело жаждет пойти к тебе. Я чувствую, как внутри меня, где-то в животе, неуклонно гудит притяжение. Но я не поддамся ему. Я обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы не беспокоить тебя больше, чем уже беспокою. Я надеюсь, ты получишь все, чего ты когда-либо желал, все, о чем ты когда-либо мечтал. Я желаю тебе здоровья и счастья, любви и мира на всю жизнь. Ты того стоишь. Ты всегда будешь этого стоить. Прощай, мое солнце. Твой, Драко
