Астрономия (Не позволяй звезде погаснуть)

      — Он присылал мне письма, — это первое, что слетает с губ Гарри, когда Андромеда возвращается. Его голос хриплый, переполненный эмоциями, а зрение снова затуманивается.       — Он?..       Гарри протягивает пергамент, который сжимал в руке, не в силах заставить свои голосовые связки слушаться. Пока Андромеда садится, чтобы прочитать его, Гарри сосредотачивается на своем дыхании, пытаясь успокоиться, прояснить голову, восстановить голос, разобраться в…       В этом нет никакого смысла.       Абсолютно. Никакого. Гребаного. Смысла.       Малфой умирает, и… по какой-то необъяснимой причине он хочет втянуть Гарри в этот гребаный кошмар? «Почему он думает, что я…»       …моя последняя надежда на выживание…       До выпуска Гарри остается меньше трех месяцев. Все шло идеально по плану, его жизнь наконец-то стала похожа на нормальную — и теперь это. Гарри не хочет иметь отношение к какому-то странному древнему семейному проклятию. Ему не нужна еще какая-то гребаная драма в его жизни. И уж точно ему не нужен никакой гребаный Малфой.       — Гарри, я…       — Что он имеет в виду, говоря, что я ключ? — выпаливает Гарри. — Я не «ключ». Я понятия не имею, о чем он говорит. Как я могу быть «ключом», когда я даже не…       — Гарри, — мягко говорит Андромеда, обрывая его в своей вежливой манере, которая всегда заставляет Гарри остановиться как вкопанного, независимо от того, насколько он взволнован. — Спасибо, что позволил мне прочесть, — продолжает она, возвращая письмо через стол. — Очевидно, что это часть частного разговора между вами двумя, и я благодарна за то, что ты доверил мне это.       Гарри подумывает поправить ее и указать, что никакого разговора никогда не было. Или если и был, то только односторонний: Малфой изливал свои мысли и эмоции на пергаменте, а Гарри даже не утруждал себя их чтением. Даже не потрудился вскрыть эти гребаные конверты. И чтобы Малфой сделал что-то подобное, поделился чем-то настолько личным с другим человеком — не говоря уже о том, что из всех людей именно с Гарри — это должно было быть так… И Гарри просто… дал прочесть… Черт.       — К сожалению, я не могу с уверенностью сказать, что он имел в виду, когда писал о тебе — по крайней мере, пока. Он никогда не рассказывал мне о притяжении, о котором говорит здесь, но если это то, о чем я думаю, ты вполне можешь быть «ключом».       — Но… Что, если я не хочу быть ключом? Что, если я не хочу быть вовлеченным в вашу гребаную семейную тайну?       — Если я права, — спокойно говорит Андромеда, ее мягкий тон снова заставляет Гарри осознать его собственное волнение, — боюсь, у тебя может не быть выбора в этом вопросе. Возможно, ты уже вовлечен в эту ситуацию дольше, чем тебе кажется.       Гарри открывает рот, чтобы возразить, но на вдохе передумывает, выбирая вместо этого более зрелый подход.       — И как мы узнаем, права ли ты?       — Почему бы тебе не начать с рассказа о том, что произошло раньше, до твоего прихода сюда? В своем письме Малфой упоминает, что больше не намерен тебя беспокоить. Естественно, мне крайне интересно, как вы двое умудрились оказаться вместе в приемной Отдела тайн в четверг вечером.       И Гарри рассказывает ей. О том, как Малфой постучал в его дверь. Об их ссоре и как Малфой рухнул в обморок на пороге Гарри. Он рассказывает ей о Гермионе и диагностических заклинаниях, о ее поисках истории болезни Малфоя. И забытых письмах Малфоя.       — Я наконец прочитал их сегодня вечером, и… Ну, он продолжает говорить о желании извиниться, сказать, что он сожалеет обо всем, и… Я, честно говоря, не могу сказать, искренне это или нет. Не то чтобы я не хотел ему верить — я верю — просто… Эти письма, они так далеки от того Малфоя, которого я знал, что я просто не могу избавиться от ощущения, что они фальшивые; как какой-то розыгрыш или что-то в этом роде… Я просто…       Гарри поднимает взгляд и видит, что карие глаза полны сочувствия. Андромеда ничего не сказала с тех пор, как Гарри начал пересказывать свой насыщенный событиями вечер, но теперь она осторожно откашливается.       — Если ничего другого не случится, я, по крайней мере, смогу развеять эти подозрения.       — Ты…       — Хорошо, что ты пришел сюда сегодня вечером, Гарри. Драко не из тех, кто легко раскрывается, и, очевидно, у него много секретов, которыми он должен был поделиться со мной давным-давно. Я не знаю, почему он этого не сделал, но теперь, когда ты мне рассказал, я более уверена в успехе своего исследования.       — Правда?       Вместо того чтобы ответить на вопрос, как нормальный человек, Андромеда задает свой.        — Ты знаешь, что происходит со звездой, когда она вот-вот умрет?       — Я… да, они… уменьшаются, верно?       — Да. Их собственная гравитация притягивает их массу ближе к ядру, сжимая их. Для маленьких звезд этот процесс протекает довольно спокойно — они просто сжимаются и в конечном итоге превращаются в черных карликов. Но более крупные… Их ядра становятся слишком большими, чтобы поддерживать собственную массу, в результате чего они разрушаются и…       —… взрываются, — бормочет Гарри. — Сверхновыми…       — Вот именно. Превращаются в великолепные облака пыли и газа — как вон та туманность Розетка, например.       Она указывает направо, и Гарри следует за ее взглядом, только сейчас замечая великолепную туманность, светящуюся вдалеке. Она похожа на замысловатое скопление тонких розово-красных нитей, окруженных багровым облаком газа, и Гарри не может оторвать глаз от чудесного зрелища.       — Я еще не знаю, что будет с Драко, — мягко говорит Андромеда, возвращая внимание Гарри к их разговору. — Но его ядро к настоящему времени настолько отяжелело, что я начинаю опасаться худшего. Честно говоря, я даже не знаю, как он все еще жив. При таком постоянном давлении…       О.       — Вот почему ты освободила его от гравитации, — выдыхает Гарри, внезапно понимая.       — Да.       — Так ты думаешь, Малфой собирается … взорваться? — От одной мысли об этом Гарри кажется, что он сейчас… Закричит? Его стошнит? Что-то… произойдет.       — Не физически, нет, — как ни в чем не бывало отвечает Андромеда. — Но если его ядро достаточно велико, его магия может.       О, милый Мерлин. Гарри даже думать не хочет о том, какой ущерб может нанести взрывающееся магическое ядро. Он никогда раньше не слышал о чем-либо подобном; возможно, такого никогда и не случалось. Гарри сглатывает.       — Значит, болезнь либо сходит на нет, либо заканчивается взрывом?       Если на то пошло, Гарри считает, что Драко Люциус Малфой ни за что не покинул бы этот мир менее эффектно, чем со взрывом.       — На самом деле, — говорит Андромеда, — теоретически есть и третий вариант.       Единственное, к чему Гарри так и не привык, имея дело со слизеринцами, — это к тому, что их чертовски трудно прочесть. Невозможно понять, обнадеживающий ли ее комментарий или зловещий.       — Просто скажи это, Андромеда. Вряд ли будет что-то хуже, чем взрыв магического ядра, правда?       Но, конечно, может быть и хуже.       — Я не думаю, что магическое ядро Драко достаточно мощное, чтобы нам приходилось беспокоиться об этом, исследователю приходится рассматривать все возможные варианты… — Взгляд Андромеды блуждает по туманности Розетка, но Гарри не отвлекается, чтобы не пропустить ни слова из того, что она хочет сказать. — Аврора Синистра когда-нибудь рассказывала, что происходит с ядрами крупнейших звезд после взрыва сверхновой?       Гарри ломает голову, пытаясь вспомнить, упоминала ли об этом его бывшая преподавательница астрономии, но ничего не находит.       — Они разве не взрываются при взрыве сверхновой?       — Нет, — говорит Андромеда, качая головой. — Они становятся черными дырами.       — В смысле?.. Как?.. Блядь.       — Можно и так сказать. — Гарри запоздало съеживается от своей реакции, но Андромеда отмахивается от его извинений. — Поверь мне, я ругалась еще хуже в тот день, когда осознала это.       — Но… Позволь мне прояснить. Ты хочешь сказать, что в худшем случае Малфой превратится в черную дыру? Как?.. Я даже не могу… И что тогда произойдет?       — Я не знаю, — говорит Андромеда. — У подобного нет зафиксированных прецедентов, но если это случится… Гравитация черной дыры во Вселенной настолько сильна, что даже свету не удается вырваться из нее. Она засасывает все, что находится в поле зрения, становясь все больше, и то, что попадает туда, невозможно извлечь обратно. Нет способа узнать наверняка, как это произойдет в случае со Звездным Ребенком, но…       — О, милый Мерлин, — выдыхает Гарри, его мысли путаются. — То есть он сможет притягивать и уничтожать… все.       — О, Гарри, теперь ты снова драматизируешь. — Уголки рта Андромеды весело подергиваются. — Я предполагаю, что это связано с твоим маггловским воспитанием; ты всегда склонен сосредотачиваться на физическом, не так ли?       Гарри хвалит себя за то, что сумел не отвечать на комментарий о магглах — пока. Сейчас есть кое-что поважнее. Андромеда смягчается при виде хмурого взгляда Гарри, изучая его лицо, прежде чем продолжить более серьезным тоном.       — Нет, честно говоря, я не думаю, что Звездное Дитя, ставшее черной дырой, притянуло бы и уничтожило что-либо «видимое». Меня больше беспокоит невидимое.       — Например?       — Например, магия.       — Магия? Ты хочешь сказать, что он может?..       Гарри замолкает — наверное, это хорошо, учитывая пронзительную панику в его голосе, — а Андромеда качает головой.       — Все, что я говорю, это то, что действительно могущественные Звездные Дети могут в конечном итоге поглотить всю магию, которая есть в этом мире. А могут и нет. Никто не знает. Не знаю, как вы, гриффиндорцы, но лично я думаю, что слишком многое и так поставлено на карту.       Гарри сглатывает. Он может только согласиться.        — Пожалуйста, скажи, что у тебя есть теория, как это исправить?       — Вообще-то да. У меня есть догадки уже несколько лет, и я думаю, ты только что раскрыл мне последние кусочки головоломки.       — Правда?       — Возможно. Это еще предстоит проверить. Но прежде чем мы дойдем до решения, мне нужно рассказать тебе больше о причине.       — Тогда расскажи.       Андромеда кивает, и Гарри наклоняется вперед, уперев руки в бедра. Есть дело, которое нужно раскрыть, секретная миссия по спасению магии от полного уничтожения, и если он хоть как-то может помочь… Ему никогда не нравилось, когда его называли Спасителем Волшебного мира, но он не может отрицать, что на этот раз был бы готов заслужить этот титул по-настоящему, если это возможно.       — Давай вернемся к семейному девизу Блэков, Toujours Pur. Перед уходом я сказала, что Звездное Дитя должно быть чистым, чтобы иметь возможность сиять. Я потратила годы, пытаясь определить подлинный смысл, стоящий за этими словами. Я быстро исключила официальную интерпретацию девиза, что это как-то связано с чистотой крови. Регулус был таким же чистокровным, как и все остальные в семье, так что этого не могло быть.       В течение долгого времени я исследовала и исключала десятки различных теорий, но только когда я случайно наткнулась на дневник тети Касси пять лет назад, я смогла установить связь между ее случаем и случаями моих кузенов. Я не знаю, что тебе известно о Кассиопее Блэк, но в основном она держалась особняком и всю свою жизнь прожила незамужней. Никто не знал почему, и никто никогда не осмеливался спросить ее, но когда я прочитала ее дневник, я узнала ее секрет.       Андромеда снова наполняет свой стакан водой и делает глоток, а потом рассказывает Гарри о Кассиопее Блэк и любви всей ее жизни — женщине без имени, которую в дневнике называют только «Мое сердце». У них были тайные отношения в течение трех лет после окончания школы, они скрывали свою любовь из-за гомофобных взглядов своих семей. Хотя Кассиопея мечтала открыто жить со своей девушкой, она так и не нашла в себе смелости бросить вызов семье и перестать скрываться. Устав ждать будущего, которое никогда не наступит, Мое Сердце в конце концов поставила ей ультиматум: идти ва-банк или расстаться. Кассиопея слишком боялась согласиться, боялась, что ее лишат наследства и отрекутся от нее, поэтому ее возлюбленная пошла дальше и два года спустя связала себя узами брака с женщиной, которая оставалась ее женой до самой смерти.       — Несмотря на свое решение, Кассиопея так и не смогла забыть «Мое Сердце», и не проходило дня, чтобы она не думала о ней, задаваясь вопросом, какой была бы ее жизнь, если бы в тот день она сделала другой выбор. Не в силах отпустить свою любовь, она так и не вышла замуж, отклоняя предложение за предложением, и осталась в одиночестве.       Когда я узнала о ее судьбе, у меня наконец-то появились зацепки, которые связали мои тогдашние три случая воедино. И как только я смогла добавить подробности случая Драко к тому, что у меня уже было, они только подтвердили мою теорию.       — И что это за теория? — подталкивает Гарри, жалея, что сам не может сделать выводы и разгадать загадку. Он слишком устал и измотан, чтобы справиться с этим.       — Сожаление. Раскаяние. Вина. Вот что заставляет Звездных Детей страдать; осквернение их совести. Пока Звездные Дети живут в соответствии со своими ценностями и убеждениями и никогда не сожалеют о своих поступках, они будут оставаться здоровыми и продолжать блистать — как я и моя сестра. Возможно, мы вели очень разные жизни и расходились во мнениях почти во всем, но мы обе остались верны своим сердцам и сделали свой выбор без сожаления.       А вот Регулус нет. Как ты знаешь, он пожалел, что стал Пожирателем Смерти. Его физические симптомы начали проявляться примерно в то время, когда он начал сомневаться в своей преданности, а когда пострадал Кричер, ему стало еще хуже. Его ядро сжималось, становясь тяжелее по мере того, как поглощало его жизненную силу, его энергию, даже любую пищу, которую он принимал. Поскольку он пожертвовал жизнью, когда решил украсть медальон Слизерина из пещеры, он так и не дожил до той тяжелой стадии, в которой сейчас находится Драко.       Андромеда умолкает, чтобы сделать еще один глоток воды, давая Гарри время осмыслить ее слова.       — Ладно… Помоги мне разобраться. Как я понял, Кассиопея много лет жила со своими сожалениями, и ее состояние не ухудшалось, и ты сказала, что Сириус даже оправился от болезни. Как так вышло?       — Это загадка, над которой я ломала голову до сегодняшнего вечера. Если я права, то болезнь можно победить, если сами Звездные Дети и те, кто пострадал от их действий, признают вину, поймут и простят. Возлюбленная Кассиопеи никогда не винила ее за выбор, и хотя Кассия так и не простила себя полностью, она признала и приняла то, что сделала. Так что ее симптомы отступили, оставаясь с ней только как напоминание о ее сожалении. Что касается Сириуса, он…       — Я знаю, что он всегда чувствовал себя виноватым за то, что не смог защитить моих родителей в ночь, когда они были убиты.       — Ну, возможно, он чувствовал себя виноватым, но заболел не из-за этого. Видишь ли, нельзя по-настоящему сожалеть о том, за что ты изначально не несешь ответственности. Возможно, он жалел, что не был там, чтобы помочь им той ночью, но причина, по которой его не было, заключалась не в его собственных действиях. Это был просто неудачный поворот судьбы. И поскольку он никогда не делал сознательного выбора отказаться помогать и уйти, это и не привело проклятие в действие. Нет, его сожаления были из-за тебя.       — Из-за меня?       — Да, мой дорогой. Он не заболел, пока не сбежал из Азкабана и не узнал о том, что случилось с тобой. Узнав о Дурслях и о том, как они обращались с тобой все эти годы, он пожалел, что не слишком сопротивлялся, когда его арестовали, не настоял на надлежащем судебном разбирательстве и не предложил допросить его под Веритасерумом. Он предпочел молчать, храня секреты Ордена, но как только он понял, как ты страдал в его отсутствие, насколько другой была бы твоя жизнь, если бы он мог заботиться о тебе вместо этого, он пожалел, что поставил интересы Ордена выше твоих.       — Я… — Гарри сглатывает.       Сириус страдал из-за Гарри. Сожаление Сириуса начало поглощать его жизненную силу, съедая его изнутри, из-за Гарри.       Вспоминать о крестном больно. У Гарри было всего два года, чтобы узнать его получше, два года, которые они в основном провели порознь, а потом… Воспоминание бьет под дых. Сириус падает сквозь завесу. Сириус дерется на дуэли со своей злой кузиной, дразнит ее, смеется над ней. Это причиняет боль, как Круцио, и все же на этот раз мелькающие воспоминания дарят надежду. Вспоминая этого харизматичного мужчину с его искрящимися озорными глазами и великолепной внешностью, Гарри не сомневается, что он полностью исцелился от проклятия.       — Гарри? — Голос Андромеды мягкий и нежный, отвлекающий Гарри от его размышлений. — Прости, я…       — Нет, все в порядке. Я просто… — Гарри прочищает горло, стараясь говорить спокойнее. — Что насчет его выздоровления? Ты сказала, что все прошло?       — Да, он выздоровел. И если я не ошибаюсь, это случилось, как только он смог простить себя за свое решение. Насколько я могу судить, Ремус помог ему пройти через это. По крайней мере, это то, что я поняла из разговора с Ремусом. Когда он женился на моей дочери, наши разговоры возвращались к Сириусу всякий раз, когда мы оставались вдвоем.       Гарри прослеживает за ее взглядом, когда Андромеда поднимает глаза на солнечную систему, парящую в воздухе над ними. Когда она снова заговаривает, он понимает, что она может определять время по положению планет.       — Прости, я оставлю тебя на минутку, — говорит она. — Нужно проверить, как там наша угасающая звезда.       — Конечно, — пожимает плечами Гарри, отвлеченный неспешным движением разноцветных планет и крошечных лун.       — Отлично. Я ненадолго.       Андромеда встает на ноги и разглаживает мантию. Она уже в нескольких ярдах, уверенно шагая сквозь вселенную по невидимому полу, когда Гарри окликает ее неожиданно для себя.       — Подожди, — говорит он. Андромеда останавливается и оборачивается, и он добавляет: — Можно с тобой?       

***

      Малфой без сознания выглядит почти как труп, по крайней мере, с того места, где Гарри стоит в нескольких футах от него в темноте. Он по-прежнему невесом, парит прямо над матрасом кровати и прикреплен к каркасу изящными серебряными цепочками, охватывающими его грудь, бедра и голени. Гарри хочет подойти ближе, хочет убедиться, что он все еще жив, но не двигается с места. Лишь через несколько мгновений он понимает, что побуждение вызвано не любопытством, а заботой.       Андромеда вытирает капли пота с призрачно-бледного лба Малфоя, когда до Гарри наконец доходит правда.       Малфой не блефует. Его сожаление настоящее, и его тяжелое состояние — тому доказательство.       Бывший Пожиратель Смерти страдает, потому что его буквально терзают угрызения совести. Его ядро сжимается, поглощая все жизненные силы. Проклятие убивает его, потому что он хочет быть лучшим человеком — потому что он и есть лучший человек, — чем тот предубежденный мальчик, которого когда-то знал Гарри.       Гарри прерывисто дышит, осознавая, как напряжен, только когда глаза Малфоя распахиваются, и Гарри чувствует, как плечи расслабленно опускаются.       — Га… Поттер?       Голос слабый, хрипловатый и почти неслышный.       — Ты его чувствуешь? — мягко говорит Андромеда.       — Д-да, я… — Малфой поворачивает голову, чтобы посмотреть на Гарри, как будто почувствовал на себе его взгляд. — Ты здесь…       Это всего лишь вздох облегчения, хриплый шепот с оттенком восторга. От этого у Гарри по коже бегут мурашки.       — Да, — бормочет он, обмениваясь взглядом с Андромедой, а потом делает несколько шагов к ним двоим.       — Я думал, ты не захочешь… — Малфой замолкает, прежде чем Гарри успевает понять, что он собирался сказать.       Андромеда поднимается на ноги, жестом предлагая Гарри занять ее место на краю кровати Малфоя. Гарри колеблется, наполовину ожидая, что Малфой запротестует. Но он молчит. Он просто следит за приближением Гарри блестящими серебристо-серыми глазами и прерывисто выдыхает, когда Гарри садится рядом с ним.       — Ты ужасно выглядишь, — говорит Гарри с кривой улыбкой.       — Не представляю почему, — бормочет Малфой. — Я чувствую себя потрясающе.       — Уверен, что так и есть. Поэтому ты решил заглянуть в гости?       Малфой закрывает глаза с болезненной гримасой.        — Я этого не делал.       Гарри фыркает.        — О да, Малфой, ты это сделал.       Ярко-серые глаза вспыхивают, и Гарри от удивления проглатывает смешок. Малфой выглядит живее, чем в любой момент за весь вечер. В нем внезапно проступает гордый и уверенный в себе мальчик, которым он когда-то был. Однако когда он заговаривает, в его мягком голосе нет ничего, кроме усталости и уныния.       — Я имел в виду, я… я не решал. Это просто случилось.       — Это просто… случилось?       — Да, я… — Малфой хмурится, подыскивая слова. — Я был здесь, парил в космосе, медитировал… И следующее, что я помню, это то, что я стою перед дверью, сжимая в руках жуткий молоток в виде змеи. — Когда его взгляд встречается с глазами Гарри, в нем появляется страдальческое выражение, от которого у Гарри все сжимается внутри. — Я знаю, что обещал держаться от тебя подальше, но… Мне так жаль, Гарри. Я думал, что смогу… Я так долго боролся с этим, и я думал, что смогу.… Но…       — Притяжение… — говорит Гарри. — Ты это хочешь сказать? Что проклятие привело тебя ко мне?       Малфой кивает с закрытыми глазами, шепча: «Да».       О.       — Я… — Гарри моргает, пытаясь понять. Но сейчас слишком поздний вечер, слишком много всего, чтобы осознать, слишком невероятно, чтобы уложить это в голове. — Почему?       Малфой избегает его взгляда, глядя на бесконечный звездный покров, и бормочет:       — Потому что оно не хочет, чтобы я погас и умер. Оно хочет, чтобы я жил. Оно хочет, чтобы я сиял.       — Но… — «Это проклятие, — хочет сказать Гарри. — Когда проклятие хотело добра своим жертвам?»       Только… это не обычное проклятие. Это благословение. Оно исполняет самое заветное желание тоскующей женщины и дарит ей ребенка. Оно хочет, чтобы ребенок прожил счастливую жизнь с чистой совестью. А когда его совесть не чиста, оно хочет, чтобы ребенок признался в своих действиях, о которых сожалеет, загладил вину, попросил прощения.       «И ты проигнорировал его, — напоминает разум Гарри. — Когда все остальные приняли извинения Малфоя и простили его, ты отказался. Ты отверг его».       Гарри не может дышать.       Малфой умирает из-за него; потому что Гарри не захотел встречаться с ним, слушать его, верить в него. Гарри даже не потрудился вскрыть эти чертовы письма, и теперь… Малфой умирает.       — Прости, — хрипит он, подавляя странное желание взять Малфоя за руку. — Мне так жаль, я не…       Малфой закатывает глаза.        — Не извиняйся, Поттер. Это я должен…       — Я прочитал твои письма, — перебивает его Гарри. — Ну, я… я не читал их раньше. Но я сделал это сейчас, сегодня вечером. Они… Я бы никогда не подумал… — Он запинается, не уверенный в том, что собирался сказать. После того, как он делает глубокий вдох, чтобы прояснить мысли, что-то совершенно другое срывается с его губ. — Спасибо. За то, что написал их. За то, что поделился всем этим со мной. Должно быть, это было…       — Было, — бормочет Малфой, когда Гарри замолкает. — Было.       Он выглядит таким измученным. Хотя Малфой проснулся всего несколько минут назад, он кажется уставшим. Темные круги под глазами, полуприкрытые веки, впалые щеки и потрескавшиеся губы. Сердце Гарри обливается кровью при одном его виде.       — Почему бы тебе не отдохнуть? — мягко спрашивает Гарри. — Поспи, позже поговорим, хорошо?       Малфой кивает, закрывая глаза, только чтобы открыть их снова секундой позже.        — Ты будешь здесь, когда я проснусь?       — Ты хочешь, чтобы я остался?       — Да, я…       — Тогда я останусь.       Гарри останавливает свою руку как раз вовремя, менее чем в дюйме от костлявых пальцев Малфоя.