Часть 4
4 октября 2024 г., 12:37
Управляющий, которому было поручено следить за додзё господина Шинадзугавы, не мог сдержать вздоха. В последнее время сюда часто приходила молодая девушка, чья печаль была столь глубока, что пожилой мужчина не мог не обратить на неё внимания.
Она бродила по территории поместья, помогала прибираться в пустом доме или подолгу сидела с закрытыми глазами во внутреннем дворе, где раньше тренировался Столп Ветра. Управляющий не мог отказать ей в этом, ведь она была так мила и учтива. Он искренне жалел эту юную особу, понимая, что её тоска по господину Шинадзугаве была столь велика, что она не могла покинуть это место.
Каждый день она приходила, словно призрак из прошлого, наполняя унылую атмосферу поместья каким-то едва уловимым светом. Управляющий задумался о том, почему она не покидает эти места, ведь, казалось бы, пришло время оставить их позади. Однако её привязанность к господину Шинадзугаве была так велика, что она не замечала, как отчаяние стремилось убить её юную душу.
В изнеможении она сползала к старому закоулку, где когда-то звучали крики о тренировках, а сейчас лишь ветер напоминал о былом. Управляющий решил, что не может оставаться безучастным. Он начал рассказывать ей истории о днях, когда поместье процветало, когда господин Шинадзугава с охотой принимал своих учеников. Она слушала, сжимая пальцы, и иногда в её глазах вспыхивало недолгое сияние — напоминание о жизненной искре, не угасшей до конца.
Каждый рассказ возвращал её на мгновение к жизни, но затем реальность вновь обрушивалась, и она снова оставалась одна, с тяжестью утраты и надеждой, которую было трудно удержать.
Однажды она обнаружила старое белое хаори господина с выцветшим чёрным иероглифом на спине и долго плакала, прижимая его к себе. Управляющий, чтобы не причинять ей ещё больше боли, сделал вид, что ничего не заметил. Лишь спустя некоторое время он предложил ей чашку успокаивающего зелёного чая, который так любил господин, и она с благодарностью приняла его.
Бывало она приходила сюда с бывшим Столпом Воды, но тогда никогда не задерживалась надолго. Управляющий, прячась за деревьями, незаметно наблюдал за ними. В глазах этого молодого человека он видел искреннее беспокойство за неё, но не мог понять, чем оно было вызвано. То ли он оберегал её, как старший брат младшую сестру, то ли было что-то ещё. Бывший Столп Воды оставался для него загадкой. Однако управляющий не мог не радоваться, что у этой девочки есть такой грозный защитник. Рядом с ним ей было нечего бояться.
Управляющий понимал, почему она редко приходила одна. Она была до того искренней, до того бесхитростной, доброй и наивной, что хотелось плакать. Её огромные глаза вызывали доверие и вряд ли оставляли кого-то равнодушным. Но иногда в её взгляде вспыхивало что-то этакое, что заставляло управляющего понимать: эта девочка не так проста, она сама способна дать отпор любому, даже, возможно, его господину.
Она продолжала приходить, и каждый раз, когда её шаги звучали на деревянном полу, управляющий чувствовал, как сердце сжимается. Он уже привык к её светлой улыбке, которая освещала всё вокруг, и к её длинным задумчивым взглядам. Каждое утро у них происходила одна и та же сцена: она вдыхала запах зелёного чая и словно растворялась в своих мыслях, тогда как управляющий наблюдал за ней.
Иногда она задавала вопросы о господине, о том, каким он был, и мужчина ощущал, как её душа вырывается из привычных оков. Он делился воспоминаниями, осторожно выбирая слова, но к концу разговора чувствовал, что каждый вопрос лишь усугубляет её боль.
В один из вечеров, когда луна на небе была особенно яркой, она встала и, не сдерживая эмоций, призналась:
— Я чувствую его в каждом дыхании, в каждом мгновении.
Управляющий, услышав эти слова, понял, что она не только потеряла, но и нашла себя в этой связи. Это осознание наполнило его сердце уважением к ней, как к истинному воину, способному, несмотря на боль, продолжать свой путь.
Мужчина снова вздохнул. Он задавался вопросом, любил ли Шинадзугава-сан эту молодую красавицу. Его господина порой было сложно понять. Однако одно он знал наверняка: если бы Шинадзугава не испытывал никаких чувств к этому очаровательному созданию, он, безусловно, разочаровался бы в нём.
Сегодня она пришла рано утром, немного побродила по поместью и погладила ворона, который явно был этому рад. Он всегда прижимался к её рукам и даже жмурился от удовольствия, когда её пальцы нежно гладили его грудку.
Ворон, казалось, видел в ней свою подругу по несчастью — их обоих бросили.
Из глубоких раздумий старого человека вывел звонкий девичий голос:
— Моримото-сан, я сегодня не задержусь! — произнесла она с улыбкой. — Мы с братом идём навестить Оякату-сама, Ренгоку-сана и остальных, так что мне пора. — Незуко с учтивостью поклонилась, вызвав улыбку на губах управляющего.
— Передайте мой поклон Оякате-саме, — ответил он, также отвесив поклон.
Незуко кивнула, помахала рукой и, ускорив шаг, направилась к воротам. Управляющий, не глядя на неё, прочертил в воздухе иероглиф, отгоняющий беду. Он всегда так делал, когда Незуко не видела.
— Береги себя, девочка, — прошептал он вслед.
***
Они долго посещали могилы своих павших товарищей, подолгу задерживаясь у каждой из них. Незуко особенно долго задержалась у могилы Токито: она присела на корточки и дотронулась до земли, словно здороваясь с Муичиро. После событий в деревне кузнецов между Незуко и Муичиро завязалась дружба, особенно после того, как к нему вернулась память, а она смогла ходить под солнцем. Самый молодой Столп оказался забавным и весёлым парнем. Они часто общались. Незуко было безумно жаль, что он погиб в схватке с Первой Высшей Луной. Это было несправедливо. Незуко закрыла глаза, погружаясь, в пучину воспоминаний, и вновь перед её мысленным взором предстала его улыбка — чистая и лучезарная. На мгновение ей почудилось, что ветер нашёптывает её имя, и в этом шёпоте она различила обещание — продолжать борьбу, продолжать жить, не предавая забвению тех, кто сложил головы за мир. Сложив ладони в молитвенном жесте, она произнесла: — Ты не будешь забыт. Замерев в тягостном ощущении утраты, Незуко медленно приближалась к могиле, где покоилась Мицури, с которой её связывала крепкая дружба, зародившаяся ещё в деревне кузнецов. Ветер нежно играл с её волосами, словно напоминая о весёлых днях, проведённых вместе. Мицури всегда умела поднять настроение даже в самых мрачных обстоятельствах. Её смех был подобен солнечному лучу, пробивающемуся сквозь тёмные тучи, а её доброта — тёплому одеялу, согревающему в холодные ночи. Размышляя о том, сколь многое они пережили вместе, Незуко склонилась над могилой, ощущая, как в её сердце разгорается пламя тоски и неутолимого сожаления. Вспоминая, как Мицури с нежностью расчёсывала её волосы и создавала причудливые причёски, её губы невольно тронула тихая улыбка, в которой читалась скорбь. Горько осознавать, что того, кто мог бы понять и поддержать её, больше нет рядом. Как же было несправедливо, что Мицури не было дано достаточно времени ни для жизни, ни для любви! Она покинула этот мир в объятиях Обаная, и вскоре он последовал за ней. Только перед смертью они смогли признаться друг другу в своих чувствах. Слёзы Незуко катились по щекам, но она не пыталась их остановить. В этом безмолвии, словно мир застыл в ожидании, Незуко, обхватив себя руками, ощущала, как сердце её наполняется горечью потери. Вихрь чувств терзал её душу, вызывая ярость, отчаяние и, прежде всего, глубокую печаль. Любовь, которую обрели Обанай и Мицури, была слишком краткой, чтобы оставить неизгладимый след, но столь же яркой, что даже смерть не смогла её погасить. Мир был полон несправедливостей. Незуко глубоко вздохнула, пытаясь обрести силы, но в её душе осталась лишь горечь. — Я всегда буду помнить тебя, — прошептала она в тишине, надеясь, что её слова достигнут Мицури, где бы та ни находилась. Незуко подошла к могиле Геньи, когда её силы были уже на исходе, а душа переполнена горем. Она тоже сблизилась с Геньей после деревни кузнецов. Хотя он больше общался с Танджиро, он всегда улыбался ей и смотрел с теплотой. К тому же, Генья был братом Санеми, о котором Незуко сейчас не хотела думать. Было не время и не место думать о нём. Она замерла, внимая тишине, которая ограждала этот священный уголок от мирской суеты. Листья на ветвях деревьев покачивались, словно тихо оплакивая её утраты. Вздохнув, Незуко смахнула слёзы, вновь скатившиеся по её щекам, и возложила цветы на могилу. Каждый букет был пронизан воспоминаниями о тепле и дружбе, которые ей были так дороги. — Почему всё так? — прошептала она, вновь заключая себя в объятия, словно пытаясь защитить свою душу от терзающей её боли. Ветер ласково перебирал её волосы, и казалось, что сама природа сопереживает её горю. Но внутри неё уже разгоралось пламя надежды: они не исчезли бесследно. Она будет бороться, как учили её близкие люди, и даже сквозь страдания найдёт путь к свету. Она будет жить так, чтобы им не было стыдно за неё. Танджиро же вместе с Иноске очень долго стояли у могилы Столпа Пламени. Незуко обратила внимание на то, что глаза брата были влажны от слёз. Он так ценил этого человека и так хотел, чтобы он был жив! Он до сих пор винил себя в том, что не смог ему помочь. Он так хотел стать таким же, как он. Незуко понимала, что чувствует Танджиро, и поэтому, остановившись в стороне, позволила ему спокойно поговорить с Кёджиро столько, сколько он захочет. Зеницу незаметно подошёл сзади и, грустно улыбнувшись, положил руку ей на плечо. Незуко ответила ему вымученной улыбкой. Танджиро погрузился в долгое молчание, размышляя о мужестве и бесстрашии Кёджиро, о его готовности сражаться до последнего вздоха, защищая тех, кто нуждался в помощи. Воспоминания о тёплых словах и дружеском смехе наполняли его сердце печалью. Незуко взирала на брата с глубокой грустью, ощущая его внутреннюю борьбу. Она понимала, что слёзы — это не проявление слабости, а свидетельство того, что он всё ещё жив, что его душа переполнена уважением к павшему Столпу. Зеницу, стоя рядом, ощущал ту же скорбь, но находил утешение в мысли о том, что они могут почтить память Кёджиро вместе. Он тихо произнёс: — Мы должны продолжить его дело, Танджиро. Он бы этого хотел. И не важно, что демонов больше нет. Ты понимаешь, о чём я говорю. — Простите меня, — тихо произнёс Танджиро, словно Кёджиро мог его услышать. — Я не смог помочь вам… Я обещал, что буду защищать всех, но… Зеницу, почувствовал, как слёзы навернулись на его глаза. Незуко, заметив печаль брата, приобняла его за плечи, пытаясь поддержать его дух. Зеницу же крепко сжал её плечо, показывая, что они не одиноки. Каждый из них переживал свою утрату, но вместе они могли продолжать идти вперёд, как бы тяжело это ни было. — Мы сделаем всё, чтобы это не было напрасно, — сказала Незуко, и Танджиро почувствовал, как тепло её слов согревает его сердце. Жизнь продолжалась, и они должны были нести память о своих павших товарищах. В завершение они приблизились к могиле Оякаты-сама, его супруги и детей, и, не сговариваясь, дружно преклонили колени и склонили головы. В душе царила пустота, слова иссякли. Никто не мог сдержать слёз, даже Иноске плакал, как ребёнок, а Зеницу на этот раз промолчал и не стал докапываться до друга. Время, казалось, остановилось, поглощённое тяжестью скорби, царившей в их сердцах. Окружающая обстановка замерла, и ни один звук не нарушал этой священной тишины. Лишь ветер нежно колыхал цветы на могиле, словно шепча последние слова прощания ушедшим. Они вспоминали моменты, проведённые вместе, и в их памяти возникали образы их павших товарищей: их лица, их смех, битвы и трудности, которые они преодолевали. В этот миг каждый из них погружался в пучину собственных воспоминаний, ища утешения в том, что некогда объединяло их. Сердце Незуко сжалось так сильно, что ей стало трудно дышать. Никто не произнёс ни слова, но в их молчании слышалась глубокая общая печаль. В этот момент слова теряли всякий смысл, и каждый понимал, что никакие фразы не могут вернуть ушедших. Настал час прощания, и они поднялись с колен, тихо опустив руки на то место, где покоились их товарищи. В их глазах читалась твёрдая решимость продолжать борьбу за своих друзей, за то будущее, которое они оставили позади. Сложив руки в знак почтения, они покинули это святилище, но память об Оякате-сама и остальных навсегда останется в их сердцах. В этот день они решили не возвращаться домой, а провести ночь в поместье Бабочки, чтобы навестить Аой, Канао и других девушек. Когда они подошли к поместью, уже начинало смеркаться. Чем ближе они подходили к особняку, тем больше Иноске проявлял беспокойство и вёл себя необычно. Увидев поляну, усыпанную полевыми цветами, он внезапно сорвался с места и в мгновение ока собрал ароматную охапку цветов. Вернувшись, он проигнорировал вопросительные взгляды Танджиро и восклицания Зеницу и вручил половину букета Незуко, а другую половину оставил себе. Незуко лукаво улыбнулась, ибо ей было известно, кому предназначалась оставшаяся часть. Иноске был безнадёжно влюблён в Аой, но никак не решался признаться ей в своих чувствах. Казалось бы, такой сильный и отважный парень, как он, который не боялся никаких опасностей и первым бросался в бой, робел перед девушкой, как ребёнок, и ничего не мог с собой поделать. Незуко знала, что Аой тоже неравнодушна к Иноске, и порой ей казалось, что она устанет ждать и сама сделает ему предложение. Однажды, созерцая игривое взаимодействие между Иноске и Аой, Незуко приняла решение действовать. Она заметила, как в глазах Иноске отражалась смесь тревоги и нежности, когда Аой случайно касалась его руки, смеясь над его шутками. — Сделай шаг вперёд, — шептала она ему, когда они остались наедине. — Аой ждёт. Он вздохнул, сжимая кулаки, и в этот миг Незуко осознала: истинная храбрость не всегда проявляется в битве. Иногда она заключается в том, чтобы открыть своё сердце, невзирая на страх. Смущение Иноске сможет преодолеть, если он только наберётся решимости и осмелится шагнуть в неизвестное. Когда они уже подошли к самому дому, Иноске неожиданно снял с головы кабанью голову. Он нервно провёл рукой по взъерошенным волосам, и на его красивом лице промелькнуло недовольство. Затем, снова надев маску, он направился к двери. Незуко, стараясь скрыть беззвучный смех, отвернулась. — Да что с тобой сегодня? — спросил наконец Зеницу. — Цыц, Моницу! — рявкнул Иноске. — Да чтоб тебя, кабан! — Что ты сказал, сопля? — Да заткнитесь вы оба! — не выдержал Танджиро. Так, переругиваясь, они приблизились к поместью, где их уже поджидали Аой и остальные девочки. При виде Аой Иноске смутился, всучил ей букет и невнятно пробормотал что-то о том, что нарвал слишком много цветов, а у Незуко не было рук, чтобы их унести. На мгновение его лицо залилось ярким румянцем, и он поспешно отвернулся, чтобы скрыть своё смущение. Остальные девочки переглянулись и, склонившись вперёд, с любопытством наблюдали за происходящим. Зеницу закатил глаза, как будто говоря: «Он безнадёжен». Аой снисходительно улыбнулась, но приняла букет, и по её глазам Незуко поняла, что она очень рада. Вечер прошёл в атмосфере искреннего веселья и радости. Все много смеялись, шутили, и было так хорошо, что они ещё долго не могли расстаться. Незуко в этот вечер впервые за долгое время ощутила истинное счастье. Она была настолько счастлива, что чуть не мурлыкала от удовольствия, проводя время с близкими друзьями. Впервые за всё время она ни разу не вспомнила о Санеми… Вечер продолжался, наполненный светом и теплом. Смеялись, обменивались историями, порой заведомо нелепыми, что только добавляло веселья. Аромат свежезаваренного чая и легких закусок наполнял комнату, создавая атмосферу уюта. Незуко чувствовала, как тревоги медленно исчезают, уступая место лёгкости и радости общения. Под звуки задорных шуток и дружеских пересудов, она заметила, как свет ламп освещает лица друзей, придавая каждому из них особый блеск. Тёплая дружба, как мягкий плед, укрывала их от одиночества и печали. Она смеялась, покусывая рисовый пирожок, и неожиданно поймала себя на мысли, что такой вечер она хотела бы повторять снова и снова. Фиолетовые волны заката отразились в окнах, но они не спешили расставаться. Каждое мгновение, наполненное счастьем, словно выбивалось из привычного ритма жизни. Незуко обняла своих друзей, чувствуя, как радость проникает в самые глубины её сердца. В тот момент, она осознала, что настоящая сила заключается в том, чтобы не забывать о тех, кто рядом, и беречь эти драгоценные моменты как самый ценный дар. Глубокой ночью, когда все уже давно разошлись, Танджиро и Канао вышли во двор, чтобы перед сном насладиться свежим воздухом. Незуко слышала, как Танджиро говорил ей всякие милые глупости, и она тихо смеялась в ответ. Незуко была счастлива, ведь Танджиро был влюблён, и его чувства были взаимны. После всего, через что он прошёл, он как никто другой заслуживал обрести простую и счастливую жизнь. Ночь окутала их, словно мягким одеялом, сотканным из звёздного света, и лунный свет играл на их лицах, словно художник, раскрашивающий их мечты. Танджиро, прислонившись к холодной стене, тихо рассказывал Канао о своих детских воспоминаниях. Он говорил о том, как впервые поймал рыбу в реке и как смех его семьи разносился над непрекращающимся звоном воды. Каждое его слово звучало как мелодия, и Канао жадно ловила каждую ноту, наполнявшую её сердце теплом. Незуко, скрывшись в тени, с улыбкой наблюдала за братом. Её глаза светились нежностью и гордостью, ибо она гордилась тем, что рядом с Танджиро всегда можно было найти свет даже в самые мрачные моменты. И эти мгновения, полные смеха и радости, были их оазисом. Танджиро, блуждая между воспоминаниями и реальностью, продолжал говорить, и в этот миг казалось, что мир вокруг них исчез. Они были лишь двумя душами, искренне привязанными друг к другу, готовыми вместе встретить любые испытания. Незуко испустила вздох. Завтра им предстояло вернуться домой, и они не могли позволить себе задержаться в поместье, ведь через два дня ей, Танджиро и Гию-сану предстояло отправиться в столицу. Необходимо было собрать и подготовить вещи к поездке.***
В столицу они отправились на встречу с Юширо. Ещё только когда Незуко узнала от Санеми о том, чем грозит метка, она спустя несколько дней устроила брату разнос. Они впервые серьёзно поссорились, и Незуко целую неделю не разговаривала с ним. Затем, разумеется, она простила Танджиро, и они вместе отправились в поместье Убуяшики. Там, вместе с Кирией-сама, они тщательно изучили все записи о метках, но не обнаружили ничего обнадёживающего. Все истребители, на ком проявлялась метка, всегда умирали к двадцати пяти годам, но Незуко не собиралась сдаваться. Развернув бурную деятельность, она связалась с Юширо и долго переписывалась с ним на эту тему. В конечном итоге Незуко осознала, что пассивное ожидание не приведёт к желаемому результату. Она понимала, что метка — это не только её личная борьба, но и борьба за судьбы всех, кто когда-либо был отмечен этим проклятием. Каждое утро она просыпалась с новыми идеями и планами. Танджиро всё ещё был насторожен, но постепенно его сдержанность сменилась осторожной поддержкой. Вместе они начали изучать древние тексты, в которых упоминалась метка, пытаясь найти в них ключи к разгадке. Юширо, умудрённый жизненным опытом, стал незаменимым союзником в этом начинании. С каждым новым сообщением от него надежды Незуко крепли, а мысли о том, как спасти дорогих ей людей, становились менее мрачными. Это было время смелых экспериментов и решительных действий, и Незуко стремилась действовать, пока не стало слишком поздно. Наконец, Юширо сообщил о своём намерении предпринять ещё одну попытку. Однако для этого ему потребуется кровь того, кто проявил метку, причём желательно, чтобы она была различной. Кровь, которую он ранее взял у Санеми и Гию, уже иссякла. В связи с этим было решено, что Танджиро и Гию-сан отправятся в путь, и после непродолжительных обсуждений она настояла на том, чтобы присоединиться к ним. Зеницу и Иноске останутся, чтобы присматривать за домом. И вот, по прошествии двух дней, она впервые лицезрела столицу. И была обескуражена. Шум и суета большого города вызвали у неё чувство растерянности и неприязни. Конечно, она уже бывала здесь с братом, но тогда она была демоном и почти ничего не запомнила, кроме сражения с приспешниками Мудзана в доме Юширо и Тамаё. Незуко погрустнела, ведь та замечательная женщина тогда ещё была жива. Незуко стояла на углу улицы, словно находясь в эпицентре людского водоворота, который не иссякал ни на мгновение. Высокие здания, подобно стражам времени, нависали над ней, заслоняя солнечный свет и создавая атмосферу гнетущего уныния. В воздухе витали ароматы жареного мяса и свежей выпечки, но даже эти запахи не могли пробудить в ней ни искры радости. Голоса, смех и крики торговцев сливались в какофонию, которая лишь усиливала её смятение. Эта столица, исполненная жизни и красок, представлялась ей абсолютно чуждой. Воспоминания о битвах и борьбе с Мудзаном внезапно всплыли в её сознании, и сердце её наполнилось тяжестью утраты. Незуко отступила назад, как будто прикоснувшись к собственным страхам, и, закрыв глаза, попыталась обрести спокойствие среди хаоса. Ей предстояло заново открыть себя в этом незнакомом, стремительном мире, где каждый день мог стать для неё испытанием. В настоящий момент она и Гию-сан пребывали на самой границе Квартала Красных Фонарей. Танджиро задумал перед встречей с Юширо посетить дом, в котором он некогда какое-то время жил, когда они с Узуем-саном, Зеницу и Иноске выполняли здесь миссию. Накупив подарков, Танджиро попросил подождать его здесь. Он не хотел, чтобы Незуко оказалась в центре этого распущенного квартала, где толпами сновали одни мужчины. Однако даже здесь, на самой окраине этого района, было слишком шумно и людно, и у Незуко начала кружиться голова. Она прислонилась к холодному камню стены, пытаясь абстрагироваться от шума и гама, доносившегося отовсюду. В этом калейдоскопе запахов еды и алкоголя её тело невольно напряглось, а сердце забилось быстрее. Гию, стоявший рядом, словно ощущал её внутреннее смятение. Он смотрел на неё с беспокойством, пытаясь поймать её взгляд, чтобы передать ей свою уверенность. Незуко, прижав руки к ушам, пыталась заглушить знойные крики и смех, доносившиеся из распахнутых окон. Гию наблюдал, как Незуко, казалось, теряет опору под ногами. Она выглядела хрупкой, словно бабочка, угодившая в вихрь неумолимо надвигающегося вечера. Людской поток всё так же проносился мимо них, пока его размеренное течение не всколыхнул звук распахнутой двери. В следующее мгновение из дверного проёма выскочил мальчишка лет восьми с онигири в руках и несущимся вслед ему зычным голосом: — Эй, щенок! А ну вернись! Ты не заплатил! — показавшийся на пороге дородный мужчина попытался схватить воришку, но тот оказался проворнее. Не разбирая дороги, парень кинулся под ноги прохожих и залавировал между мужскими ногами, пока не оказался рядом с Гию, который ловко ухватил мальца за шиворот ветхого хаори. — Ах ты!.. — подскочивший к ним мужчина затряс в воздухе кулаками и осыпал мальчишку ругательствами, от которых Гию стало стыдно перед Незуко. Мальчуган, не придавая значения суровому облику взрослого, дерзко и вызывающе смотрел ему прямо в глаза, словно насмехаясь над его бурным негодованием. Гию, наблюдавший за этой сценой, ощутил, как защита, которую он стремился создать вокруг себя и Незуко, начала давать трещины. — Всё, хватит! — он резко вмешался, отталкивая мужчину в сторону. — Не смейте трогать его. Ребенок перестал трепыхаться и теперь диким зверёнышем смотрел на кулаки мужчины, прижав к груди украденные онигири. В его ореховых глазах не оказалось ни слез, ни раскаяния — только упрямая решимость бороться за добычу до конца. Чумазый и тощий волчонок. В животе Гию скрутился узел из нервов. Да что ж это такое! На кой черт он вообще вмешался? Это ведь не его дело! С чего он вдруг решил, что вправе судить, кто из этих двоих жертва? От того, что ему с детства твердили, что красть — это плохо? Только вот… Парень украл не золото, не сладости и не игрушки… Малец своровал онигири. А у кражи еды может быть лишь одна-единственная причина. Голод. — Ты всё равно не сможешь их съесть, — произнёс Гию, обращаясь к мальчишке и стараясь придать своему голосу уверенность, несмотря на внутреннюю борьбу. Он сделал шаг вперёд, ощущая, как напряжение в воздухе нарастает. Маленький вор всё ещё не отводил взгляда от мужчины-преследователя, совершенно не обращая внимания на Гию. В его глазах светилась такая ярость, словно он был готов вцепиться в него зубами, подобно яростному хищнику, готовому напасть на свою жертву. — Зачем ты это сделал? — вновь обратился к мальчику Гию. Слова прозвучали едва слышно, но в них уже читалась не только тревога, но и растерянность. Он был повинен в том, что стал свидетелем этой сцены, и, по сути, не имел права вмешиваться. Малец чуть приподнял хаори, обнажив взмокшую от жадного хватания руку с онигири. Гию ощутил дрожь, вспоминая собственное голодное детство, когда голод был не просто выдумкой, а реальностью. В его душе что-то щелкнуло, и он наконец осознал, что вместо того, чтобы осуждать, ему следует протянуть руку помощи. В этом мире нет места для беспощадного судейства, особенно когда на кону стоит жизнь маленького человека. Рука невольно разжалась, и воришка почти мгновенно исчез среди прохожих. — Зачем ты его отпустил, гнида?! — заорал мужчина на Гию и уже поднял кулак для удара, но вовремя осадил себя, видимо, здраво рассудив, что в ответ ему может прилететь такая оплеуха, что мозги потом по дороге не соберёшь. Гию, сохраняя видимую невозмутимость, спокойно встретил взгляд своего разъярённого оппонента. Его синие глаза, излучавшие внутреннее спокойствие, вызывали лишь раздражение у собеседника. — Я поступил так, как должен был, — тихо произнёс он, словно это не имело особого значения. — Каждый человек имеет право выбирать свой путь, даже если он кажется кому-то глупым. И я заплачу за онигири, — со злостью то ли на себя, то ли на мальчишку с мужчиной добавил Гию и полез в карман за монетами. Он не глядя сунул мужчине деньги и отвернулся. Вокруг по-прежнему текла река из серых силуэтов… но Незуко рядом не оказалось. Чёрт! Напрасно Гию крутился из стороны в сторону, пытаясь разглядеть её синее хаори в безликой массе незнакомцев. Девушка будто испарилась. — Незуко! — заорал он на всю улицу, похолодев от страха. Упустил. Не уберёг. Твою ж мать!
