3. Дед в сознании
26 марта 2026 г., 20:00
Варикоз – это не болезнь, при которой нужно варить коз.
⌀⌀⌀
Справедливости ради, Арсений перед этим несколько сотен раз извиняется перед вымышленной версией Антона, осуждает себя и еще пару знакомых на всякий случай, бьется затылком о плитку ванной, сжимает ладонь плотнее и двигает короткими резкими движениями, почти больно, но и так невыносимо хорошо от накопившегося морального и физического напряжения. Жмурится от всплывающих под веками, вопреки мольбе самому себе, очень уж живых картинок, шумно дышит через рот и секунд через пятнадцать кончает в рукак, пытаясь выжать из себя вместе с оргазмом все мысли и красочные воспоминания, которые по отдельности не имеют особой притязательности на казнь, но в контексте заставляют постоянно предательски палевно краснеть и обкусывать обветренные корочки с губ. Вернувшись из зачарованного леса в тот же вечер, даже ближе к ночи, наверное, когда их напоили какой-то подозрительно чистой и вкусной кровью, Антон кашлянул, покраснел, буркнул что-то вроде «Заходите обсудить версии происходящего» и скрылся в лесной гуще, обернувшись так быстро, что даже в ускоренной своей реакции Арсений наверное не успел бы поймать взглядом мелькнувшую хорошо знакомую мохнатую жопу. Говорил он на вы из-за обобщения с Серым или просто от паники вспомнил про чужую дистанцию, тоже не ясно. На следующий день и каждый последующий в течение всей недели, Антон прилетал в театр, и либо цеплялся за штору, так, чтобы Арсению, проходящему мимо, точно было его видно, либо пытался скрестись, как кот, в скрытое окошко, местоположение которого каким-то образом запомнил и каждый раз находил, очень тихо, но телесно ощутимо урчал в руках, требовательно дергал перчатки, пока их не снимут, и отказывался уходить, если его не почешут, поцелуют в макушку и нагладят, пока тот посапывает на коленках или в руке на уровне груди. Конечно же, Арсений все еще ни разу не заходил к ним после произошедшего, не знал, все ли хорошо с Димой и его названным, судя по всему, дедом, ищет ли Антон информацию, помнит ли о предостережении провидицы и чувствует ли постоянный зуд клыков, сходящих с ума от попробованной, но не попавшей в организм крови. Но все вопросы отходили на задний план в суматохе спектаклей, идущих практически каждый день в рамках праздника, частом появлении в гостях и на работе Сережи, и собственных мыслей, медленно, но верно сводящих его с ума. — Если я все-таки не под грибами, то это очень странные дни, конечно, – качает головой Антон, перешагивая через особо выебистый корень дерева, выгнувшийся вверх и засохший впоследствии, когда они выходят из неизвестной зоны, сытые и заверенные в спокойствии, – Что это было за место? — Перевал у кочевников, – как душевно больному говорит Арсений и облизывается – непривычное обилие крови обостряет все органы чувств, – То ли они сами священные, то ли их образ жизни, не знаю точно, если честно. — Ничего священного там не заметил, – подняв голову в неизвестном Арсению поиске, он что-то обнаруживает и хмыкает удовлетворенно, – И то, что нужно не искать дорогу, тоже хуйня, – Вампидап выразительно к нему поворачивается, с лицом, явно стебущим чужие поспешные выводы, – Здесь есть то, с помощью чего можно найти их человеческое лежбище. Вопрос только в том, последнее ли оно, или они ушли дальше. Вампидап оглядывается на деревья, но ничего интересного или выделяющегося не находит, а Сережа уже скрылся где-то в гуще, и вряд ли их слышит, но его реакция точно что-то пояснила бы. Диалог он не развивает, но подозрение никуда не девается, нужно всего лишь поговорить и узнать, стоит ли копать в этом направлении – Матвиеныч не раз его спасал и покрывал, и в чистоте порывов, касающихся их взаимоотношений, он не сомневается, но и его самого вполне могли дурить и уверять, что стоит Арсения обманывать. Тогда стоит задуматься о чужом здравомыслии и отвести к обычному лекарю, не имеющему отношения к кочевникам. Но размышления и неожиданная смекалка Антона делали с ним что-то очень странное. Вопреки привычному раздражению на чужую попытку повыделываться, чувствовалась только показывающая на запястьях кожа и нервно скачущий кадык. Вылезая из своей горячо любимой ванны, он надеется, что больше ничего его сегодня не потревожит, он отоспится и полетит в замок соблазнять знакомую роковую блондинку, пытаться не зацепить случайно пиздюка, явно по нему фанатеющего и узнать, что же там такое травмирующее случилось с дедом. Однако на кресле в зале оказывается Бьянка, покачивает длинной ногой с внушительным каблуком – и это он еще не про ее покойного мужа – пытается отколупать этикетку с какой-то бутылки и задумчиво покусывает кончик языка – забавная особенность, схожая с Антоном. Единственная схожесть, если узнать ее получше. — И тебе не хворать, дорогая моя, – Арсений покрепче затягивает полотенце на бедрах и забирает бутылку, ставя обратно на столик – он этот напиток хранил не для нее, – Я тебя искал вообще-то. — А я тебя нет, но нашла, – она тепло улыбается в разрез колкой фразе и подпирает кулаком впалую щеку, если там вообще остались щеки, а не только мембрана, скрывающая от окружающих зубы, – Как твои старческие дела? Арсений закатывает глаза, скрывается в соседней комнате и продолжает вещать оттуда, одеваясь уже не в пижаму, к сожалению. — Явно не так же интересно, как ваши собрания молодящихся бабушек. Или уже прабабушек?.. Не суть, но я, кажется, уже говорил, что увиливания в вопросах помощи мне не нравятся. — Может, это я хочу предложить руку помощи, – даже по голосу слышно, как она морщится, вытаскивая из-за спины что-то и перекладывая на стоящий рядом диван. Входящий в комнату Арсений тоже морщится, автоматически предполагая непотребства и возмущаясь тем, что она забыла, что его такое направление не интересует. Вот вам и миниатюра: двое в комнате со сморщенными жопами вместо лиц. Видимо, приведение пернуло. — Обойдусь чьей-нибудь еще рукой, – садится за стол, копирует ее позу, капризно поднимая брови и подпирая подбородок кулаком, и качает такой же длинной ножкой, плотно обтянутой коричневыми штанами с высокой посадкой и черным мохнатым тапочком, а свободно лежащая на теле большая белая рубашка подчеркивает ноги и создает ощущение собранной неряшливости. Арсений называет это кокетством, а Бьянка первым признаком гея. Как будто он скрывается. Как будто она осуждает. Немой диалог заходит в тупик, и Попов еще раз закатывает глаза, и то вдруг она пропустила – такие закаты не каждый день увидишь. — Где ты была и что произошло? Ты скрываешься, тебя ищут? — Лебезила перед друзьями Влада. Бывшими друзьями, получается, – бравада и капризность стекают с лица вместе с радостными нотками в речи и горделивой осанкой. Вот эту, одинокую, замученную, но не сломленную и честную Бьянку он понимал и по-своему любил, но появлялась она все реже, выдавая вместо себя какую-то дешевую копию, отрицающую душевную глубину, которой в ней было много, и не особенно задумывающуюся о чувствах близких. Или близкого. Было больно смотреть, как внутренний стержень все-таки ржавел и кривился в сторону, но заставить ее остановиться и уговорить прийти в себя он не мог. Пытался, просил и авансировал ответную честность, но жеста никто не оценил. Так и сошлись в этой точке, где возраст стал не преимуществом, а признаком дурости, – Узнала о их планах и передала Лене. — Ты снова с ней видишься? — Это была вынужденная мера, – Бьянка возводит глаза к потолку и несколько раз быстро моргает. Могло бы Арсению показаться, что она сморгнула слезы, но даже без линз он знает – она уже все отплакала и откричала об этом и просто тихо подсушивает себя такими встречами. — И что это тебе дало? — Скорее я дала. Информацию, Арсений, не смотри на меня так. Меня пытались подстрелить, благо я выследила и выпила ублюдка, он был из совета. Мне кажется, они все уже знают. — Знают что? — Что болотные в курсе причин и не особо сопротивляются, судя по всему. Арсений трет руками лицо и садится ровнее, облокачивая локти на колени. Информация у них обоих неполная и путанная, судя по всему. — Они были в городе, за нами с Шастом гонялись, пришлось звать Серого и просить помощи у провидицы. — У той самой? — Именно. — Стерва. — Согласен, но мы оба хуже. Бьянка облокачивается на спинку и улыбается, будто он только что сказал, что она богиня и королева, но Попов только хмыкает и встает, направляясь к весящей на вешалке у двери оставшейся одежде из наряда. Не пойдет же он к Антону вот так. Хотя... — Лена как-то это комментировала? – он оборачивается на подругу, но та на него не смотрит. Да и взгляд на стеллаж пустой, даже если переведет на него, вряд ли ответит. Арсений застегивает жилет и накидывает пальто, – Ясно. Мы будем думать, как задержать совет и пустить по ложному следу, а ты постарайся узнать, в чем польза этой сделки и кто за или против. Нам во всем этом еще жить. Он открывает дверь в приглашающем жесте и Бьянка поднимается с кресла. Оборачивается в мышь, перед этим кивнув ему с хоть и честным, но явно не прежним взглядом, и вылетает в окно, тут же скрываясь между домами. Точно, вот еще одно сходство с Шастуном.⌀⌀⌀
Первое, что Арсений видит, заходя в знакомый замок – радостное, но непряженное лицо Димы, его долгий мыслительный процесс, отражающийся на лице, и следующую за этим попытку запереть все окна, окликнуть Антона и закрыть за гостем дверь, самолично убедившись в том, что она все-таки заперта. Хотя, вряд ли так уж сложно выдвинуть крупную щеколду прям по центру двери и шагнуть за порог, но намек вполне очевиден. — Доброе время суток, – кивает Дима, не определившись с местоимениями или его положением относительно кумира, – Антон здесь, он подойдет скоро, а вы можете пока тут подождать или... Батя показывал вам замок? — Не беспокойтесь, я найду, чем себя занять, лучше найдите Антона, обычно он быстрее выходит. — Ну, может, занят чем... Все это время они стоят посреди огромной залы, у входа, и Арсений успевает окинуть взглядом неизменный интерьер – как только Антон ухитряется жить в этом и не иметь потребности добавить... жизни? красок? хоть чего-то интересного, – и прикид мальчика: опять какие-то модные штаны с вдетыми зачем-то в шлевки цепями, футболка с какой-то артхаусной мазней, такая же, как в прошлый раз, только теперь черная шапочка и массивная обувь – такой безвкусной и эпилептически-извращенной манеры одеваться он давно не видел, но осуждать он будет молча и не плотно. Все-таки, есть мысли, которые думаются куда-то быстрее и интереснее, например, как Антон выглядел бы в длинной распахнутой сорочке, или случайно обратившись обратно из мыши и без нее... Нет, такие мысли тоже стоит думать реже и тоже менее плотно, иначе придется в теплом помещении пытаться закутаться с шелковый плащ, ловить косые взгляды существ своего пола и вида и уговаривать кровь внутри себя не куда вообще кроме мозга не циркулировать. — Не ебаный мой рот, Поз, просил же не дергать меня, у меня там это... – Антон спускается в резко отличающемся от Арсеньевского, одеянии, наконец-то не похожие на любимые домашние вековые черные штаны, хоть и обтягивающие, и большая розовая рубашка, от вида которой на нем Арсений мечтает умереть и больше никогда ничего не видеть – еще хоть одна секунда и его репродуктивные органы можно будет подвешивать вместо внутренностей колокола и звук будет еще звонче, – О, Арс, нихуя струя, дошел! — Интересный сегодня лексикон у тебя, – говорит он недовольно, но особо не морщится, все еще наблюдая за чужой широкой походкой, в отличие от Поза, все больше превращающегося с каждым движением в старый сморщенный изюм. Вероятнее всего, ментально он куда более занудный и упертый баран, чем все его родственники, но это все предрассудки и уверенность в том, что его батя все всегда портит своим кринжовым появлением, кринжовой речью и еще более кринжовой жизнью – эдакая креветочная форма кринжового существования, – Твое важное "это" – попытки одеться в наряды барышень? Антон, подойдя к Вампидапу чуть ли не вплотную, как и всегда – если его тактичности не учили родители, то пусть хотя бы сын это озвучит – строит скептическое лицо, но зачем-то при этом улыбается. — Я бы на твоем месте не поднимал спор о внешнем виде с такими-то практически водолазными костюмами, – хмыкает он, и сбоку пиздюк начинает захлебываться от количества кринжа на квадратный метр. — Этот костюм стоит дороже, чем твоя задница, сданная в аренду на год, – беззлобно говорит он, но принципиально не отходит. Антон не учел, что встреча с Бьянкой делает из него минимум на сутки веселую суку, которая редко из него вырывается, но тот, похоже, в таком же состоянии. — Ты мою задницу как товар не расценивай, это только иллюзия, что она тебе по карману, – вопреки спору он только подходит ближе и чуть наклоняет голову, чтобы между их носами оставалось максимум пятнадцать сантиметров. Позарился на чужой воздух? Пф, тогда дыхание вне речи отменяется, не велика потеря. — А я ее и не собираюсь выкупать, моя явно будет получше. — Не сомневаюсь, что ты... — Господи, хватит! – почти плачет БигДикГан и вцепляется руками в шапку в отсутствие большей части волос – те сострижены почти под ноль – на его лице отражается боль, достойная увековечивания в энциклопедических портретах, иллюстрирующих объяснения самой страшной душевной муки, и потому шуточную баталию приходится прекратить. Арсений прокашливается и делает шаг назад, вторя такому же движению Шастуна, поправляет воротник, отстегивая плащ, накидывает на руку и шагает мимо них, в глубь замка. Антон нагоняет его следом, оставляя позади травмированного подростка, забирает плащ, видимо, собираясь куда-то повесить, и шепчет в самое ухо, дважды касаясь его губами: — И правда дороже, я бы даже сказал, бесценный груз, – и отклоняется обратно, будто ничего такого и не говорил, из-за чего хочется прикрыться отобранной спасительной тканью. Еще и продолжает буднично, – Можем посидеть тут или подняться наверх, ты там ничего не видел еще. Поз! – он оборачивается к сыну, ментально уже разлагающемуся, но обреченному терпеть рвотные позывы. Такая драма, и на таком скептическом лице... – Мы на второй этаж, если будет скучно, не заходи. Арсений страдальчески вздыхает, но поднимается по ступенькам, когда широкая рука ложится между лопаток и мягко направляет его в сторону единственного видимого подъема.⌀⌀⌀
— А как они поняли, какая у кого кровь? И как узнать, смешалась ли она? – Антон, сидящий не на своем любимом диване – он на него усадил зачем-то Арсения, не понимающего этой иррациональной градации, сползает еще ближе к краю, облокачивает босые скрещенные ноги на бортик и отклоняет голову в бок, немного свисая с лежбища, пока руки скрещены на груди. Арсений же, сидящий якобы расслабленно, явно прячет в жопе штырь и на позвоночнике датчик движения с шокером, иначе почему выправка такая идеальная, рука на подлокотнике и на бедре неподвижны, спина приклеена к спинке, накинутые одна на другую ноги совсем потеряли приток крови и только глаза намертво цепляются к каждому его движению, отчего становится немного не по себе. Диалог о насущном быстро перетек в непринужденный разговор, перескакивающий с темы на тему, как мышь-Антон с ветки на ветку в припадке баловства, но Вампидап, объективно заинтересованно поддерживающий диалог, постоянно западает в реакции и бесконечно тонет в текстурах, то краснея, то белея. Антон долбоеб и не считает это пиздецовым недостатком, но явно не врубается, в чем причина, – Типа, они же не могут также различать запахи, как мы... — Возможно, их направляет какой-то вампир, – Арсений поправляет рукав, на секунду опуская взгляд, и только теперь Антон, не загипнотизированный чужими глазами, сращивает, в чем, по его мнению, дело – Арсений голоден, но почему-то не хочет уходить, игнорируя бледность и скорее всего накатывающую слабость. Ира это когда-то сравнивала с пмс, но он вряд ли может понять, да и кому объяснить? Девушкам–не–вампирам, которых он собирается сожрать? Он с жертвами не разговаривает, потому что в коммуникации не умеет совершенно и всегда портит своими жалкими попытками вкус еды. — Конечно, проще не портить вкус еды... – почему-то снова вслух думает Антон и отвечает на немой вопрос в чужом взгляде, – Просто задумался немного о еде, что всегда, когда пытаюсь разговаривать с жертвой, делаю только хуже и приходится давиться. — Можно просто не появляться из неоткуда, а немного продумать мысль, – Вампидап вряд ли вообще пьет кровь не из лавки, и не осознает, что человек на безопасной для него территории, то есть, в одиночестве (и желательно в лесу) находится не в безопасности с незнакомым мужиком, заявляющимся с вопросом «Как вы думаете, лось застревает между деревьев потому что траву любит или потому что на оленя похож?» и выходящим при этом из кустов. — Хочешь есть? — Можем продумать вашу легенду. — Или поесть. — Это не элегантная попытка напомнить, что мне пора? Антон страдальчески вздыхает и поднимается с дивана, шлепая по полу босыми ногами, игнорируя снятую обувь вместе с носками. Упирается коленом в тот, на котором пока сидит Арсений, подворачивая под себя правую ногу, плюхается рядом, заставляя того дернуться в легкой волне, и кладет руку на спинку позади чужой головы, не перекрывая пути отхода, но явно собираясь давить. Возможно, себе на глаза, чтобы перестать выжигать в собеседнике дыру, но это тоже только вероятно. — Думаешь, кровь из лавки более гуманная? Арсений не двигается, даже не оборачивается на него – зависает в одном кадре и не дышит. Конечно, ему это и не обязательно, да и может, Антон вообще пованивает и не в курсе, потому что сам таким не промышляет – нахуя дышать, если можно не дышать, правильно? Но точно не осознает масштаба трагедии – описать словами, что с немного заведенным с самого утра Арсением делает этот прикид с незастегнутыми верхними пуговицами, выглядывающими из-за воротника ключицами и впалой кожей, очерчивающей грудину и верхние ребра, практически невозможно. А если попытаться срастить, почему Антон так на этом настаивает... Нет, из такого только высасывать душу через хуй. — Есть донорские пункты, они снабжают такие места. — Арсений. Нет, это явно их общее извращенное хобби, выжигать друг в друге дыру. Надо предложить Арсению повыжигать на дереве кривые карикатурные хуи, возможно, это настолько плохо, что будет хорошо. — М? – он немного поворачивается к нему корпусом, не отрывая теперь цепкого взгляда, и эта буква звучит скорее издевательски, чем заинтересованно, но Антон тоже не хуем деланный, алфавит знает, и вариантов ответа еще куча. — Откажешься от помощи, я пущу свою кровь и ты не сдержишься, – идея не успевает освоиться в голове, только сформировавшись, и попадает прямиком в рот, чтобы высером детской манипуляции осесть на чужих ушах. Арсений его сейчас пошлет и на этом все их шаткое взаимное откровение так тупо закончится. По уровню тупости наравне с попыткой умереть, задохнувшись в луже. — Я вполне в состоянии обеспечить себя пропитанием, – как-то слишком спокойно для возмущенного манипуляцией, говорит Арсений, пока вроде не собираясь сваливать, и во всей его фразе Шасту слышится только «Я тебя провоцирую, давай же, провоцируйся». — Мне не трудно побыть посредником, чтобы лишить дилеммы, – Антон скашивает глаза на губы всего на миллисекунду, надеясь, что бессознательный порыв не считают, но это ему конечно же не удается – Арсений облизывает губы, будто требуя вернуть к ним внимание и взгляд перестает быть отстраненным или напряженным. Будь в голове хоть одна мысль, Антон бы мысленно уже шутил, что у него там сейчас напряженное, но просто не успевает: в коридоре слышатся шаги и через несколько секунд, когда оба отводят взгляд и делают вид, что ничего такого не говорили, в комнату заходит Дима и садится на не-его-любимый диван, выжидательно на них глядя. — Обо мне сплетничали? – пытается пошутить он, но момент пропадает и наружу вылезает привычный колкий Арсений, в чью зону комфорта резко и нагло залезли. — Боюсь, что у нас будут темы позанимательней пубертата, в котором мы тоже когда-то были, – Антон облокачивается на спинку, но руку принципиально не убирает. Лучше пусть дома постепенно травмируется, чем там где-то, в становящихся популярными скрижалях. Дима только пожимает плечами и садится глубже на диван – непробиваемый. Если бы это сказали Антону, он скорее всего молча свалил бы в другую комнату и еще месяц отказывался говорить, расстровшись. Хотя, понимающие его эмоциональность близкие люди вряд ли бы такое сказали. — Мы обсуждали кикимор и нашу общую знакомую. Ты же виделся с Катей? – Шастун переводит стрелки и это неожиданно срабатывает – Дима задыхается, пыхтит что-то нечленораздельное и краснеет до кончиков ушей – кто еще кого травмирует, – Так вот одна знакомая Арсения знакома с мамой твоей знакомой. Они все знакомы, если ты не понял. — Знакомо, – Поз кивает и по привычке отца не бить никого, даже особо напрашивающегося, вытаскивает из кармана электронку, косится на поднявшего бровь Вампидапа, что-то взвешивает в голове – вероятно, степень своего желания жить – и убирает ее обратно, – А зачем кикиморы вообще куда-то лезут? Катя рассказала мне только про ваш диалог у нее дома. — Ищут кого-то. Совет всегда ищет кого-то, – нагло врет Арсений, не зыркая на Антона только для того, чтобы не спалиться, и надеется, что Шастун поймет. — Ой, занудная ваша политика, – он морщится и теряет интерес к разговору, – Пойдемте поужинаем лучше, я как раз для этого приходил, а дед точно придумает темы поинтереснее. — Хорошая мысль. Антон поднимается первым, ждет, пока Дима выйдет из комнаты, обуваясь, но все время держа смирно сидящего Вампидапа в поле зрения, и только потом хватает последнего за руку, явно почуяв направление чужого движения, когда тот нарочито медленно поднимается. — Мы идем ужинать, ну или ты знаешь... – шипит он, впрочем не особо прочно удерживая чужое запястье, а скорее согревая часть холодной и такой же бледной, как у него, но будто более благородной кожи и неосознанно поглаживая большим пальцем, – Ты ему обещал. — Я все-таки уточню, что это ты ему что-то обещал, а не я, – Арсений поднимает возмущенно брови, разворачиваясь лицом к лицу, и так совсем плохо – зрительный и тактильный контакт, да еще и на таком смешном расстоянии это фирменная пытка и форменная поп-ыт-ка, – Но это не отменяет моего благородства. — Ну ты и пиздун, – в уголках глаз собираются лучики из морщинок, и это красиво. — Сам такой. — Допустим. Наверное, то, что они оба улыбаются, как дураки, и в голосе слишком много непривычной мягкости, должно выглядеть смешно и глупо, но Антон кладет на это огромный метафорический хуй, надеясь, что мгновение растянется еще хотя бы на пару минут, в которые никто не вторгнется. Хочется вернуться в видение, в котором Арсений бесконечно жарко выдыхал ему в рот его же имя, терся пульсирующими клыками и смотрел так нежно и взбудораженно, пьяным сонным воробушком; иметь доступ к твердой спине и мягкой коже шеи, кусать за уж больно длинный язык и шептать всякие дурацкие бессмысленные глупости, чтобы тот постоянно краснел, млея от чужих плавных касаний. На этой мысли Антон себя одергивает, отпуская чужую руку и снова кладя ее на спину, и промаргивается, пытаясь сдержать все самые неподходящие времени выражения лица. То, с какой скоростью он падает в Арсения, его не пугает. Пугает вероятность того, что тоже самое, возможно, происходит и по другую сторону баррикад.⌀⌀⌀
Все-таки уговорив Арсения остаться на ужин, Антон не учитывает того, что тот смоется через пять секунд после того, как поблагодарит за приятный вечер и вкусный ужин, и вернется на следующий вечер, будто ничего такого он не сделал. Правда, выглядит с каждой их встречей все более погруженным в себя, хоть и достаточно читабельным, что не может не радовать. Все вчетвером они снова просто немного неловко посасывают кровь из граненных, явно очень древних и дорогих стаканов, перекидываются бессмысленными репликами, и каждый раз смотря на сидящего напротив Арсения, Антон ловит на себе его внимательный взгляд, от которого в какой-то момент просто убегает. Буравит пустым взглядом рядом с Вампидапом Поза, когда тот что-то рассказывает то ли из учебы, то ли просто с каких-то путешествий – суть уловить, к собственному стыду, не получается – и временами даже деда, который, не привыкнув к нестебному вниманию немного приходит в себя и комментирует диалог. Как будто то, что Антон едет кукухой, свистит отъезжающей крышей и расплывается бензиновым пятном по всем поверхностям от того, что на него просто смотрят, становится стимулом семье относительно нормально функционировать. Как-то драматично выходит. К теме непонятных поисков, истоков мотивации кикимор они переходят только доев, но точно также не приходят ни к какой мысли. Поз заверяет, что они с Катей над этим думают, параллельно краснея даже под шапкой, скорее всего, но от всех дальнейших расспросов уходит. — Раз мы ничего не знаем, – говорит Арсений и болтает в пустом стакане трубочку, не смотря ни на кого. Его нога вдруг касается Антоновой щиколотки – другие раскладки невозможны – и, поняв, что замеревший Шастун ногу не убирает, медленно ведет носком обуви выше, явно краем глаза наблюдая, как тот пижится, пытаясь себя не выдать, но находится даже не на пол пути в своих стараниях, – Все, что нам остается – обезопасить себя и ждать, когда выйдут на диалог с той стороны. Просто переждите этот месяц и посмотрим. Антон намеревается что-то сказать, но задыхается, когда туфля абсолютно беззастенчиво съезжает по внутренней части бедра и коротко прижимается к паху, чтобы исчезнуть. — Я согласен с батей, это тревожный стрем, – слава всем существующим богам и макаронному монстру, что тот воспринял эту эмоцию именно так, – Они же что-то придумают и прирежут где-нибудь за кустом. Почему не обратиться к Совету? На попытку Арсения прокомментировать, Антон отрицательно качает головой, придя в себя и поправляя в брюках очевидно привставший член – мальчика обе темы не касаются, только их двоих. — Да я не слепой, вы что-то от меня скрываете. — Молодой человек, если я что-то знаю, это не значит, что я обязан делиться этим со всеми присутствующими, – Арсений начинает говорить в аристократической⌀⌀⌀
Ну или стоило все же переложить Арсения на другую кровать и для верности сбегать подрочить раз пять. Антон не двигается вообще, но не потому что в его голове сформировалась сопливое романтическое утреннее желание позалипать на чужой расслабленный профиль, а потому что Арсений буквально лежит на нем, мирно посапывая, утыкается лицом куда-то в шею, отчего его репродуктивные органы, посовещавшись с пробежавшими мурашками решают, что сегодня Пасха – яйца чуть ли не поджимаются от дурацких картинок, и остается надеяться, что они хотя бы не под Гжель. То бишь, не синие. Да и общий фон их последнего общения располагает к желанию одновременно откровенничать, нежиться и бесконечно стираться, в попытке успокоить звон колоколов в голове и в трусах. Хотя, в случае Антона, мозг с хуем находятся в одинаковой стадии развития и ежедневно дерутся за последнюю извилину, и счет у мозга такой же круглый, как его удивленно выпученные глаза. Арсений, видимо почувствовав, что что-то поменялось, сползает немного вбок и утыкается лицом в плечо, сонно потираясь бессознательно удлиненным клыком о чужую кожу, облизываясь и задевая ее языком. Ладно, возможно, не совсем уж конченный Антон, и это нормально, что его все подобное заводит – Арсений выглядит как ебаное произведение искусства в любом состоянии и на это просто кощунственно не залипать. Решив, что с него ментальных страданий пока достаточно, он осторожно выпутывается из чужого захвата и садится, явно этим действием будя Арсения. — Я уснул прямо так? – хрипло говорит он, и Антон прикладывает все усилия, чтобы сосредоточиться на смысле слов, а не на чужой хрипотце и отсутствии попытки куда-то сбежать. — И тебе привет, – Антон трет лицо и оборачивается, тут же жалея об этом – если до этого чужой логичный стояк не вызывал вопросов, то сейчас он, несмотря на то, что находится в периферической видимости, в масштабах важности уверенно держится на первом месте и практически маячит перед глазами, отбивая сонливость и утреннее притупление, – Как ты? – бинго, Антон, давай еще спроси, как его ноги, – Мне кажется, уже полдень. Арсений, не обращая внимания на чужой поток мысли, отмахивается обычным «все хорошо» и просит объяснить ему местоположение туалета. — В начале коридора, деревянная дверь, она там одна. И как только Попов выходит из комнаты, сверкая без плаща еще более идеальной, чем само мироздание, задницей, Антон падает обратно и тихонько воет, пытаясь прийти в себя и прекратить реагировать на все, будто он одного возраста с Позом и ни о ком еще думать не может. Ну ничего страшного же не случилось, да? Из коридора через минуту доносится короткий вскрик и более продолжительный, полный праведного гнева и безысходности стон, явно принадлежащий такому же, как отец, не бодрому с утра Позу. — Рано вы возникаете, молодой человек, – бухтит – натурально недовольно буднично бухтит! – Арсений и, когда в коридоре появляется Антон, дергает немного плечом, но положения не меняет: отсутствие рубашки вкупе с расставленными в бока кулаками, работает на него как танцующая под флейту змея, готовая вот-вот придушить смотрящего. Хотя, быть придушенным этими бедрами он бы не отказался... – Чудесно, что вы все собрались поздравить меня с пробуждением, но я бы предпочел уединение, – говорит он это исключительно Антону, готовому в любую секунду умереть от скорости покидания его тела через нос всей оставшейся крови и не особо сопротивляющемуся этой вероятной участи. — Мгм, да, эм... Конечно, пошли, Поз, – Антон последним на этот год усилием воли шагает назад и закрывает дверь, за которой и оказывается вроде как смывшийся пиздюк. Смотрит еще так подозрительно, будто что-то понял, но это понимание стучится в верхнюю границу его интеллекта и борется за наличие еще одной травмы, что его отец предположительно вертел на хую все его увлечения, в том числе кумирами, но пока не ясно, получается ли, – Чего ты поперся туда, да еще и в этом крыле? — Во-первых, уже за полдень и я хотел тебя будить, а туалет был по пути, а во-вторых, у меня тот же вопрос к гостю. Почему он вообще у тебя ночует? – Антон поднимает брови, собираясь вывалить на него всю тираду о личном пространстве, неуместных вопросах и отсутствии какой-либо эмпатии, но его нагло перебивают, – Не отвечай, не хочу знать. Лучше тогда не буду тебя больше будить. И с этими словами, полный опрометчивой уверенности, что абсолютно прав и ничего такого не сказал, он улетает восвояси, только цепляя нечитабельный привычными органами чувств шлейф чужого горящего очка. Увидь их кто-нибудь втроем, точно подумали бы, что отец – Арсений. — Психоделическая пиздорезка какая-то, а не жизнь, – кряхтит он, чешет изо всех сил нос, жмурясь, и уже собирается смачно чихнуть, возможно параллельно даже выхаркнув душу, как из ванной появляется вроде все такой же великолепный Арсений, и чих застревает где-то в гортани, – Знаешь, мне кажется, он думает, что знает больше нас. Но я-то знаю, что думать – это не его. — Ты сама доброта, конечно, – Арсений закатывает глаза и начинает неспеша застегивать бесконечные пуговицы на рубашке. Наверное, он еще не в курсе, что пуговицы – условность – вот они есть, а вот они уже оторваны чьим-то зубами. Исключительно в фантазии, конечно. — И харизма. Попов понимает бровь, кидает на него явно наигранный оценочный взгляд, даже в чем-то примеряется – хотя, в чем там вообще можно примеряться, не метровый же у него хуй или назойливо зудящие шаловливые ручонки – точно планирует сказать что-то такое, чтобы Антон окончательно убедился, что до скончания времен останется геем, но просто скидывает все в не особо убедительную шутку, еще и с ужасно банальным шаблоном. На троечку. — Даже если такое вдруг где-то завалялось, ты явно забыл ее использовать. — Ну э-эй, – пуговицы заканчиваются на одной руке, и Арсений переходит на вторую, с большим усилием, так как рука отличная от ведущей все-таки не ведущая. Такая вот закономерность, и вся умещается в Антоновой голове, – Я же норм прикалываюсь. — Это все были приколы? — Нет, ну не все, конечно... Нет, пуговицы определенно начинают застегиваться все медленнее. Вот вторая продевается секунд за пять, пока третья, по ощущениям, за минуту, а следующие и вовсе перехватываются загипнотизированным Антоном. — Сказал бы, чтобы помог застегнуть, – пересохшим ртом говорит Антон, а в голове перекати поле и яростно пульсирующая жила на виске. Арсений смотрит на него так же, как смотрел в лесу – пожирая нескрывающимся взглядом, явно сдерживаясь от повышения градуса, в результате чего Антон точно вылетит из трусов быстрее, чем успеет это осознать, и Антон цепляется за последний оплот здравого смысла, сгорающий на глазах – Поз ушел, дед нигде не наблюдается, а замок – зона безопасности. Никто сейчас его не дернет, не отвлечет и не заставит оторваться взглядом от чужих полностью черных зрачков. — Такой ты очаровательный дурак, – пуговица исчезает из-под пальцев, когда Арсений выворачивает руку, и кладет обе тому на предплечья, – Если бы я просил помощи, то только с тем, чтобы их расстегнуть. Шастун негромко прокашливается и облизывает губы, тщетно пытаясь их закрыть – температура внутри скачет до несуществующей отметки, ладони, переложенные Арсением себе на талию, горят, будто окунутые в святую воду. — Так значит, помощь нужна? Кажется, Арсений угукает, но Антон этого не слышит за шумом в собственной голове, когда наконец тянется вперед и врезается в чужие губы, обхватывая талию так же восхитительно верно, как это ощущалось в видении. Ему отвечают, господи, его целуют в ответ!.. Антон судорожно выдыхает, врывается языком в чужой рот и тут же неосознанно стонет, когда язык мягко обхватывают губами и тычутся своим, сплетаясь в какофонию соответствующих звуков и шуршания одежды. — Невыносимо, – хрипит Антон, поднимает рукой подбородок и чуть ли не вгрызается в чужую кожу, кусая и зализывая раны, словно дорвавшееся до мяса животное. Конечно, в основном от персонализации его и коротит, но отрицать тот факт, что Арсения хочется с каждой секундой все сильнее, выше его сил. Он с нажимом проводит языком по очертаниям ключиц, кадыку и сцеловывает каждый сантиметр шеи, чтобы вернуться к лицу и пройтись едва касающимися кожи губами по скуле, а Арсений попытался повернуться, но оказался все еще зафиксированным за подбородок, – Ты просто... Арс, это все ебучий пиздец. — Знаю, – только и прилетает в ответ, но легче не делает ни на йоту. Шаст целует его снова и снова, вжимает в себя ребрами и бедрами, разворачивает на месте в какой-то момент, не выдерживая, и ведет обратно в комнату, раз пять ударяясь о стену, но не отрываясь ни на миллиметр. А как можно, если эта вечно холодная сучливая восхитительная туша сейчас удовлетворенно мурлычет, кусается и точно также прижимается ближе, явно довольно из-за вечно удающейся провокации и следующей за ней реакцией. Одновременно так же горячо, как было в том злополучном видении, но намного ярче сейчас – они не действовали не только на адреналине, и эта игра явно была двусторонней. Как только дверь в комнату захлопывается, Арсений решает поменяться местами и толкает не успевшего сориентироваться Антона на его же кровать, игнорируя чужое возмущение. И как только тот собирается что-то спросить, Арсений усаживается на чужие бедра и трется с нажимом своим стояком о чужой, выгибаясь в пояснице и цапая короткими ногтями соски под рубашкой. Бессвязное мычание куда информативнее, чем его потуги в диалог. — Блять, – сипит Антон, сжимая чужие бедра, но те снова меняют свою дислокацию, утекая куда-то назад, – Эй, ты куда? — Поиграй в дедукцию, Ватсон, – говорит Арсений, вставая на пол, но все еще наклоняясь вперед, и резво стягивает Шастовы штаны вниз вместе с бельем, из-за чего тот, не ожидавший такой прыти, ойкает, потеряв реакцию на неожиданную отсылку, – А меня заждалась моя трубка. Ужасный каламбур, – думает Антон, автоматически сравнивая его со всеми предыдущими, отложившимися в голове, но чуть не задыхается, потеряв эту самую мысль, когда наблюдает, как Арсений усаживается на колени и облизывается, мягко обхватывая чужой член рукой на пробу. — Арс, мы можем для начала... – оправдывается он, но член предательски дергается, когда Арсений стреляет в него своими ресничками-стрелками недовольно и сжимает руку на нежном органе плотнее, не переставая ею двигать. — Заткнись, дурень, – запечатывает спор и облизывает губы, подползая ближе. Нет, Антон если сегодня не умрет от счастья, то только отъедет кипятильничком и добровольно съедет в психушку – его влажная картинка, на которую он мог только смотреть со стороны и перекидываться тупыми колкостями, даже не подозревая, что творится в чужой голове, сейчас размазывает по стволу прекам и медленно опускает член в горячий рот, предупредительно втягивая клыки чуть ли не к глазам. Антон жмурится, пыхтит, словно дед, чтобы особо не шуметь, вплетает руку в чужие волосы и пропускает пряди сквозь пальцы – чужие волосы оказываются очень мягкими и воздушными на ощупь, а глаза, неотрывно следящие за его реакцией, все-таки опускаются, возвращая вид на шикарные ресницы. — Ебать... – все-таки озвучивает он ощущения, закусывает пальцы свободной руки и жмурится изо всех сил, пытаясь не потеряться в ощущениях так быстро. — Не сдерживайся, – вдруг говорит Арсений, выпустив чужой орган изо рта, будто только что наяривал сладкий леденец, фу, Господи, какой же Антон конч, – Я хочу тебя слышать. — Там же Поз, а-а-а... – Арсений, игнорируя аргументы, пропускает член в горло, и становится очень сильно похуй на то, сколько тысяч родственников-вампиров сейчас подслушивают их за дверью – чужое гортанное мычание пускает по члену вибрацию, движения ускоряются, пока вторая рука ныряет к яйцам, и Шаст себя отпускает. Стонет коротко, высоко, в такт движениям головы, обкусывает губы и распушает собственные кудри, периодически трущиеся о простыню под ним. Руки, за неимением другого занятия, опускаются на чужую голову, только намекая на их присутствие, но не двигая, и доскоподобная обычно спина даже выгибается периодически, когда становится слишком запредельно хорошо. Где-то на грани сознания маячит мысль о чужих навыках и подготовке, – Арс, я почти, я.. подожди... Арсений, игнорируя комментарии сверху, ускоряется, иногда пропуская член целиком, практически утыкаясь носом-кнопкой в лобок, и приходится практически отрывать это крово- и хуесосущее существо от себя, подтягивая наверх. — Хочу вместе, сейчас... – переворачиваясь на бок, Шаст пытается расправиться с этими блядскими брюками с бесконечными пуговицами вместо человеческой молнии, руки соскальзывают с пуговиц и Арсений, вальяжно раскинувшийся на логтях, мягко вплетает свою руку, помогая. Как только удается наконец освободить чужой член из штанов, Антон (не)натурально подвывает, обхватывая его, второй рукой, стараясь не наебнуться, подтягивает к себе чужое лицо и целует. Привкус на губах волнует в последнюю очередь, когда Арсений вцепляется в его плечо и отвечает, также тонко постанывая в рот, – Ты просто пиздец красивый, – вылетает из него, хоть и угловатое, но честное, заставляя Попова краснеть и заламывать брови, потому что закрывать глаза или отводить взгляд он не собирается. Тянет Шаста за талию на себя, и снова обхватывает чужой член, пытаясь подстроиться под чужой ритм, тянется целоваться, но все больше концентрируется на ощущениях внизу, просто прижимаясь губами и втягивая по очереди периодически. Говорит он практически в рот, – Невероятный... Очаровательный... — Шаст, хватит, – практически умоляет Арсений, все-таки опуская взгляд и сжимая член почти до боли. Всего пара движений, и... — Давай, мой хороший, мой мальчик... – все равно вырывается из Антона, когда остается совсем немного, и Арсений длинно скулит, впиваясь в чужое плечо клыками, отчего обоих конкретно встряхивает. Один маленький глоток, одно движение кадыка и Антон кончает на чужую рубашку, упираясь щекой в чужую макушку, и практически вытягивает из Арсения оргазм секундой позже, чтобы выпасть из реальности на несколько секунд, деля одинаково бесполезный, но обжигающий воздух и выжимая ленивыми движениями остатки. В голове блаженная тишина, разливающееся в теле насыщение и что-то еще, острое и всеобъемлющее, отчего клыки беснуются где-то внутри, будто удовлетворенные, но не уснувшие до конца. — Откуда это вылезло? – тихо говорит Арсений, не двигаясь, и Антон вторит его энергосберегательному режиму, втягивая носом запах чужих волос и оставляя на них мягкие чмоки. — А разве есть разница? – Антон прикрывает глаза и водит носом по голове, спускаясь к виску, и чувствует, как Попов начинает дышать в том же темпе. Оставляет мелкие поцелуи на виске, углу челюсти и ухе, шепча прямо в него, – Есть нам обоим хорошо, то это неважно. — Ого, ты не тупой, – фыркает Арсений, но на его колкость не реагируют так, как ожидается. — А ты прекрасен, – все также шепотом говорит Антон и оттягивает зубами мочку. Наверное, ответь он колкостью, Арсений бы пропустил это мимо ушей, но он ласкового тона просто плавится под чужими касаниями и предательски краснеет, чувствуя непривычный для себя стыд, – Самый лучший. — Не мучай меня, – хнычет Арсений и откидывается назад. Антон тянется следом, целует куда-то в ребра, предательски близко к такому же, как и у него, небьющемуся, но горящему сердцу, и хмыкает. Кажется, сегодня Шаст выжмет из него все соки.
Примечания:
Я излишне сентиментальна для обычной порнушки, потому что в любой они все равно обожают друг друга до посинения, но што уш...
P.S.: изначальная сцена вообще перестала вписываться и это очень грустно, потому что мне она так нравится (
