Когда я говорю 一 беги

28 ноября — 29 ноября 2015 года (понедельник — вторник)

      Он помнил тепло её губ. Помнил, как ярко ощущалась каждая трещинка, покрывавшая их. Помнил, как она слабо прошептала: «Ты пришёл», — будто сомневалась в том, что видела. Возможно, именно так и было. Но он знал, что пришёл бы за ней в любом случае. Потому что любил, ценил и понимал то, что не отпустил бы просто так, не сделав даже попытки спасти.        Николас лежал без сна. Он смотрел в окно, наблюдая за тем, как день постепенно сменялся ночью, а следом и утром, и не знал, что происходило вокруг. В доме стояла тишина, снаружи то же самое. Лишь изредка где-то щебетали птицы или хрустел снег. В остальном же, казалось, словно всё застыло, перестало существовать. И только он один продолжал дышать и двигаться.        Три дня назад они ворвались в «Логово» и разобрались с дикарями, которые прежде жили здесь. Жестоко и бесчеловечно. Так, как получилось, иначе потерь с их стороны было бы не миновать. Николасу казалось, что в тот день им пришлось пойти по головам, чтобы остаться в живых. Поступить по-другому они не могли.        Их мир уже давно перестал быть идеальным. Блоскартер считался «золотым» городом. В нём проживали поистине богатые люди, которые не считались ни с кем, кроме себе подобных. Они руководили чужими жизнями как самые настоящие кукловоды. Мужчины и женщины, одетые в дорогие костюмы, восседали в высотках, пили вино и заедали его изысканными закусками, пока другие жители города собирали крошки в мусорных баках и на свалках в надежде на то, что так им удастся прокормить свои большие семьи.        Николасу приходилось сталкиваться с этим самому. Родившись в семье полковника армии, он не испытывал недостатка чего-либо. Однако не раз на улице ему попадались бездомные, вымаливающие хотя бы немного денег на свежую еду. После смерти родителей жизнь повернулась к Николасу другой стороной, но она не была ему незнакомой. Теперь не раз встречались дети в изношенной одежде, слишком большой и мешковатой для худого тела. Он и сам носил такую, пока Мишель и Сантес не появились на пороге детского дома с намерением усыновить его и Блейка.         Он пытался заставить себя вспомнить хотя бы черты лица отца или матери, но мозг отказывался, подкидывая лишь размытые фигуры, от которых Николас чувствовал только холод. Когда-то в детстве ему хотелось быть похожим на отца. Быть таким же сильным и храбрым, чтобы руководить большим количеством людей и делать добро, защищая других. Сейчас же Николас понимал, что никогда бы не оправдал тех ожиданий, которые на него возлагал отец. Сантес, конечно, называл его хорошим лидером, но он сам никогда этого не чувствовал.        Николас тяжело выдохнул и поднялся с кровати. Нужно проветриться, пока разум окончательно не поглотил его. Он лениво потянулся, разминая затёкшее тело, и оглянулся в поисках шубы. Накануне вечером они нашли ещё один ящик с похожими, и это было к лучшему. Зима наконец вступила в законные владения, поэтому никого не жалела. Осмотр лагеря дал чёткий ответ на их вопросы: остаться здесь, чтобы переждать холода, будет самым лучшим решением. Они ещё не обсуждали этого, но Николас уже знал исход. Поэтому он не забивал голову лишними мыслями, вместо этого набросив тяжёлую шубу и выйдя из дома.        Свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. Мороз защипал щёки и нос, из-за чего появилось желание спрятаться в воротник. Но Николас не сделал этого. Он открыл глаза и посмотрел на небо, которое сегодня выглядело поразительно голубым. Местами на нём встречались редкие облака, медленно проплывающие мимо. Николасу хотелось на парочку секунд притвориться таким же лёгким, лишь бы перестать ощущать тяжесть собственного тела.        — Проснулся, наконец.        Николас усмехнулся и повернулся. Блейк и Руди сидели прямо на ступеньках соседнего дома, не боясь мороза. Одетые в такие же массивные шубы они напоминали детей, стащивших одежду у отцов. Их лица покрылись здоровым румянцем на щеках и носах, если в их ситуации что-то возможно назвать таковым. На них не было пятен крови и размазанной грязи, как было до этого. Абсолютно чистые и свежие, словно никакого ужаса за стенами «Логова» никогда с ними не происходило. Николасу такой вид нравился куда больше.        — Рад видеть, что вы в порядке.        Николас чувствовал, как на губах появилась слабая улыбка. Он неспешно шагал к товарищам и чувствовал, как сильно билось сердце в груди. Оно зажигало нечто внутри. Нечто, похожее на надежду, которая прежде оказалась забытой, готовой погаснуть окончательно. Но теперь она вновь пылала, собираясь сражаться до конца.        Возможно, белая полоса всё-таки наступила. Бежать никуда не нужно. Они могли бы остановиться в этом лагере на какое-то время. Здесь было практически всё необходимое для жизни. Рядом простирались многочисленные леса, пригодные для охоты. Николас предполагал, что животные в этой местности не подверглись заражению. Это играло им лишь на руку. Может быть, им даже стоило осесть в лагере и начать жизнь с самого начала. Иногда ему хотелось, чтобы каждый день был листом календаря. Оторвал один, а за ним другой. Свежий и яркий. Готовый к тому, чтобы быть прожитым.        — А ты, видимо, нет. Выглядишь как сумасшедший с этой улыбочкой, — отозвался Руди. Он откинулся на руки и подставил лицо под лучи солнца.        — Не я здесь пытаюсь отморозить задницу.        Руди на замечание никак не отреагировал, как и Блейк. Они сидели и наслаждались солнцем — столь редким, но желанным гостем. Николас мог понять их. Находясь под этими яркими лучами, дышать становилось проще, будто они забирали всё плохое и оставляли только тепло и свет.        — Пока ты приходил в себя, Сантес благословил нового бойца, — хихикнул Руди, приоткрыв один глаз. — Она отважно воевала с болезнью, помогала Алану ухаживать за Мишель…       — А теперь свалилась сама, — прервал его Джексон, вышедший из дома. Он, в отличие от своих товарищей, одет был только в тёплый свитер. — Поэтому сходи, проверь её.         Николас кивнул и тут же направился к маленькому домику, который находился ближе всего к центральному. Он не видел Элисон с того самого дня, именуемого перестрелкой между членами отряда. До него лишь доходили обрывки фраз Алана и Сантеса об упрямстве и стойкости девчонки, которая из раза в раз поражала каждого. Николас и сам не знал, откуда у Элисон столько сил на борьбу.        Он быстро шагал к крыльцу, прокручивая в голове любой возможный диалог, который мог бы начать.        Ему не хотелось избегать её. Николас не был тем человеком, который бы поступил так. Однако мысль о том, что Элисон не хотела его, поражала с невероятной силой, желающей поглотить любой свет, вспыхивающий в сердце. Он не привык беспричинно накручивать себя, считая это занятие глупым, и старался пресекать подобное на корню. Тем не менее в сложившейся ситуации Николас не знал, что делать.        Не давало покоя то, что он мог каким-то образом заставить её принять решение, которого она не хотела. Николас уважал Элисон, желая подарить ей лишь любовь и заботу, но неприятное осознание практически вынуждало его хотеть убежать. Это было бы нечестно по отношению к ней, поэтому он продолжал идти, тихо поднимаясь по ступенькам крыльца.        В доме было темно. Видимо, кто-то закрыл окна плотной тканью, чтобы солнечный свет не бил по глазам. В центре главной комнаты стоял старенький стол, на котором, едва освещая помещение, пристроилась небольшая свеча. Её рыжий огонь казался слишком опасным, собиравшимся съесть этот мелкий дом в считанные секунды, дай ему кто-нибудь такую возможность.        На стене возле двери на массивных гвоздях висели шубы. Туда же Николас повесил и свою. Он старался двигаться так тихо, как мог, чтобы не потревожить случайно чей-либо чуткий сон. Однако долго незамеченным оставаться было невозможно.        — Пришёл, — тихо раздалось за спиной, и сердце его, глупое и нежное, упало к ногам от слабого и хриплого голоса.        Николас развернулся. Элисон стояла возле входа в комнату, облокотившись на косяк. В свободной руке она держала нож, всегда готовая к нападению. Не сложно было догадаться о том, что встреча с дикарями так или иначе оставила свой след на ней. И Николасу в который раз захотелось вернуть каждого ублюдка, прикоснувшегося к Элисон, чтобы снова убить. Но он знал, что этим никак ей не поможет.        — Ты можешь злиться на меня, — также тихо произнёс он, не сводя с неё глаз.        Николас боялся того, что она исчезнет. Теперь уже короткие волосы оказались в беспорядке, завязанные в неряшливый пучок. Тут и там торчали русые пряди, норовя залезть в глаза, но они не беспокоили её. Элисон смотрела прямо на него своими покрасневшими глазами, и он понимал, насколько сильно облажался. Оставил её в полном одиночестве, когда она нуждалась в нём больше всего. И ему вдруг захотелось выйти на улицу, чтобы сжечь себя в той же яме, в которой они сжигали трупы.        — Знал бы ты, как сильно я сейчас хочу ударить тебя.        Элисон сказала это так громко и ясно, что его колени дрогнули. Николас почувствовал себя таким виноватым и беспомощным, словно её слова заставили его открыть глаза и внимательно осмотреться.        — Бей, — ответил он, позволив делать всё, что душе угодно.        И Элисон двинулась с места. Её походка была неуверенной, слабой, словно она вот-вот упадёт в обморок, но глаза горели. Ярко и жарко, практически сравнимо с солнцем на улице. Он видел в ней борьбу. Собственную ощущал в груди и голове. Разум и сердце не могли прийти к единому решению, заставляя их сходить с ума от коктейля чувств, нахлынувших на них.        Элисон остановилась, занесла руку для удара точно так, как он учил. Но опустить не смогла. Её кулак дрожал: то ли из-за того, что она сдерживала себя, то ли из-за чего-то другого, скрытого за плотной стеной. Николас понимал, что действовать необходимо ему. Поэтому он, смотря точно в её глаза, упал на колени, не придумав ничего лучше. Сердце сжалось от одного вида слёз, собиравшихся в уголках. Ему никогда не хотелось быть причиной чужих страданий, однако судьба всё решила за него. Снова. Николас не собирался отступать. Он не мог уйти отсюда, не получив её прощения.        — Я виноват. — Признание звучало измученно, но настолько уверенно, что сомнений в его истинности не возникало. — Мне не следовало оставлять тебя. Но… я так боялся того, что мог совершить ошибку…        — Замолчи, — прошептала Элисон, шмыгая носом. Она собиралась уйти, но он нежно обнял её ноги, не дав сдвинуться с места.        — Я не хотел принуждать тебя. Ты… была не в себе, и я не знал, осознаешь ли ты реальность. Я мог бы сделать всё, что угодно, не отвечая, но сделал то, что есть. Воспользовался…        — Заткнись, — ещё тише произнесла она, вцепившись пальцами в тёмные волосы, сильно сжав. Николас не собирался просить её отпустить. Не сейчас, когда она наконец дала волю эмоциям. — Я хотела этого. Потому что была счастлива. Потому что ты пришёл за мной. А потом бросил, как ненужную вещь.        Слова, как кинжал, поразили его сердце, оставив истекать кровью. Он сильнее прижался к ней, не желая отпускать. С губ сорвалось извинение, за ним одно, потом ещё и ещё. Ему хотелось загладить вину, залечить рану, оставленную чужими руками, заклеить пластырем и спрятать, лишь бы больше никто не притронулся к ней.        — Я облажался.       Николас редко так говорил. В большинстве случаев он был уверен во всём, что делал. Однако сейчас, стоя на коленях перед Элисон, для него стало очевидно — это первый и последний раз, когда он допускал подобное.        Николас поднялся на ноги, взял её руки в свои и прижал к себе, желая забрать всю боль, хранившуюся в ней. Она прижалась к нему, крепко обхватив руками, и опустила голову на плечо.        — Не уходи, — прошептала она ему в шею, стараясь успокоиться.        — Не буду.        Поднять Элисон на руки не составило труда. Он бережно держал её, медленно продвигаясь к спальне. Чтобы ни случилось в этом чёртовом мире сегодня или завтра, а может быть, через неделю, Николас никогда больше не собирался отпускать её руки из своей.