Астрономия (Не позволяй звезде погаснуть)

      Гарри будет рядом, когда Малфой проснется в следующий раз, и в следующий. И в следующий. Они мало разговаривают, по крайней мере, ни о чем важном, а в перерывах — когда Малфой спит — Гарри дремлет в удобном кресле, которое наколдовала для него Андромеда, прежде чем ушла в Нору, чтобы забрать сонного Тедди и отнести его домой. Он перечитывает письма Малфоя бесчисленное количество раз, снова и снова, пока не выучит их наизусть.       Когда Малфой засыпает в четвертый раз, Гарри оставляет его на попечение Андромеды и идет домой, чтобы переодеться и взять учебники. Он уже пропустил тест — как и остальные пятничные занятия, — но ему не терпится заняться чем-нибудь более продуктивным, чем сидеть и пялиться на Малфоя весь день. Не то чтобы ему нужно было оставаться рядом с Малфоем весь день, просто… кажется неправильным не делать этого. Не тогда, когда он знает, что Малфой страдает из-за него. Кроме того, он все равно не смог бы сосредоточиться ни на чем другом.       На обратном пути Гарри заскакивает в свое любимое индийское заведение и покупает для них ужин. Не то чтобы Малфой был в состоянии съесть много, особенно острого, но Гарри зверски проголодался. В итоге он кормит Малфоя с рук кусочками наана, обмакнутыми в райту.       На следующий день Малфой достаточно приходит в себя, чтобы заметить книгу, которую Гарри откладывает в сторону, когда он просыпается.       — Что ты читаешь? — бормочет он, глядя на Гарри сквозь длинные светлые ресницы.       — Кодекс о правонарушениях, — говорит Гарри, пренебрежительно махнув рукой в сторону своей стопки книг. — Как ты?       — Прочти мне его, — просит Малфой.       — Э-э… — хмурится Гарри. — Он ужасно скучный.       — Неважно. Все лучше, чем вести с тобой светскую беседу.       Удар должен был ужалить, но этого не произошло. Не тогда, когда его нанес Малфой. После десяти лет уколов, пререканий, насмешек и злобы Гарри чувствует, что эта новая приглушенная версия Малфоя выбивает его из колеи. Может быть, именно по этой причине искра оживления пробегает по спине, когда из-под погасшей оболочки на миг проступает дерзкий мальчик, которого Гарри когда-то знал.       И он читает абзац за абзацем, а Малфой слушает, что-то бормочет себе под нос и комментирует. Это немало отвлекает, мешая Гарри вникнуть в текст. Но есть и что-то приятное в том, чтобы заниматься не одному дома, как обычно. Плюс, как выясняется, это помогает. Как Гарри узнает на следующий день, Малфой исключительно активный слушатель. Каким-то образом ему удается запомнить все, что Гарри ему читал, и он все воскресенье допрашивает его о содержании этих абзацев, пока они не усвоятся. Если проклятие и истощило Малфоя физически, то его умственные способности остались нетронутыми.       Вечером Гарри идет домой, чтобы принять душ и позволить себе полноценно выспаться в настоящей постели. Он и так пропустил целый день тренировок, а Малфой немного поправился за последнюю пару дней. Возможно, он все еще выглядит как ужасный скелет, но, по крайней мере, теперь он бодрствует дольше и больше не балансирует на грани смерти.       Мертвенное лицо Малфоя преследует Гарри во сне, обвиняя в бессердечии, в жестокости, в том, что он убил его. Когда в понедельник утром звонит будильник, Гарри просыпается в холодном поту, тяжело дыша. Он машинально выполняет рутинные утренние процедуры, прежде чем отправиться в Министерство.       Он не может припомнить, чтобы когда-нибудь был так рассеян, как в тот день. Голова занята мыслями о Малфое, фразами из его писем, его образом, то опустошенным и погасшим в Зале Вселенной, то прежним, ярким и сияющим, как само солнце. Гарри повезло, что расписание на понедельник состоит исключительно из теоретических занятий, потому что сосредоточенность и рефлексы практически отсутствуют, и в спарринге из него был бы никакой боец.       Когда в четверть шестого занятия заканчиваются, Гарри чисто случайно входит в другой лифт, отколовшись от остальных стажеров. И оказавшись в нем, он случайно нажимает кнопку девятого уровня вместо восьмого, попадая не в Атриум, а в Отдел Тайн.       — Зал Вселенной, пожалуйста, — говорит он вращающимся дверям. «Ну раз я уже здесь, — рассуждает он, — было бы невежливо не зайти».       Это повторяется во вторник, и когда Гарри оказывается у постели Малфоя после занятий в среду, он неохотно признается себе, что это вошло в привычку.       Гарри опаздывает на ужин к Рону и Гермионе в четверг вечером, потому что теряет счет времени, разговаривая с Малфоем о новом защитном заклинании, которое они отрабатывали на занятиях. Только когда полупрозрачная выдра Гермионы проносится сквозь галактику, он вспоминает, какой сегодня день.       — Как все прошло с… ну, ты знаешь? — спрашивает Гермиона как раз в тот момент, когда Гарри собирается откусить первый кусочек лазаньи, приготовленной Роном. Пахнет божественно.       — Хорошо… Я думаю, — говорит Гарри, неохотно опуская вилку. Он бросает взгляд в сторону Рона, гадая, что ему рассказала Гермиона.       — Ты знаешь, что это было?       Она пытается говорить небрежно, но Гарри чувствует жадный интерес за ее невинным вопросом.       — Да. — Он торопится поднести вилку ко рту, чтобы не пускаться в объяснения.       — Но ты не можешь мне сказать. — Это даже не вопрос, просто констатация факта.       Гарри качает головой, пережевывая и глотая, а потом делая глоток насыщенного красного вина, чтобы выиграть еще одну минуту и собраться с мыслями. Он ненавидит скрывать что-то от своих лучших друзей, но проклятие Малфоя — не его тайна, и он не может ее разглашать, как бы ни хотелось. Но Гермиона выглядит встревоженной, и ему до боли хочется как-то ее успокоить, хоть парой общих фраз.       — Он выздоравливает, — наконец говорит он. — Ему уже намного лучше, чем неделю назад. И Ан… И невыразимец, который отвечает за его дело, кажется, уверен, что он справится.       — Хорошо, — бормочет Рон с набитым лазаньей ртом, проглатывая, прежде чем добавить. — По-моему, он достаточно настрадался во время войны.       — Да, — тихо говорит Гарри, стараясь не удивляться словам друга. Он никогда бы не подумал, что Рон скажет хоть одно доброе слово о Малфое. Но он говорит — и к тому же так буднично, что это, мягко говоря, сбивает Гарри с толку. Хотя Гермиона рассказала ему на прошлой неделе, что все их друзья уже приняли нового Малфоя, слышать, как Рон говорит об этом человеке без злобы или презрения… нереально.       — Я рада слышать, что ему лучше, — соглашается Гермиона.       И это действительно так. С каждым днем, когда Гарри возвращается, Малфой становится энергичнее, сильнее, румянее. Они по-прежнему мало говорят о прошлом, но не потому, что не могут. Они, наверное, могли бы, если бы захотели. Скорее им это не нужно. Может, когда-нибудь они все обсудят, но пока безобидная болтовня ни о чем и совместное молчание делают больше для их зарождающейся дружбы, чем любой серьезный разговор.       Честно говоря, Гарри точно не знает, почему он продолжает возвращаться в Зал Вселенной. Одно дело — заскочить туда после тренировки, раз он все равно в Министерстве, но потом наступают выходные, и ничего особо не меняется. Проснувшись ранним солнечным субботним утром, Гарри не планирует возвращаться в Министерство до понедельника. Он пообещал отвезти Тедди в Нору поиграть с Викторией, и, зная Молли, она не даст улизнуть от ее гостеприимства, пока не закончится ужин. И все же, стоя позже вечером на кухне, с гулом в ушах после насыщенного дня, набирая в чайник воду из-под крана, Гарри меняет свое решение.       Что бы ни влекло его в Отдел Тайн, Гарри знает, что дело больше не в чувстве вины. Может, с вины все началось — на него давило осознание, что он в ответе за страдания Малфоя, и поэтому Гарри провел долгие часы рядом с ним в те первые несколько дней, — но сейчас он возвращается не поэтому.       Может, это потому, что Зал Вселенной — самое спокойное место, которое Гарри когда-либо видел; тайная гавань, потустороннее святилище, спрятанное глубоко под землей в центре шумного Лондона. Входя в безликую черную дверь, оставляя хаотичный мир и погружаясь в безмолвное спокойствие бесконечного пространства, он как будто… как будто на мгновение выходит из жизни. Не для того, чтобы убежать от нее или от своих проблем, а для того, чтобы немного отстраниться, перезагрузиться и посмотреть на вещи со стороны. Прежде Гарри понятия не имел, как сильно, оказывается, ему это нужно.       Да, успокаивающая атмосфера, без сомнения, в ответе за часть притяжения. Однако даже Гарри не может отрицать, что за ним стоит нечто большее. Наблюдать за тем, как Малфою становится лучше, быть свидетелем ежедневных физических изменений, когда он превращается из безжизненного трупа в великолепного мужчину, — это, пожалуй, самое захватывающее, что Гарри когда-либо видел. С течением дней ядро Малфоя высвобождает все больше и больше его жизненной силы, позволяя телу восстанавливать былую красоту шаг за шагом. Его торс медленно округляется, скрывая кости за подтянутыми мышцами, ткань рубашки так натягивается, что почти лопается по швам на груди и бицепсах. Его кожа все еще бледная, как и всегда, но вместо ужасающего болезненно-серого цвета теперь она выглядит здоровой, гладкой, прекрасной, манящей. Черты его лица смягчаются, превращаясь из изможденных и впалых в идеально выточенные, которые Гарри помнит с Хогвартса. Каждый день появляется что-то новое, и Гарри ловит себя на том, что не желает ничего из этого упускать.       Он старается не слишком задумываться, почему. Говорит себе, что это всего лишь его вечное благоговение перед Магией. И, наверное, в какой-то степени так оно и есть, но даже Гарри трудно поверить, что это причина странного чувства в груди, когда он замечает, как искра возвращается в теплые серые глаза, или тепло, разливающееся у него внутри, когда он ловит себя на мысли, какими мягкими и роскошными выглядят сейчас волосы Малфоя, сияющие, как серебряные нити в свете звезд.       Все это ужасно сбивает с толку. Так что Гарри не позволяет себе думать об этом.       Однако еще больше сбивает с толку иррациональный трепет возбуждения, который пробегает по спине Гарри каждый раз, когда проступает проблеск прежней личности Малфоя. Честно говоря, невозможно понять почему. Высокомерно приподнятая бровь здесь, самодовольная ухмылка там, даже его остроумные реплики и ехидные замечания — все те вещи, которые раньше чертовски раздражали Гарри, внезапно… Ну, ладно, они действительно все еще раздражают его. Просто… Это еще не все.       Потому что Малфой забавный. Он остроумный, сообразительный и веселый, и… Как Гарри не замечал этого раньше? Если бы это был кто-то другой, Гарри даже назвал бы его очаровательным. Но, поскольку это Малфой, такая мысль даже не приходит ему в голову.       Чего Гарри никак не может забыть, так это письма Малфоя. Малфой обнажил свою душу на этих листах пергамента — исключительное проявление доверия, — и Гарри не может не хотеть ответить взаимностью, пусть даже они пока что избегают серьезных разговоров.       — Малфой?       — Хм? — говорит Малфой, наконец отрывая взгляд от книги, которую читает. На его высоком лбу появляется легкая морщинка, то ли от раздражения, то ли от беспокойства, Гарри не может понять.       — Я хочу извиниться за…       — Не надо, — говорит Малфой, обрывая его испепеляющим взглядом. — Тебе определенно не за что извиняться. По крайней мере, не передо мной.       — Есть за что, — настаивает Гарри. — И я собираюсь это сделать, хочешь ты это слышать или нет.       Малфой так закатывает глаза, что Гарри приходится прикусить губу, чтобы не фыркнуть.        — Ладно, ты, упрямый ублюдок, — говорит он, отмечая место в книге прикрепленной шелковой закладкой, прежде чем закрыть ее и отложить в сторону. — Давай покончим с этим. Я голоден.       Гарри удивленно качает головой.        — В последнее время ты всегда голоден.       — От этого не легче, — бормочет Малфой, жестом предлагая Гарри говорить.       И тогда Гарри наконец извиняется за Сектумсемпру, за то, что использовал это ужасное заклинание, не зная, как оно работает. Делая это, Гарри не в первый раз задается вопросом, удалось ли Снейпу предотвратить образование шрамов, но не осмеливается спросить. Не сейчас. Хотя, может быть, позже. Когда-нибудь.       Он извиняется за то, что не попытался помочь Малфою сбежать от Волдеморта и его Пожирателей Смерти. Гарри знает, что должен был это сделать; это гложет его совесть с той роковой ночи на Астрономической башне.       — Да, я знал, — говорит Гарри, когда Малфой хмурится. — Я был там под мантией-невидимкой.       И он рассказывает Малфою о той ночи, о плане Дамблдора умереть от палочки Снейпа — чтобы помочь Снейпу завоевать доверие Волдеморта и не дать Малфою стать убийцей.        — Я узнал об этом только позже, вечером финальной битвы. Если бы я знал тогда, возможно, я бы не ненавидел Снейпа за то, что он сделал той ночью. Если бы я знал, возможно, я бы прислушался к словам Дамблдора. Возможно, я бы попытался реализовать его предложение спрятать и защитить тебя.       — Конечно, ты бы сделал это, о всемогущий Спаситель, — растягивает слова Малфой, ирония сочится из каждой его поры.       — Ой, отвали, — хмурится Гарри, оскорбленный неспособностью Малфоя воспринимать его всерьез. Потому что он серьезен. Он знает, что попытался бы помочь Малфоям — по крайней мере, матери и сыну. Просто тогда он не знал.       Малфой ухмыляется, его ртутные глаза блестят от удовлетворения. Гарри снова это сделал — заглотил крючок с наживкой, леской и грузилом.       — Ты закончил? — спрашивает Малфой. — Теперь мы можем поесть?       — Нет, пока нет.       Малфой испускает самый театральный раздраженный вздох, который Гарри когда-либо слышал. Иногда его выходки явно граничат с нелепостью, и, возможно, Гарри это должно раздражать. Без «возможно», они определенно должны раздражать. Тогда почему он вдруг пытается сдержать улыбку?       Гарри прочищает горло и отводит взгляд, пытаясь восстановить самообладание. Ему все еще нужно принести одно важное извинение, и не годится произносить его с легкомысленной улыбкой на лице.       — Прости, что не читал твоих писем, — бормочет он, обращаясь к своим рукам, которые сложены на коленях. — Ну… В конце концов, я это сделал в ту ночь, когда ты появился у моей двери, но мне следовало прочитать раньше.       — Поттер, я…       Голос Малфоя мягкий и тихий, он играет на струнах сердца Гарри, как будто это смычок, а Гарри — виолончель. Когда он умолкает, Гарри не может удержаться, чтобы не посмотреть Малфою в лицо, в эти грозовые серебристо-серые глаза. Его взгляд прикован к движению тонкой шеи Малфоя, когда тот сглатывает.       — Мне так жаль, что я не воспринял твои слова всерьез, — продолжает Гарри, полный решимости высказать все до того, как Малфою удастся остановить его; до того, как собственный голос предаст его. — Я должен был. Теперь я это знаю. Я должен был согласиться встретиться с тобой. Я должен был позволить тебе сказать то, что ты хотел сказать, и я должен был выслушать тебя, когда ты хотел извиниться. Если бы я это сделал, может быть, ты бы не был…       На волосок от смерти.       Гарри не в состоянии закончить предложение, горло слишком пересохло, чтобы выдавить слова. Сейчас невозможно представить, что всего несколько недель назад Гарри было наплевать, выживет Малфой или умрет.       — Ты не обязан… — говорит Малфой, и, о Мерлин, этот голос…       — Да, Малфой, я обязан. — Зрение Гарри затуманивается, когда он снова ищет взгляд Малфоя. — Мне нужно, чтобы ты знал, что… что я простил тебя. За все это. За все.       Губы Малфоя изгибаются в слабой улыбке. Это не насмешка, не ухмылка, а искренняя улыбка. Пожалуй, это самое красивое, что Гарри когда-либо видел.       — Не то чтобы мне было больно слышать это от тебя, — бормочет Малфой, — но ты действительно не обязан. Нет, Поттер, — добавляет он, когда Гарри открывает рот, чтобы возразить. — Ты не понимаешь. Тебе не обязательно говорить мне, потому что я и так знаю. Мое присутствие здесь — единственное доказательство, которое нужно. Если бы ты не простил меня, меня бы не было в живых.       Не раздумывая, Гарри протягивает руку и кладет ее на руку Малфоя. Костяшки пальцев Малфоя прохладны на фоне разгоряченной кожи Гарри, гладкие, как шелк, под его мозолистыми пальцами. Гарри требуется всего доля секунды, чтобы осознать свою ошибку, но прежде чем у него появляется хоть какой-то шанс отстраниться, рука Малфоя перемещается под рукой Гарри, их ладони соприкасаются, Малфой обхватывает пальцами руку Гарри и сжимает.       — Спасибо, — говорит он. — Спасибо, что простил меня.       — Я… — Гарри сглатывает, зная точно, что собирался сказать.       Малфой еще раз сжимает его руку и откашливается.       — А теперь как насчет того, чтобы поужинать?       

***

      — Хочешь попробовать?       Гарри моргает, выныривая из мыслей в реальность. Он точно не знает, в каких облаках только что витал, нет ничего необычного в том, что все мысли улетучиваются, когда он находится здесь, в этом уголке бесконечности, — но он почти уверен, что ни он, ни Малфой не произнесли ни слова с тех пор, как Андромеда ушла от них сегодня вечером примерно полчаса назад.       — Что? — Гарри переводит взгляд с галактики перед собой на человека, развалившегося на кровати рядом. Сейчас он выглядит почти как обычно — если воплощенную звезду вообще можно назвать обычной — и Гарри сомневается, что когда-нибудь привыкнет к виду вот такого Драко Малфоя — сногсшибательного без малейших усилий, восхитительного, даже когда он сидит, небрежно прислонившись к изголовью кровати, как будто он гребаная супермодель. У Гарри все еще перехватывает дыхание всякий раз, когда взгляд падает на него.       На губах Малфоя играет загадочная улыбка, а его серые глаза сверкают, как драгоценные бриллианты, из-под выбившейся пряди платиновых волос.        — Невесомость, — мурлычет он. — Хочешь попробовать?       — Э-э…       Дело не в том, что Гарри не хочет. Наоборот, он умирал от желания испытать невесомость с той самой первой ночи, почти четыре недели назад, когда он впервые увидел, как Андромеда освободила Малфоя от притяжения. Однако он не осмелился попросить ее позволить ему попробовать, опасаясь, что такая просьба прозвучит по-детски. И если есть кто-то в этом мире, перед кем Гарри хочет казаться взрослым, так это опекунша его крестника. «И, очевидно, Малфой», — думает Гарри, ловя себя на том, что сдерживает волнение, уклончиво пожимая плечами.        — Конечно.       Малфой советует ему встать и взяться за спинку кресла.        — Тебе лучше оставаться на земле, пока ты не привыкнешь, — объясняет он. Гарри слушается, и как только его руки крепко обхватывают мягкую спинку кресла, Малфой бормочет заклинание, которое освобождает Гарри от притяжения Земли.       Странное ощущение — чувствовать, как гравитация отпускает тебя из своих объятий. Но странно в хорошем смысле. В прекрасном. Гарри не взлетает к потолку, как он ожидал — он не воздушный шар, не легче воздуха — он просто… невесомый, парящий; подвешенный в воздухе, как пылинка, танцующая в лучах солнечного света ярким летним днем. Даже после того, как он так долго фантазировал, пытаясь представить, на что это было бы похоже, ни одна из его фантазий не может даже отдаленно сравниться с реальностью. Без силы тяжести, тянущей его вниз, без веса тела, прижимающего к земле, внезапно кажется, что он становится выше, держится гордо. Он чувствует себя непобедимым, чего никогда раньше не испытывал, — как будто нет ничего невозможного. Это пьянящее ощущение.       Оттолкнувшись от невидимого пола, Гарри взмывает в звездное небо. Он знает, что где-то наверху есть потолок, что окружающая его вселенная — всего лишь иллюзия, но это не умаляет чистой радости, текущей по венам. Гарри широко раскидывает руки, запрокидывает голову и издает ликующий вопль, который вырывается из глубин его существа, когда он падает назад в замедленном сальто.       На середине кувырка он замечает Малфоя далеко внизу на кровати. Малфой смотрит на него снизу вверх с широкой ухмылкой на лице, и внезапно Гарри становится все равно, что он может показаться глупым или инфантильным. Эта беззаботная улыбка, это открытое выражение лица — оно того стоит. Оно всегда будет того стоить. Гарри улыбается и закрывает глаза, наслаждаясь парением.       С тех пор, как Гарри впервые сел на метлу, летать всегда было самым любимым занятием в мире. Полет на метле всегда как ничто заставляет его чувствовать себя живым; скорость, адреналин и волнующая опасность — постоянные напоминания о быстротечности жизни и желании прожить ее на полную катушку. В воздухе он забывает о заботах, сосредоточившись исключительно на том, что делает и куда летит, иначе не избежать аварии. Посреди квиддичного матча нет места ни для чего, кроме как следить за ходом игры, уклоняться от бладжеров, пытаться предугадать движения другого ловца и постоянно оглядывать поле в поисках золотого отблеска ускользающего снитча. Когда он на метле, все его мирские проблемы остаются на земле.       И хотя парение в темноте среди бесконечной звездной вселенной совсем не похоже на полет на метле, Гарри чувствует, что сейчас происходит то же самое, но по совершенно другим причинам. Это чувство бесконечности, вечности дает ему ощущение, необходимость которого Гарри даже не осознавал: уверенность, что он всего лишь крошечное человеческое существо с крошечными тривиальными проблемами, бесконечно малая песчинка в мироздании.       Кого-то, наверное, обескуражило бы подобное осознание, но для Гарри это не что иное, как освобождение. Он может быть одним из самых влиятельных людей в британском магическом обществе, но даже его действия не изменят судьбу вселенной. Мир будет продолжать вращаться независимо от того, что он делает или говорит, независимо от того, как он решит прожить свою жизнь, независимо от того, облажается он или нет. Если полеты на метле — это то, что заставляет его хотеть жить полной жизнью, то космические полеты — это то, что наконец заставляет его понять, как на самом деле жить.       Внезапно Малфой оказывается рядом, его рука мягко касается спины Гарри. Гарри не заметил его приближения — вот и вся аврорская выучка, никакой «постоянной бдительности» вообще, — и неожиданное прикосновение должно было испугать его, но не испугало. Ладонь Малфоя на его спине заставляет не вздрогнуть, а улыбнуться. Как будто его тело ожидало, что Малфой присоединится к нему, возможно, даже хотело этого.       Гарри поворачивается к нему лицом, хватаясь за плечо Малфоя, чтобы не упасть, все еще незнакомый с физикой невесомости. Он смеется над собственной неуклюжестью, а Малфой, элегантный и грациозный, как всегда, кладет руки Гарри на бедра и поворачивает его лицом к себе. На его губах веселая ухмылка, но в серебристых глазах таится что-то теплое и ласковое, что Гарри может истолковать только как нежность.       И только тогда Гарри осознает, как они близки, как реально плечо Малфоя под его ладонью, как правильно чувствовать руки Малфоя на своих бедрах. И… как быстро бьется сердце Малфоя под его пальцами. Гарри не может вспомнить, как поднял свободную руку к груди Малфоя, но тем не менее она там, и сквозь тонкую шелковистую ткань рубашки Малфоя чувствуется жар и пот.       Гарри не наклоняется, по крайней мере, не осознанно. Он как будто захвачен гравитацией, притягивается к Малфою, как случайный астероид к соседней планете; просто, естественно, неизбежно. Внезапно его губы касаются губ Малфоя, и вот тогда до него наконец доходит. Он хотел этого, тосковал по этому. Мерлин, такое чувство, что он жаждал этого целую вечность — и, возможно, так оно и было. Гарри не знает. Ему все равно. Единственное, что имеет значение, — это рот Малфоя на его губах; эти мягкие, податливые губы, нежно прижимающиеся к его собственным, со вкусом меда, дарджилинга и головокружительного чистого блаженства.       Руки Малфоя скользят по поясу штанов Гарри, забираясь под подол его поношенной футболки, чтобы — о Годрик — скользнуть по спине. Гарри задыхается, не готовый к дрожи удовольствия, пробегающей по позвоночнику от мягкого прикосновения кончиков пальцев Малфоя к его коже. Малфой удовлетворенно хмыкает, когда губы Гарри приоткрываются, а затем появляется кончик его языка, дразнящий, исследующий, ищущий рот Гарри. Когда их языки встречаются, что-то горячее и мощное пробуждается к жизни внизу живота Гарри.       Он целовался с людьми и раньше, конечно же, и это было весьма приятно, но ни один из тех поцелуев никогда не был похож на этот. Может быть, на этот раз все по-другому из-за звездного неба или волнующего ощущения невесомости. Может быть, и то, и другое. Однако когда Гарри наклоняет голову, чтобы углубить поцелуй, у него возникает ощущение, что это еще не все. Когда он протягивает руку, чтобы зарыться пальцами в шелковисто-мягкие волосы, он медленно начинает подозревать, что это больше связано с обладателем этих пьянящих губ. С тем, что человек, которого он целует, — Малфой.       Гарри сжимает кулаки, дергая Малфоя за светлые локоны, заставляя его вздрагивать. Малфой стонет в рот Гарри и притягивает его ближе, прижимая горячие ладони к спине Гарри, широко растопырив пальцы на его сверхчувствительной коже. Сквозь одежду Гарри чувствует, как грудь Малфоя прижимается к его груди, от каждого неглубокого вдоха ткань футболки Гарри касается затвердевших сосков и заставляет их покалывать в предвкушении. По мере того как поцелуй становится все более страстным, рука Малфоя опускается ниже, следуя по изгибу позвоночника Гарри вниз, к пояснице.       Любопытный мизинец проскальзывает под его пояс, и Гарри стонет, низкий дикий звук, который проистекает из растущего возбуждения в его животе. Малфой прерывает поцелуй, чтобы издать ответный рык, обдавая горячим воздухом кожу Гарри, оставляя небрежные влажные поцелуи вдоль подбородка и вниз по шее.       — О, черт… — выдыхает Гарри.       Он моргает, открывая глаза, чтобы взглянуть на окружающий мир. Все это нереально: невесомость, мерцающие звезды, Малфой. Горячий язык Малфоя на его коже, нетерпеливые руки Малфоя под его одеждой, твердый член Малфоя у его бедра.       Малфой мурлычет, и Гарри инстинктивно двигается, обвивая ногами его тело и превращая мурлыканье в восхитительный стон медленными толчками бедер. Рот Малфоя движется вдоль ключицы Гарри, облизывая, посасывая, покусывая — пока не наталкивается на край футболки. С очередным рычанием Малфой отстраняется и дергает Гарри за подол футболки, заставляя его сесть — или все-таки лечь? Ну это как посмотреть, — и снять ее одним плавным движением.       Очки Гарри запутываются в ткани, съезжая набок, и когда Гарри удается водрузить их на нос, взгляду предстает завораживающее зрелище: Малфой пожирает его темными, полными похоти глазами. Малфой прикусывает распухшую от поцелуя нижнюю губу, подавляя стон, пока его взгляд блуждает по обнаженному торсу Гарри. Эти по-девичьи длинные золотистые ресницы трепещут от возбуждения, и Гарри может только смотреть на него. Лицо Малфоя заливается краской. Его волосы… в полнейшем беспорядке.       Это сделал я.       Едва эта мысль приходит Гарри в голову, как его руки оказываются на дорогой черной рубашке Малфоя, вытаскивают ее из шикарных брюк и расстегивают пуговицы со всей скоростью, на которую только способны десять неуклюжих пальцев. Он никогда так сильно не хотел прикоснуться, и Малфой, должно быть, видит это по его лицу, потому что он накрывает руки Гарри своими, останавливая их и крепко сжимая.       — Эй, полегче, — бормочет он. — Я никуда не тороплюсь. А ты?       Его глаза блестят, отражая свет миллионов звезд, а рот изогнут в веселой ухмылке. Гарри качает головой, неохотно отпуская рубашку Малфоя. Малфой продолжает начатое, медленно расстегивая одежду, не отводя взгляда. Гарри облизывает губы, одновременно разочарованный и безумно возбужденный медленными, чувственными движениями Малфоя. Тот двигает бедрами, словно в замедленной съемке, задевая своей эрекцией тяжелые яйца Гарри, отчего у того перехватывает дыхание. Неосторожный толчок приводит тело Гарри в движение, и он как раз успевает опомниться и крепко обхватить Малфоя ногами, чтобы не унестись в неизвестность.       — Извини, — хихикает Малфой, — я не хотел тебя отталкивать.        Он подмигивает в ответ на притворно хмурый взгляд Гарри и расстегивает последнюю пуговицу, а потом протягивает руку и заключает Гарри в объятия.        — Пожалуйста, останься, — добавляет он шепотом.       Его дыхание скользит по коже Гарри, вызывая мурашки, и Гарри стонет, когда Малфой ловит ртом мочку его уха. Руки Гарри проникают под развевающуюся ткань расстегнутой рубашки Малфоя, наконец-то касаясь гладкой, как шелк, кожи, которой он так долго любовался. Притянув Малфоя ближе, Гарри сжимает его широкие плечи сзади, ища опору, пока трется своим пульсирующим членом о не менее твердый член Малфоя. Он зарывается лицом в изгиб его шеи, вдыхая пьянящий аромат цитрусовых и сандалового дерева, впитывая солено-сладкий вкус Малфоя жадными губами, зубами и языком.       К влажному звуку прикосновения губ к коже скоро добавляется прерывистое дыхание Малфоя; его рваные вдохи и выдохи звучат в такт движениям бедер и мешаются с самыми восхитительными тихими звуками, которые Гарри когда-либо слышал. Малфой запрокидывает голову, и Гарри прокладывает поцелуями дорожку вниз по его груди, проводя языком по затвердевшему соску. Когда он втягивает его в рот и касается зубами, Малфой издает гортанный стон, который отдается эхом прямо в член Гарри. Одна из рук Малфоя опускается ниже, ныряя в штаны Гарри, чтобы схватить его за задницу. Гарри задыхается, бедра восторженно дергаются от прикосновения, а затем другая рука Малфоя оказывается в его волосах, эти наманикюренные ногти скользят по его голове, эти длинные элегантные пальцы хватают его за непослушные пряди, тянут.       Со стоном Гарри поднимает голову, чтобы встретиться с разгоряченным взглядом Малфоя, и время, кажется, останавливается, когда Гарри тонет в бездонных лужах расплавленного серебра. На бесконечную секунду мир замирает на месте, затаив дыхание, пока они смотрят друг другу в глаза. Их тела, еще мгновение назад такие неистовые, замирают, их пульсирующий жар и бьющиеся сердца — единственные признаки того, что они все еще живы.       Наконец Гарри замечает краем глаза какое-то движение, медленное кружение за головой Малфоя, похожее на… развевающуюся ткань? Гарри моргает, затем поражается осознанию, когда узнает… Свою футболку? Ту, которую он отбросил давным-давно, ту, которая должна была бы валяться где-нибудь на полу, если бы не…       Напоминание о том, где они находятся, о том, что они действительно парят в невесомости в звездном бесконечном пространстве, вновь разжигает горячее желание в глубине живота. Позволив своим инстинктам руководить им, Гарри делает выпад, увлекая горячий влажный рот Малфоя в страстный поцелуй. Удивленный вздох Малфоя быстро превращается в рокочущий рык, когда он отвечает на атаку со всей страстью, и они по инерции медленно вращаются в пространстве. Все еще крепко обхватив ногами бедра Малфоя, Гарри прижимается к нему, а рука Малфоя крепко придерживает его, сжимая напряженные мышцы задницы. Безмятежная тишина нарушается симфонией всхлипываний и стонов, вскриков и выдохов, прекрасно звучащих на фоне их прерывистого дыхания и невнятных слов.       — Да… Так хорошо… Ты такой… Нннх…       — О черт, я… Мерлин, да, я… Мне нужно… Ааааа…       Гарри кончает, падая через край в блаженный экстаз всего на несколько мгновений раньше своего любовника. Когда Малфой следует за ним с восхитительным криком. Гарри пьет его голос, словно это редчайший нектар, сладчайшая амброзия.       Они крепко обнимаются, утыкаясь лбами друг другу в плечи, пока плывут в темноте, ожидая, когда их бешено бьющиеся сердца успокоятся.