Amor Enim Vult

ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ ДО НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ Имперская столица Берун Федеральное министр иностранных дел, Министерство иностранных дел, Рынок Вердера Февраль 1931 года

Генерал-майор Ганс фон Цеттур кивнул в знак благодарности, когда секретарь министра иностранных дел поставил перед ним чашку кофе и тихо вышел из комнаты. – Чёрный, как вы любите, – улыбнулся доктор Густав фон Штреземанн, кладя два кубика сахара в свою чашку. – Вижу, вы не утратили привычку подмечать мельчайшие детали, - усмехнулся Цеттур. – В моей работе, – пожал плечами министр иностранных дел, – всё решают мелкие детали, особенно когда они касаются личных предпочтений людей. В конце концов, именно такие вещи сигнализируют о степени ценности, уважения и почтения, которые вы оказываете человеку. – Не знаю, радоваться мне или бояться, – рассмеялся Цеттур. – В конце концов, больше всего о своей ценности слышишь как раз перед тем, как тебе поручают продемонстрировать её заново. – Я вас понимаю, – вздохнул доктор Штреземанн, покачав головой. – В имперском правительстве, как и в имперской армии, повышение в должности означает, что от вас теперь ждут вдвое большего объёма работы, чем раньше, но за меньшую зарплату. Для нации, которая гордится своим неистовым интеллектуализмом, такая система поощрений кажется мне в высшей степени иррациональной. – В иррациональности виновата не система, а её приверженцы, – с доброй усмешкой заметил Цеттур. – Система просто признаёт, что люди руководствуются целями, которые не поддаются узкой логике инструментализма и утилитаризма – например, такими, как чувство выполненного долга, ощущение собственной значимости и гордость за служение Отечеству. – Иными словами, – хмыкнул министр, поднося к губам чашку с кофе, – есть вещи, на которые даже самый оголтелый интеллектуал пойдёт ради любви – будь то любовь к жизни, любовь к семье, любовь к нации или к стране. – Я бы так не сказал, – размышлял Цеттур, откинувшись в кресле и скрестив ноги. – Честно говоря, я всегда считал предполагаемую дихотомию между разумом и эмоциями иллюзорной. Рискуя слишком упростить ситуацию, скажу, что разум имеет отношение к средствам – или к тому, как мы должны делать вещи максимально эффективно и результативно – в то время как эмоции имеют отношение к целям – или к тому, почему мы должны делать определенные вещи вообще. Если уж на то пошло, то безоглядная рациональность, лишённая оценки, которую даёт аффективность, кажется мне в высшей степени нигилистическим занятием. – Как и полагается знаменитому генералу-философу, – усмехнулся Штреземанн. – Однако, учитывая то, что вы только что сказали, я не могу представить, как вам удавалось все эти годы так эффективно работать в условиях многочисленных непримиримых разногласий между вашей любовью к гуманитарным наукам и вашими обязанностями солдата. – Неотъемлемой частью моей любви к гуманитарным наукам является глубокое признание и постоянное принятие неизбежности абсурда, – мягко ответил Цеттур. – Не думаю, что в противном случае я бы выдержал те ужасы, которые обрушил на Арен. – Что ж, – с иронией ответил министр, – возможно, именно ваша терпимость к абсурду позволяет вам предоставлять простому ребёнку такие огромные возможности для влияния на политику Империи. Честно говоря, если бы просьба об этой аудиенции исходила от кого-либо ещё, кроме вас, я бы немедленно отказал. – В таком случае я польщен, – рассмеялся Цеттур. – Однако, если речь идёт об упомянутом вами "ребёнке", нет ничего абсурдного в том, чтобы выслушать её мнение. Хотя её предложения часто кажутся абсурдными на первый взгляд, они раз за разом приносят самые поразительные результаты. – Я рад, что вы хотя бы согласны с тем, что они выглядят нелепо, – мрачно заметил доктор Штреземанн. – Столь радикальное смещение центра имперской внешней политики на Дальний Восток, когда у нас есть более насущные проблемы ближе к дому, не просто беспрецедентно – оно практически необоснованно. Цеттур усмехнулся. Министр иностранных дел не сказал ничего такого, чего бы он не услышал ранее от полковника Эриха фон Реругена. – Я так понимаю, вам интересно, почему полковник Таня фон Дегуршафф решила сосредоточить свое внимание на Доминионе Акицусима, а не на наших европейских соседях. – Именно, – кивнул доктор Стреземанн. – Не помогает и то, что до меня дошли слухи о необычной привязанности Мифрил к культуре Доминиона. Мне говорили, что она дошла до изучения языка, который, судя по всему, выучила за поразительно короткое время. Было бы крайне неудачно, если бы внешняя политика Империи в значительной степени определялась востоковедческими прихотями шестнадцатилетнего ребенка. Цеттур язвительно покачал головой. – Могу вас заверить, что капризы этого ребёнка никогда не бывают капризами. Мифрил – преданный патриот Рейха и глубокий сторонник реальной политики. Если она решит отдать привилегии Доминиону, на это будут веские причины – именно поэтому я и попросил вас о встрече. В этот момент раздался осторожный стук в дверь. – Полковник Дегуршафф прибыла, министр, – вежливо объявил секретарь с порога. – Пришлите её немедленно, – кивнул доктор Штреземанн. Спустя несколько минут, когда все стороны были должным образом представлены и рассажены по местам, доктор Стреземанн обратился к Мифрил: – Рад наконец-то познакомиться с вами, полковник Дегуршафф. Мои гражданские коллеги в Верховном командовании выражают только самое высокое восхищение вашей работой, поэтому я был очень рад услышать, что мой офис теперь может воспользоваться некоторыми из последних анализов, которые вы сделали. – Вы слишком высоко меня цените, министр Штреземанн, – ответила полковник с небольшой улыбкой. – На самом деле большая часть заслуг в моей работе должна быть адресована сотрудникам Управления по выявлению рисков и планированию сценариев. – Что ж, независимо от того, куда на самом деле должна быть адресована похвала, я надеюсь, вы сможете просветить меня относительно роли, которую, по вашему мнению, играют наши европейские соседи во внешней политике Империи – особенно крупные державы, такие как Республика Франсуа и союзное Королевство Альбион. Если вы простите неловкий оборот речи, полковник, мне кажется, что они отодвинуты на второй план. Правда, есть обычные обещания о более тесном сотрудничестве и более глубоком обмене, но они кажутся почти... пустыми в свете того, что вы хотите, чтобы мы делали в других местах. Полагаю, моя главная проблема заключается в том, не относимся ли мы к нашим бывшим противникам излишне легкомысленно только потому, что выиграли Великую войну. – Я понимаю, министр Штреземанн, – ответила Мифрил, слегка кивнув. – Могу заверить вас, что я не настолько высокомерна, чтобы игнорировать Республику, Союзное Королевство – да и вообще всех наших европейских соседей – только потому, что мы одолели их в войне. Просто нынешнее время предоставляет нам непревзойдённую возможность наладить более тёплые отношения в других странах, пока наши соседи, так сказать, заняты. – Заняты?.. – нахмурился министр. – Чем именно, полковник Дегуршафф? Если вы имеете в виду задачу справиться с глобальными последствиями Великой депрессии в Объединённых Штатах, то это забота касается всех крупных держав в целом. – Я не имею в виду этот конкретный вопрос, министр Штреземанн, – просто ответила Мифрил. – Я говорю о бизнесе Империи. Всё время, энергия и внимание, которое остается у правительств Союзного Королевства и Республики после борьбы с внутренними экономиками, уходит на управление заморскими территориями. В настоящее время Союзное Королевство борется с широко распространённым движением гражданского неповиновения в Бхарате – своем самом ценном и густонаселённом заморском владении, а Республика изо всех сил пытается управлять своими владениями на Южном континенте, поскольку послевоенная демилитаризация лишила её военного аппарата, который она ранее использовала для террора своих арабских и берберских подданных. – Я удивлён, что вы можете так легкомысленно поднимать тему борьбы Республики с её южными континентальными колониями, полковник, – ответил доктор Стреземанн, приподняв бровь. – Это дало бы вашим недоброжелателям ещё один повод презрительно отозваться о рекомендации, которую вы дали три года назад, отказаться от претензий на эти колонии в качестве военной репарации. В конце концов, почему мы должны были оставлять эти территории в руках республиканцев, если французы даже не способны управлять ими? – Мы оставили эти колонии в руках Франсуа, потому что их главная стратегическая ценность для Империи заключается именно в способности отвлекать и истощать энергию республиканцев, – невозмутимо ответила Мифрил. – После поражения в Великой войне республиканцы пытались укрепить остатки своей национальной гордости, укрепив позиции в своих заморских владениях. Позволив Франсуа удержать эти территории, мы получили значительную выгоду: это не только восстановило наше положение в международном сообществе, но и великолепно связало руки республиканцам. – Это очень дорогой кусок верёвки для связывания уже недееспособного противника, полковник Дегуршафф, – скептически ответил министр. – Если бы мы предъявили претензии на все заморские территории Республики на Южном континенте, в Юго-Восточной Азии и южной части Тихого океана, то Рейх одним махом получил бы империю, уступающую по размерам только союзному королевству! – Но с какой целью, министр Стреземанн? – ответила Мифрил с лёгким намёком на иронию в голосе. – Ради Бога? Ради славы? Ради золота? – Ну, – моргнул доктор Штреземанн, – имперская чувствительность делает первое несколько непривлекательным, а второе – подозрительным. Но третий вариант обладает собственной неумолимой и долговременной притягательностью… – Притяжение столь же надуманное, сколь и соблазнительное, министр Штреземанн, – язвительно покачала головой полковник Дегуршафф. – Хотя исторически колониализм и империализм Европы был обусловлен соблазном сырья, дешевой рабочей силы, новых рынков и выгодных инвестиций, тщательное изучение фактов показывает, что лишь немногие из империй, созданных в последние десятилетия прошлого века, получили экономическую выгоду от своих территориальных приобретений – хотя бы потому, что административная и военная поддержка, необходимая для содержания и обороны таких колоний, превысила стоимость производимой ими торговли. На самом деле, – Мифрил сделал небольшую паузу, чтобы раздать двум присутствующим в комнате мужчинам пачку бумаг, – если вы уделите несколько минут изучению графиков в материале, который я только что раздала, вы найдёте резюме подробного финансового анализа, проведённого моим Управлением за последние несколько недель. Из него следует, что из всех сохранившихся империй только Союзное Королевство получало прибыль, и эта прибыль ограничивалась его колониями в Ост-Индии и бенгальским регионом Бхарата. Республика получала прибыль от Свободного государства Конго, но это только если не учитывать стоимость человеческих ресурсов десяти миллионов убитых конголезцев. Если исключить Конго из уравнения, то Республика – и Ильдоа – практически ничего не получили от своих империй в финансовом плане. – Но это... Но это нелепо! – пробормотал доктор Штреземанн, рассматривая листы в своей руке. – Ни одно европейское правительство не стало бы так безрассудно растрачивать свои ресурсы ради такой малости! – Я согласна с вами, министр Штреземанн: это абсолютный абсурд, – со вздохом посетовала Мифрил. – К сожалению, ни одно из этих правительств не удосужилось провести тщательное изучение фактов просто потому, что приманка имперского строительства зачастую продиктована сентиментальностью, а не здравым смыслом. Однако независимо от того, узаконивает и вдохновляет ли имперское предприятие псевдонаучная доктрина расового превосходства или страстная риторика националистической славы, внимательный взгляд на мелкие детали бухгалтерских книг показывает, что затраты на получение, содержание и защиту заморских владений в наше время просто перевешивают их потенциальные выгоды. И это ещё не считая того, что территориальные и политические споры, которые порождают заморские владения, являются источником бесконечных разборок между колонизирующими странами, а также того, что добыча ресурсов и эксплуатация активов, которые они порождают, являются источником постоянной вражды между покоренными народами, – продолжила полковник Дегуршафф. – Я понимаю, о чём вы, Мифрил, – медленно ответил доктор Штреземанн, сжимая переносицу. – Однако вполне возможно, что эти колонии стали белыми слонами только потому, что ими плохо управляли. Однако если в чем-то имперцы и преуспевают, а мы преуспеваем во многих вещах, так это в управлении. – Хотя административный талант, безусловно, может излечить ряд мировых недугов, министр Стреземанн, – ответила полковник Дегуршафф со слабой улыбкой, – он не предохраняет страну от исторической неизбежности. К лучшему или к худшему, но век империй подходит к концу просто потому, что империализм посеял семена своей собственной гибели. По мере того как порабощённые народы повсеместно начинают усваивать ценности своих колонизаторов в отношении самоопределения и универсальных прав, начинают возникать антиколониальные настроения, о чем Союзное Королевство может с болью свидетельствовать, принимая во внимание националистические восстания в Бхарате. Другими словами, – заключила Мифрил, – это лишь вопрос времени, когда оставшиеся империи этого мира лишатся большинства, если не всех, своих колониальных приобретений... и чем больше они будут сопротивляться этому процессу, тем больше они потеряют. – Итак, если подвести итог вашим высказываниям, полковник Дегуршафф, – решил вмешаться Цеттур, – то вы, по сути, не видите стратегической ценности в том, чтобы втягивать Империю в более тесные отношения со странами, которые имеют или в конечном итоге будут иметь дело со своим колониальным багажом, так сказать. В настоящее время нам выгодно, чтобы у них был такой багаж, поскольку он не позволяет им возобновлять прошлые военные действия или вмешиваться в наши дела. – Я не смогла бы сказать лучше, генерал Цеттур, – подтвердила Мифрил, наклонив голову. – Отлично, – вздохнул доктор Штреземанн. – Ваша логика так же неопровержима, как и слова. Тем не менее, вы же не предлагаете полностью игнорировать Республику и Союзное Королевство? – Вовсе нет, – усмехнулась полковник Дегуршафф. – Если уж на то пошло, я бы сказала, что Империя уже выделила значительные ресурсы на программу сближения. Что касается Республики, то мы отказались от причитающихся нам военных репараций и территориальных уступок, помогли ей восстановить инфраструктуру, поддержали её в возрождении промышленности, почтили её павших беспрецедентным строительством военных мемориалов и помогли её ветеранам самыми передовыми в мире методами облегчения травм. Что касается Союзного королевства, – продолжил Мифрил, – то наше своевременное вмешательство в запланированную Объединёнными Штатами протекционистскую торговую политику спасло его от гораздо более глубокой экономической депрессии. Кроме того, те же методы оптимизации промышленности, которыми мы поделились с французами, помогли альбионцам модернизировать угольную, судостроительную, сталелитейную и текстильную отрасли в сильно пострадавших районах Северного Альбиона. Другими словами, – резюмировала полковник Дегуршафф, – вряд ли нас можно обвинить в том, что мы не играли в доброго самаритянина по отношению к нашим больным соседям в трудную минуту. Если нужно что-то ещё в качестве оливковой ветви, я бы предложила пригласить Союзное Королевство и Республику стать постоянными членами Лиги Наций, которую в настоящее время задумывает доктор Фридрих фон Литтен – Лиги, которая, кстати, будет служить нашим главным инструментом для формирования доброй воли среди остальных наших континентальных соседей. – Это означает, что Коллектив Испаньи, Королевство Ильдоа и Конфедерация Вальдштетта тоже получат приглашения, я полагаю? – усмехнулся Цеттур, язвительно покачав головой. – Ну, конечно, – ухмыльнулась Мифрил, – как говорится, чем больше, тем лучше. – Как ни неприятно мне это говорить, учитывая мой пост, но я должен признать, что потрясён масштабами нашего участия на континенте, – доктор Штреземанн моргнул. – Я и не подозревал, что мы так много сделали… – Это вполне понятно, министр Штреземанн, – усмехнулась полковник Дегуршафф. – В конце концов, добрые самаритяне по определению не трубят о своих добрых делах. С практической точки зрения, все эти усилия осуществлялись под эгидой различных организаций. Программы восстановления инфраструктуры и оптимизации промышленности осуществлялись при содействии Комитета по исследованию операций доктора Рудольфа Отто фон Липшица, проект строительства военных мемориалов – Комиссией по правде и примирению полковника Максимилиана Иоганна фон Угара, а инициатива по снижению травматизма – Министерством здравоохранения доктора Кете фон Шварцхаупта. Другими словами, мало кто в Империи – если вообще кто-либо – обладает положением и перспективой, необходимыми для того, чтобы в полной мере оценить масштабы того, что мы сделали. – Хорошо, – покачал головой министр иностранных дел, – вам удалось убедить меня в адекватности нашей континентальной политики, полковник Дегуршафф. Теперь я хотел бы спросить: почему именно Восток? И почему именно доминион Акицусима? Зачем подвергать Империю возможным насмешкам со стороны её западных соседей, фактически подчиняясь островному государству на Востоке? – Это островное государство, как вы, министр Штреземанн, выразились, сумело провести индустриализацию и модернизацию всего за четыре десятилетия после политического воссоединения в 1867 году в рамках так называемой Реставрации Мэйдзи, – резко ответила Мифрил. – Всего за сорок лет Доминион сумел превратиться из слабой в военном отношении и технологически отсталой изоляционистской страны в военно-морскую державу, которой удалось захватить остров Формоза в 1895 году, присвоить остров Сахалин в 1905 году и аннексировать империю Дэхан Джегук в 1910 году. Захват Сахалина в русско-доминионской войне 1905 года особенно примечателен тем, что это был первый случай в истории, когда азиатская страна смогла победить признанную европейскую державу. Однако, несмотря на все выдающиеся достижения, Запад неизменно отказывается признавать Доминион только потому, что продолжает верить в миф о расовом превосходстве, – покачала головой полковник Дегуршафф. – В результате Доминион страдает от внешнего навязывания дискриминационных торговых барьеров и расистской иммиграционной политики – такое положение дел, по прогнозам моего ведомства, приведет только к одному исходу: вспышке войны на Дальнем Востоке, когда Доминион наконец прибегнет к империализму как средству получения земель и ресурсов, в которых он так нуждается. – Даже если Доминиону удалось утвердиться в качестве своеобразной военной державы, полковник, – возразил доктор Стреземанн, – его победа в паназиатско-тихоокеанской войне вряд ли гарантирована. В конце концов, масштабы этого предприятия значительно превосходят масштабы его прежних военных предприятий. Кроме того, маловероятно, что другие державы воздержатся от вмешательства, учитывая их колониальные владения в регионе. Как минимум, альбионцы и американцы предпримут собственные контрнаступления. – Именно эти колониальные владения укрепят стремление Доминиона к созданию паназиатско-тихоокеанского гегемона, министр Стреземанн, – мрачно ответила Мифрил. – Победа Доминиона над Российской империей обеспечила ему определённый престиж среди покоренных народов региона. Иными словами, акитсусиманцы пользуются поддержкой населения, и их, скорее всего, будут рассматривать как желанных восточных освободителей от непрошеных окцидентальных угнетателей. Альбионцы и американцы, конечно, могут начать контрнаступление, но при этом они могут оказаться в центре целой серии восстаний туземцев. Кроме того, собранные нами сведения о последних технологических достижениях Доминиона в области морской авиации и о его недавно разработанных доктринах амфибийной и морской войны указывают на то, что у него есть средства для быстрой морской экспансии, если он решит вступить в войну. Иными словами, даже если победа Доминиона не гарантирована, то и поражение тоже. – Ну… – Доктор Стреземанн задумался и осторожно заметил: – Если предположить, что Доминион преуспеет в своих имперских амбициях, то какое это имеет для нас значение? У Империи нет жизненно важных интересов в этом регионе, и я уверен, что мы сможем заключить мир со всеми заинтересованными сторонами, когда пыль в конце концов осядет. Цеттур с потрясением отметил, что на лице Мифрил промелькнуло выражение усталости. – Это важно для Империи, министр Стреземанн, потому что в настоящее время только Доминион в состоянии противостоять экспансии советского блока на восток – экспансии, которая будет угрожать нам довольно непосредственно, учитывая, что мы граничим с Союзом Русских Социалистических Республик. На этот раз Цеттур с едва скрываемым весельем наблюдал, как министр моргает. – О... О… – Именно благодаря своему военному потенциалу и географическому положению, – пояснила полковник Дегуршафф, – Доминион является наилучшим кандидатом на сдерживание призрака коммунизма на Востоке. Однако его способность сделать это будет сильно подорвана, если он будет вынужден вести многофронтовую войну на Тихом океане. По этой причине в интересах Империи обуздать имперские амбиции Доминиона. – Но разве мы не занимались именно этим, полковник Дегуршафф? – Цеттур наконец прервал её, слегка нахмурившись. – Я думал, что соглашения о свободной торговле, коллективной безопасности и передаче технологий, которые мы заключили с Доминионом в октябре 1929 года, были призваны удовлетворить потребности последнего в международном признании и сырье. У меня также сложилось впечатление, что антикоммунистический пакт, который Доминион подписал с Объединёнными Штатами в декабре 1930 года в результате наших усилий, включал отмену антиакицусиманской торговой и иммиграционной политики американцев. – Как бы ни были похвальны эти инициативы, генерал Цеттур, – серьёзно ответила Мифрил, – боюсь, что они представляют собой один из примеров "слишком мало и слишком поздно". Настоящая проблема кроется в милитаристской идеологии Доминиона – положении дел, которое коренится в самурайских корнях правящей элиты, практике всеобщего военного призыва и свободе вооружённых сил от гражданского надзора и контроля. По вполне понятным причинам Имперская армия и флот Акитсусиман выступают за экспансию за границу в качестве решения внутренних проблем страны... и их и без того значительный разрыв с гражданским правительством Доминиона становится всё шире в результате пацифистских отношений последнего с Империей и Объединёнными Штатами. На самом деле, – мрачно добавила полковник Дегуршафф, – разведданные, собранные нами в начале этого месяца, свидетельствуют о том, что тайное общество в Имперской армии Акицусиман замышляет государственный переворот в следующем месяце при содействии ультранационалистических гражданских групп. В их планы входит убийство премьер-министра Вакацуки Рэйдзиро, захват Императорского дворца и последующая замена нынешнего правительства тоталитарной государственной социалистической военной диктатурой. Если им это удастся, то Доминион будет вынужден вступить в войну. – В таком случае, – моргнул доктор Стреземанн, – не должны ли мы предотвратить восстание, поделившись нашими открытиями с правительством Доминиона?.. – Напротив, министр Штреземанн, – улыбнулась Мифрил, – мой план состоит в том, чтобы позволить государственному перевороту состояться. Министр иностранных дел сделал паузу на несколько долгих мгновений... прежде чем наконец вздохнул, сдаваясь. – Простите меня, Мифрил, кажется, в какой-то момент я перестал понимать. С какой стати мы должны позволять этому заговору продолжаться? – По той простой причине, что единственный способ нанести серьёзное поражение провоенной фракции – это дискредитировать её в глазах общественности Акитсусимана, – ухмыльнулась полковник Дегуршафф. – Я предлагаю позволить восстанию развиваться до определённого момента, а затем окружить и захватить его организаторов, совершив блестящий переворот. Одним махом военные идеалисты Доминиона смогут выставить себя в дурном свете, а гражданское правительство – в хорошем. А если впоследствии в местных СМИ появятся статьи о том, что недавние дипломатические триумфы Доминиона на международной арене стали результатом усилий гражданского правительства... тогда я не вижу способов, благодаря которым военная фракция сможет сохранить свою базу народной поддержки. – Это... Это абсолютно макиавеллиевская стратегия… – ахнул доктор Стреземанн. – Но как вы собираетесь в конце концов поставить в известность правительство Доминиона? Вы планируете послать оперативников из нашего разведывательного отдела? – Конечно, нет, министр Штреземанн, – беспечно ответила Мифрил. – Я бы не хотела пачкать руки Империи такими, как вы выразились, макиавеллиевскими схемами. В данном конкретном случае Объединённые Штаты играют роль рыцаря в сияющих доспехах. Честно говоря, – пробормотала полковник себе под нос, – учитывая, в каком плачевном состоянии находятся её отношения с Доминионом… – Но если мы позволим американцам взять на себя ответственность за это, полковник Дегуршафф, – снова нахмурившись, перебил Цеттур, – не рискуем ли мы в итоге создать всемогущий американо-акитсусиманский альянс? Хотя сотрудничество обеих сторон отвечает нашим интересам, эти же интересы будут поставлены под угрозу, если обе стороны будут сотрудничать слишком активно. – Я бы не беспокоилась об этом, генерал Цеттур, – ответила Мифрил со слабой улыбкой. – У Империи есть способы развивать и поддерживать свой статус предпочтительного союзника Доминиона. С исторической точки зрения, у нас уже есть преимущество. Я не удосужилась упомянуть это раньше, но быстрая модернизация Доминиона была достигнута благодаря использованию имперских моделей, преподаваемых имперскими экспертами – так называемыми оятои гайкокудзин. Наше влияние наиболее ярко проявилось в управлении Акицусиманом, законодательстве, медицине и военном деле. На самом деле, мало кто знает об этом, но правительство Доминиона создано по образцу имперской конституционной монархии, а его Конституция Мэйдзи была разработана при содействии имперского судьи и правоведа Айзека Альберта Моссе. Если ссылки на прошлые случаи товарищества окажутся недостаточными, – безмятежно улыбнулась полковник, – у нас всё равно есть козырь в рукаве – огромная нефтяная зависимость Доминиона. Около восьмидесяти процентов нефти в страну поставляют американцы и ещё десять – альбионцы, и я уверен, что Доминион отчаянно хочет избавиться от этого положения. Если мы сможем пообещать акитсусиманцам альтернативу нефти, то у нас появится союзник, так сказать, на всю жизнь. – Альтернатива нефти? – моргнул доктор Штреземанн. – Я даже не знал, что у нас есть что-то подобное! – У нас и нет, – беспечно ответила Мифрил. – По крайней мере, пока. Но это одна из тех проблем, над решением которой работает моё Управление... и мы должны получить приемлемое решение через десятилетие или около того. В любом случае, для наших нынешних целей достаточно лишь возможности альтернативы. Как только мы получим Доминион в своё распоряжение, у нас появится база для расширения нашего влияния в остальном Азиатско-Тихоокеанском регионе – регионе, который, не будем забывать, является домом для большей части населения Земли и местом возникновения многих первых цивилизаций. Только по этой причине нам имеет смысл перенести центр нашей внешней политики на Дальний Восток. – И как раз тогда, когда я думал, что эпоха империализма подошла к концу, – ответил министр, язвительно покачав головой. – Только политического и территориального империализма, министр Штреземанн, – ответил полковник Дегуршафф с дьявольской ухмылкой. – А это значит, что ничто не мешает нашей любимой Империи осуществлять империализм культурный, экономический и идеологический. То, чего империи древности пытались добиться мечом, мы добьёмся кистью, рынком и пером. И в конце концов мы увидим, какая империя выживет. Глядя на нечестивый огонь, зажёгшийся в глазах Мифрил, Цеттур ухмыльнулся: она так же страшна в облике Ангела Мира, как и в облике Дьявола Рейна. Воистину, только такая, как она, достойна стать будущим канцлером Рейха! И при этой мысли шестерёнки в голове Цеттура снова начали вращаться. _________________________________________________________________ Примечания: И снова всем привет! Очень многое, о чем говорится в этой главе, вновь основано на реальных исторических фактах. Британская и Французская империи конца 19-го- начала 20-говеков были двумя крупнейшими в мире, и зверства, которые англичане и французы творили под прикрытием мифа о благородном деле колонизации, получили бы определенный кивок от Советов. Тот факт, что эти предприятия были едва ли прибыльными, основывается на работе историка экономики Гловера Кларка, который категорически заявил, что колонии не окупали затрат на их содержание. https://theconversation.com/colonialism-was-a-disaster-and-the-facts-prove-it-84496 https://www.cambridge.org/core/journals/american-political-science-review/article/abs/balance-sheets-of-imperialism-by-grover-clark-new-york-columbia-university-press-1936-pp-136-a-place-in-the-sun-by-grover-clark-new-york-columbia-university-press-1936-pp-235-raw-materials-and-colonies-information-department-papers-no-18-royal-institute-of-international-affairs-new-york-oxford-university-press-1936-pp-68/269B62C94321303733B2A3477D64FF51 (Раз уж речь зашла о колониях, хочу поблагодарить читателя CronaAlbarn48 за то, что он сообщил мне, что в каноне Youjo Senki колониальные страны Бельгия и Нидерланды являются частью Империи. По этой причине в данной истории я "присудил" Голландскую Ост-Индию Альбионцам, а Бельгийское Конго – Франсуа. Такое распределение относительно точно соответствует тому, что произошло в нашей истории, учитывая, что британцы также колонизировали Индонезию, а Конго примыкало к африканским колониям Франции в северо-западном углу континента). История доминиона Акицусима в этой главе также основана на восхождении Японии к власти после реставрации Мэйдзи и её последующих военных успехах против Китая, России и Кореи. Реформаторы Мэйдзи действительно массово нанимали немецких советников и экспертов и приобретали немецкие знания в ходе интенсивных культурных и интеллектуальных обменов. Японцы также строили своё правительство и военную систему по немецкому образцу, а многие из тех, кто стал лидером японского паназиатского движения в 1930-х годах, учились в немецких университетах в 1920-х годах. Причины милитаризма Акицусиман, о которых рассказывает Таня, также основаны на реальных фактах. Возможно, читателям будет интересно узнать, что японская императорская армия и флот не только были полностью независимы от гражданского контроля – они фактически обладали властью в любой момент свергнуть императорский кабинет. Наконец, переворот в марте 1931 года, о котором рассказывается в этой главе, основан на реальном восстании, спровоцированном ультранационалистическим тайным обществом в Императорской армии Японии, известным как Сакуракай, или Общество цветущей сакуры. Если говорить о технических терминах, то слово Weltpolitik [мировая политика] здесь относится к имперской внешней политике в целом, а слово Realpolitik [реальная политика] – к системе политики или дипломатии, основанной на практических, а не моральных или идеологических соображениях. И наконец, я хотел бы посвятить эту главу моим главным патреонам MaxCage и Grifman275, уууууууууууу! X-D Я начал публиковать на своей платформе Patreon посты о создании Amor Enim Vult. На прошлой неделе я опубликовал один пост о происхождении этой истории (она должна была быть просто одноразовой, обещаю) и ещё один пост о том, как я вижу развитие сюжета. Как всегда, я с нетерпением жду ваших комментариев! X-D P.S. Хочу поблагодарить читателя HopperRock, который спросил меня о том, что происходит на аннексированных территориях, а также попросил чаще появляться Изуми Кертис X-) Эта глава отвечает на их вопрос (в некоторой степени) и прокладывает путь к выполнению их просьбы (тоже в некоторой степени), лол.