Топ-донатер

Предупреждение, грозным голосом произнесенное, встреченное с тревогой и тоской, остается зависшим в воздухе призрачным образом, медленно — ужасно медленно — рассеивающимся в молочном тумане. Баланс его банковского счета остается неизменно огромным, но никаких уведомлений о возврате средств никто не присылает ни через день, ни через неделю, ни через месяц. И позорной плашки «вы добавлены в черный список пользователя с ником…» он тоже не видит. Ни через день, ни через неделю, ни через... Пошел второй месяц, как он каждый вечер проводит в компании своего навороченного смартфона, напряженно пялясь в экран, заблаговременно понизив уровень громкости до самого минимума. Глупые первогодки шепчутся за спиной о том, что у надоедливого учителя наконец-то появился возлюбленный, которого теперь он может бесконечно донимать и раздражать своим присутствием. Молодняк курсом постарше сплетничает о том, что частенько видят белобрысого идиота в ночном клубе неподалеку, вусмерть пьяного и пристающего ко всем миловидным танцовщицам. Даже Яга проявил невиданную доселе чуткость и отзывчивость и теперь не тревожит его своими сообщениями поздними вечерами. Они все твердо убеждены в том, что в жизни раздражающе всесильного и неподражаемого учителя произошли серьезные изменения, и сквозь стиснутые зубы цедят неискренние слова радости и восхищения. Но как же сильно они ошибаются. Сатору забавляет мысль, что долгие вечера, проведенные в своей общажной комнате со слепящим глаза экраном телефона в руках, видятся другим самым обычным человеческим досугом, которым они и сами частенько занимаются. Свидания в ресторане, дружеские походы в кино, расслабляющие вечера в ночном клубе или полуночное караоке — все, что угодно, но только не одинокое сидение в четырех стенах своей маленькой комнатки. И пусть так все и будет. Пускай все они находятся в сладком неведении, пусть видят в других его величественную фигуру, пусть сплетничают и судачат о его любовных похождениях, случайными свидетелями которых они стали. Лучше так, чем знать правду. Позорную, горькую, смердящую правду. Правду, в которой Годжо Сатору уже второй месяц неотрывно следит за своим другом с аккаунта, который больше подходит маленькой, глупой школьнице. Но какие же они… два сапога одной истоптанной пары. Гето знает, чей пристальный взор направлен на него. Он чувствует чужое присутствие, даже находясь на другом конце города. Ловит на себе пристальный, гипнотический взгляд аквамариновых глаз, и ничего с этим не делает. Только улыбается чуть скромнее и смеется чуть тише. Но все же продолжает это делать, намеренно оставляя крючки и маркеры для… него? «Твои волосы выглядят просто потрясно. Какой маркой шампуня ты пользуешься?» Взгляд Сугуру выхватывает сообщение, которое спустя пару секунд уже оказывается вытесненным за границу экрана другими такими же глупыми сообщениями, но все равно не может сдержать улыбки. «Сегодня изгнал какое-то зловонное создание, изрыгающее из себя зеленый гной. Думаю, оно понравилось бы тебе на вкус» В чуть прищуренных глазах сверкают озорные огоньки, хотя вид в целом Гето старается сохранить осуждающий и немного разочарованный. «Засыпать под твой монотонный бубнеж — сплошное удовольствие» Сугуру редко отвечает на комментарии. На комментарии Сатору не отвечает и подавно. Каждый раз, когда он видит окрашенное в кислотный розовый цвет сообщение, его сердце в тревоге замирает, пропускает пару ударов, чтобы потом ускорить свой ход, забиться часто-часто, отбойным молоточком затарабанить в мозгу. Он оправдывается перед собой страхом того, что Сатору может попытаться о чем-то его предупредить, и тем самым выдать себя. Но все сообщения Сильнейшего привычно глупы и до безумия смешны. «Сегодня нашел камень, похожий на твое надменное лицо. Оставил его на прикроватной тумбочке, чтобы лик божественный всегда провожал меня в ночи и встречал поутру» Какой же он идиот. Забавный идиот. Ужасно богатый идиот. Рейтинг топ-донатеров утратил свой смысл ровно в тот момент, когда на трансляции появился новый пользователь с ником «Моти-тян». Средств, поступивших от него, хватало на покрытие основных потребностей маленького религиозного объединения, на бесконечные хотелки юных модниц, и еще больше половины оставалось. Его одного было бы вполне достаточно, чтобы суметь остаться на плаву в это неспокойное время. Но тревога в сердцах людей рождает стремление обратиться к источнику мира и покоя на земле, и на трансляции стало приходить слишком много людей. И это несло с собой определенные последствия. Не все готовы мириться с невозможностью прикоснуться к чему-то священному и сакральному. Кто-то обязательно вознамерится нарушить строгое правило «не сотвори себе кумира», пожелав прикоснуться своими грязными, мерзкими руками к чистой, пахнущей благовониями, коже мудрейшего и светлейшего на земле. Слова Годжо оказались пророческими, и Гето чувствовал, как его боготворят, как его желают. Мириться с этим фактом оказалось невероятно сложно. Одним поздним, дождливым вечером, едва расправившись с очередным сошедшим с ума фанатиком, что попытался незаметно пробраться в его храм, он решает выпустить пар и отправиться в самую далекую от шумного города забегаловку, где наливают весьма посредственное пойло. Хозяином этого места и по совместительству барменом был отошедший от дел шаман, который оказался слишком жадным до денег и поэтому спокойно закрывал глаза на присутствие в своем помещении столь сомнительной личности. Гето был ему за это благодарен и благодарность свою выражал в неплохих чаевых. Отличный симбиоз жадности и жестокости. И опрокинув в себя третью стопку жгучей жидкости, он наконец-то чувствует приятную легкость в теле, и мрачные мысли в его голове становятся невесомыми комочками сахарной ваты. Но этого все равно оказывается катастрофически мало, потому что руки все еще скованы мелкой дрожью, и смытая с них кровь все равно будто въелась в поры и пахнет-пахнет-пахнет. Он весь насквозь пропах вонью обезьян, смешанной с металлическим запахом. И сколько ни пытайся оттереть ее — не получится. Приходится прятать этот тошнотворный запах за горькими благовониями и дорогим парфюмом, но он все равно тонким шлейфом следует за его фигурой, словно тень. Случайно пролитый алкоголь на одежду резко ударяет в нос парами ядовитого спирта, жжет глаза. И он сквозь узкие щелочки век пытается прочитать сообщение, появившееся на экране телефона. «Покупка второго помещения одобрена, господин Гето. На какую дату назначить подписание документов?» Исполнительная Манами не обязана выполнять свои обязанности круглосуточно, но все равно продолжает это делать. Гето и ей за это благодарен и благодарность эту выражает в неплохой премии. А еще он будет благодарен продавцу столь желаемого помещения, которое его небольшое религиозное объединение планирует использовать как секретное убежище, и благодарность эту он выразит в неплохих отступных. Он так щедро сорит деньгами направо и налево, потому что они достаются ему легко. Потому что они почти все поступили от одного надоедливого идиота. Неплохо было бы и его поблагодарить… Наверное. От выпитого алкоголя его задеревеневшие пальцы плохо подчиняются приказам, но все же действуют в разы быстрее, чем его собственный мозг, набирая короткое сообщение, состоящее лишь из адреса и лаконичного «я здесь». И проходит меньше пяти минут, как на пороге небольшого помещения появляется высокая, стройная фигура. Она так легко и уверенно движется в этом плотном дымном мареве, словно ледокол идя напрямик к своей цели. И добравшись до пункта назначения, она выжидающе замирает на месте. Белоснежный воротник дубленки сверкает горошинками холодного дождя, волосы искрятся благородным серебром. Он так спешил, что забыл взять с собой очки, и теперь недовольно хмурился, часто-часто смаргивая жгучую поволоку с красивых глаз. — Как мило, ты примчался по первому моему зову, — пьяно мурчит Сугуру, кулаком подпирая порозовевшую щеку. — Старые привычки никуда не деваются, — обворожительно улыбается Сатору и с противным скрипом отодвигает стул, чтобы в следующую секунду расположиться на нем. — И как мило, что ты сохранил мой номер телефона. — Манами дала мне его, — откровенно врет Сугуру и делает вид, что не замечает закатившихся глаз вместо ответа. Руки совсем перестают его слушаться, когда он предпринимает очередную попытку налить себе еще одну порцию чистого, ничем не разбавленного алкоголя, и проливает содержимое мимо стакана. Смиренно ставит бутылку на место, ребром ладони смахивает образовавшуюся на столе лужу, а затем небрежно вытирает мокрую руку об себя. — Ты пьян, — говорит Сатору, поворачивая бутылку этикеткой к себе. Как будто он в этом что-то понимает. — И ты один. — Это выглядит проблемой твоих глазах? — игриво поднимает бровь Сугуру. — Определенно, — с улыбкой отвечают ему. И он просто кивает головой, принимая чужие слова. Возможно, так оно и есть, и его пьяный вид — самая настоящая проблема для других. — Что-то случилось? Зачем позвал? — Чтобы не быть пьяным в одиночестве, — неуместно каламбурит он, быстро понимает это и, чуть серьезнее, добавляет: — Очевидно же. Сатору придвигает ближе к себе почти пустую бутылку, спасая ее отвратительное на запах содержимое от участи оказаться мокрой лужей на полу. Сугуру немигающим взглядом следит за каждым его действием и, что-то для себя решив, снова коротко кивает головой. — Я же не пью. Думал, ты помнишь. — Помню, поэтому и… — он запинается, утратив нить рассуждения, и смиренно выдыхает, плавно ведет плечами. — Прости, неделя выдалась не самой удачной. — Мало пожертвований поступило? — с напускной вежливостью спрашивает Сатору. Кокетливо ставит локти на стол, голову кладет на переплетенные пальцы. В его ярких, слепящих своим неземным блеском, глазах столько озорства и задора, что от этого начинает немного мутить. И Сугуру в ответ угрюмо опускает голову, совсем невесело зыркает на собеседника. — Достаточно, — сдержанно отвечает он и опрокидывает в себя оставшиеся на дне стакана капли пойла. Остатки алкоголя неприятно обжигают небо, и он морщится, съеживается, вздрагивает всем телом. А через несколько мгновений расслабляется, обмякает на жестком кресле, превращается в его мягкий и ужасно очаровательный чехол. Сатору зачарованно наблюдает за этими метаморфозами, взглядом гипнотическим блуждает по фигуре напротив, подмечая все малейшие детали. И рассыпавшиеся по плечам темные пряди волос, от влаги превратившиеся в мягкие волны, причудливо закручивающиеся на самых кончиках, и подернутые томной дымкой глаза, из полуопущенных ресниц мерцающие драгоценным аметистом, и покрывшиеся пьяным румянцем щеки, и раскрасневшиеся губы, маняще раскрытые… Ему резко становится нестерпимо жарко, и он суетливо начинает сражаться со своей дубленкой за собственную жизнь. Высокий воротник свитера все равно душит его и неприятно колется, и он клянется всем богам, что еще пару минут нахождения в этом неприятном месте — и он полностью избавится от сковывающей его во всех смыслах одежды. Было бы забавно увидеть реакцию Сугуру на это его действие. Он наверняка жутко смутился бы. Хотя по его изучающему, пытливому взгляду сложно сказать, что будет именно такая реакция. Чувство стыда у пьяных людей, как правило, притупляется, выпуская на свободу диаметрально противоположные качества. Досада, как воротник, давит на гортань, вызывая неприятное першение, и он недовольно кривит свои губы. Но о чем он сожалеет больше? Что ему до сих пор не довелось увидеть Гето в состоянии алкогольного опьянения? Или что сейчас они находятся в довольно многолюдном и шумном месте? — Ты такими темпами все свои сбережения оставишь на моем счету. Это заставляет меня чувствовать себя неловко, — голос Сугуру тоже претерпевает небольшие изменения, становясь таким тягучим, что в нем можно запросто увязнуть. И Сатору вязнет. Представляет себя маленьким, почти растаявшим кусочком льда в стакане, наполненном до краев элитным алкоголем. Красивое сочетание. И он, довольный таким сравнением, растягивает губы в обворожительной улыбке, приправленной щепоткой печальной ностальгии: — Забавно, ты и в юности извинялся за купленную мной банку газировки, и сейчас… — Прошу заметить, я не попросил у тебя прощения. Я сказал, что мне неловко. Годжо небрежно жмет плечами. — Для меня это одно и то же. — Как скажешь, — качает головой Гето и зачем-то переворачивает стакан вверх дном, пальцем задумчиво обводит по граненому краю. — И все же зачем? Сатору не в силах отвести взгляд от этого гипнотического движения, виток за витком все глубже проваливается в свое темное подсознание. Слова горькой правды собираются у него на языке, и он уверен, что это какая-то особая техника или он попал под действие редкого проклятия, и он не может солгать. Он говорит честно и искренне. — Старейшины хотят быть в курсе событий. Сугуру смеется раскатисто и очень громко. До проступивших в уголках глаз крохотных слезинок, до нервной икоты, до хрипоты. Он откидывается на спинку стула, исподлобья смотрит на человека напротив. Его дрожащие губы растягиваются в наисквернейшую улыбку, которую только можно придумать. Он ни на каплю пролитого алкоголя не верит своему собеседнику, о чем спешит ему сообщить: — Ни за что не поверю, что ты стал сотрудничать с этими тупыми стариками. Я приму любую ложь, любую безумную теорию заговора из твоих уст, но только не эту… мерзость. Кого ты пытаешься обмануть? Сатору нечего ответить на это. — Но если ты настаиваешь, — руками всплескивает в воздухе брюнет, — я охотно подыграю тебе. Сатору не знает, что ответить и на это. — Но твои действия опрометчивы, — задумчиво потирает острый подбородок собеседник, — и они могут нанести сокрушительный удар по доверию верхушки власти к твоей неподражаемой персоне. Он прекрасно все знал и понимал. И без глупых Проклинателей. Но понимать это самому и слышать это от человека, который все еще имеет большое значение в твоей жизни, — это разные вещи. И обида за насмешливый тон друга неприятным осадком выпадает в пустом желудке. Он опускает руки, сжимает их в кулаки, старается держаться изо всех сил. Потому что развалиться на куски в этой богом забытой забегаловке на глазах человека, который уже ни во что его не ставит, он хотел бы меньше всего на этом долбанном свете. И он аккуратно цедит слова сквозь стиснутые зубы, надеясь, что его даже так услышат. — У них нет ко мне доверия, — почти рычит он. — Никогда не было. И ты это прекрасно знаешь. Они только и ждут, когда я совершу ошибку, чтобы обвинить в пособничестве и накинуть на шею петлю. Теплая, влажная ладонь накрывает его, примерзшие друг к другу, пальцы. — Но ты же не станешь совершать эту ошибку? Верно?.. Сатору медлит с ответом. Тон, с которым произносит слова Сугуру, стал слишком серьезным даже для того, кто наутро проснется с головной болью и туманом вместо воспоминаний о прошлом вечере. Вспомнит ли он о том, что сам попросил Сатору прийти сюда? Вспомнит ли их разговор? Или все эти прекрасные мгновения останутся навсегда запертыми в этом подвальном помещении, растоптанные, перепачканные в пыли и пролитом алкоголе. Странное чувство сдавливает грудь. Годжо кажется, что он — и есть то самое мгновение, намеренно забытое на столе, а затем небрежно сброшенное на пол. Взгляд собирается на теплой ладони, на длинных пальцах, что мягко поглаживают бледную кожу. И он аккуратно высвобождает свою руку. — Я не настолько безумен, Сугуру. — Ставлю под сомнение это твое утверждение, — все так же серьезно произносит Гето. И быстрый взгляд аквамариновых глаз на секунду задерживается на лице собеседника, желая убедиться в своей теории. Гето выглядит абсолютно трезвым. Задумчиво потирая ладони друг о друга, он украдкой бросает взгляд в сторону, будто обдумывает вариант стремительного побега из этого неприятного диалога, который он же, между прочим, и начал. Но понимает, что так просто отделаться от Сильнейшего не получится, делает глубокий вдох и резко выдыхает. Словно готовится совершить прыжок в неизвестность. — Я убил человека. Говорит он. — Фанатика. Срывается на шепот он. Зажмуривает глаза, хмурит тонкие брови, качает головой. Сам не верит в то, что говорит. Молит небеса, чтобы этот разговор растворился в похмельной дымке с первыми лучами морозного солнца, вот только он сам забыл — Сатору не пьет. И Сатору никогда не забывает то, что говорит ему Сугуру. Дурацкая привычка. Которая никуда не делась. — Он пробрался в дом, и я едва ли успел его оттащить от комнаты девочек. Даже думать не хочу о том, что могло произойти, не окажись я рядом. Сатору слышит искреннее раскаяние в словах своего друга, а мозг начинает подкидывать различные варианты оправдания его действиям. Но он выбирает не приукрашать действительность, а сказать честно. Он тоже выбирает искреннее раскаяние. — Число желающих влезть в твою семью и стать ее частью будет расти день ото дня. — Это звучит так мерзко, — Сугуру обхватывает дрожащие плечи руками, горбится, вжимает шею. — Я хочу отмыться от этой грязи. Сатору в голосе друга слышит… своего друга. Юного, растерянного мальчишку, оказавшегося на распутье и не понимающего, что ему делать дальше. И он ждет совета от умудренного тяжелой жизнью товарища, что всегда придет на помощь и не оставит в одиночестве. Вот только товарищ этот, какая досада, и сам является глупым несмышленышем. Как было бы здорово переместиться на несколько лет назад и предотвратить случившуюся между ними катастрофу. Всесильный Годжо Сатору оказался далеко не всесильным. Жестокая ирония. Подушечкой указательного пальца он давит на край донышка стакана, заставляя его встать обратно. С плямкающим звуком и разбрызгивая в стороны темные капли, емкость оказывается на стороне Сильнейшего. С невозмутимым видом он переворачивает бутылку, выливая из нее остатки мерзкого на вид напитка. — Это твоя новая реальность, Сугуру, — говорит он, отставляя в сторону пустую бутылку. — Люди отвратительны в большинстве своем. Их не интересуют твои проповеди. Они мечтают об ином взаимодействии с тобой. — Да, я помню. Ты уже предупреждал меня. — И все же ты решил продолжить это дело… Он подносит стакан к губам, едва ли сдерживая в себе рвотный позыв. Пахнет пойло так же отвратительно, как и выглядит. Пары летучего спирта кружат голову, и взгляд шести глаз начинает соскальзывать с поверхности реальности. Он впервые за жизнь чувствует себя застигнутым врасплох, ослепленным, застывшим на пороге неизвестности. Алкоголь серной кислотой спускается в пустой желудок, разъедая все внутренности. И вместо них теперь образуется бесконечная пустота, так похожая на абсолют его магического мастерства. — Как и ты, — уязвленно шепчет Сугуру. Сатору шумно выталкивает носом воздух, небрежно взъерошивает сырые пряди на макушке. — Как и я, — шепчет в ответ он. Вечером следующего дня Яга назначает ему встречу со Старейшинами, и он едва ли успевает собрать себя к этому моменту. Даже от крохотного глотка алкоголя работа его выдающихся мозгов начала давать сбой, привычная циркуляция проклятой энергии в теле тоже напрочь сбилась, и он весь день, обессиленный и выбитый из колеи, провалялся в постели. Люди называют это состояние похмельем, и оно — самое мерзкое, что довелось на себе испытать Сильнейшему. Но хуже него выглядел только Сугуру, который и на трансляцию опоздал, и микрофон забыл включить, и постоянно выпадал из реальности, скучающим взглядом проходясь по строчкам похожих друг на друга сообщений. Сатору хватает с прикроватной тумбочки свои, ставшие новой любовью, очки в овальной оправе, окидывает взглядом комнату на предмет забытых вещей, мысленно приказывает выключателю погасить свет — это его излюбленное развлечение в последнее время — и закрывает за собой дверь. На ключ. Неспешно следуя по длинному коридору, он даже не рассчитывает в это время кого-то встретить, поэтому не заморачивается и не пытается шифроваться. Жмет на кнопку «отправить сообщение» и быстро строчит язвительный комментарий. «Выглядите неважно, ваше святейшество. Перепили божественных напитков накануне?» — Да, я не очень хорошо чувствую себя, — тихо смеется Сугуру в ответ и, желая скрыть неловкость, принимается разминать шею. — Кажется, подхватил от кого-то из прихожан простуду… — Так мы и поверили, — продолжает язвить Сатору. — Ты это кому? Хоть мозги Годжо и похожи сейчас на желе, реакция у него была все равно отменная. И он жмет на кнопку блокировки экрана, прячет телефон в глубоком кармане, прячет смешинки во рту, прячет искры за узкими линзами. — Сам с собой, — тараторит он. Сёко смотрит на него так, как обычно смотрит на глупых первогодок, которые в силу своей неопытности то пальцы оставят во рту у проклятия, то подставятся под абсолютно глупый удар, получив рассечение мягких тканей почти на все тело. — От одиночества головой тронулся? — скептицизмом сквозит ее голос. — Может мне стоит осмотреть тебя, Годжо? Вдруг ты представляешь опасность для общества? — Что значит «вдруг»? Окрашенные в оттенок свежей мертвечины губы сначала недоверчиво поджимаются, но затем робкая улыбка на них все же появляется. — Прости, — говорит она, так привычно накручивая длинную прядь на палец, — забыла, что ты у нас ходячая ядерная боеголовка. И все же я была бы не против увидеть тебя в своем кабинете. Сатору склоняет голову, желая взглянуть на подругу поверх непроницаемых линз очков. Глаза его полны озорства и кокетства. Еще чуть-чуть — и сверкающие блестки посыпятся на деревянный пол. И пара розовых сердечек точно только что ударилась о совершенно нечитаемое выражение на лице девушки. — Соскучилась? — не сдается блондин. — Конечно, — кивает головой Сёко. Она медленно выдыхает, и дыхание ее хранит противный запах сигарет. Она закрывает свои глаза, и тени от пушистых ресниц ложатся на темные следы ее жуткой бессонницы. — Я всегда скучаю по тебе, Годжо. Просто дай знать, когда сможешь заглянуть ко мне, хорошо? — Хорошо, — озадаченно бормочет Сатору и провожает взглядом фигуру, облаченную в строгий медицинский халат. Сёко никогда так не делала. Ей хватало своих личных проблем, и работы всегда было чуть больше, чем надо. Обычно она благодарна Годжо за то, что тот сам справляется со своими травмами и не бежит к ней по каждому малейшему поводу. И в ее роскошном подвальном кабинете, совмещенным с холодным моргом, появления Сильнейшего не ждали. Почти что никогда. Что же изменилось в этот раз? Сатору не верит словам подруги о том, что она хоть сколечко соскучилась по нему. Уж по кому-кому, а по заносчивому и без умолку болтающему Годжо она вообще не скучает. Они часто видятся в стенах колледжа, частенько выбираются вместе в город, зависают с Мэй Мэй и Утахимэ где-нибудь допоздна. Она определенно не испытывает чувство тоски по этой беловласой занозе. Она скучает по… — Годжо, не заставляй Старейшин ждать! — подобно раскатам грома звучит голос Яги позади. — Боитесь, что помрут? — с каменным лицом шутит Сатору, в пару широких шагов преодолевая расстояние между ним и директором. Яга недовольно ворчит, плотнее смыкает губы, раздувшимися ноздрями гоняет горячий воздух. Он, как ожившее явление шторма, вот-вот разразится шквалом ледяных капель и сверкающих во мраке молний. Но ожидаемого стихийного бедствия не случается. И он, практически перейдя на шепот, произносит: — Ты поаккуратнее с такими шуточками. — А то что? Прикажут казнить? Сатору вместо прощания бросает в сторону директора кривую ухмылку и без стука входит в помещение, куда никогда не стремился попасть. Зал Старейшин все такой же маленький, душный и давящий со всех сторон. Люди, в чьих руках находится безграничная власть, прячутся за бумажными ширмами от того, в чьих руках покоится безграничная сила. Эти белоснежные полотна толщиной в пару миллиметров выступают несокрушимой защитой, и они чувствуют себя великолепно за ними. Парадоксальность граничит с абсурдностью. Они стоят в шаге от того, чтобы оказаться погребенными под толщей трупов тех, кому взмахом своей руки указали направление на смерть. Они уверенно шагают по грани ответственности, что едва ли толще этого выбеленного полотна, на котором видны их уродливые силуэты. Они омерзительны настолько, что порожденные самым извращенным разумом проклятия по сравнению с ними — ангелы со светящимися нимбами. Если бы они не умели контролировать свою проклятую энергию, то человечество давно погибло бы от лап чудовищ, рожденных грязными мыслями брюзжащих стариков. Скверна, от которой они все так мечтают избавиться, маслянистыми сгустками течет из их сердец. Но они этого не замечают. Или не хотят замечать. Они окружают желанного гостя, но демонстративно делают вид, что не замечают его присутствия, обсуждая какие-то свои сугубо личные вопросы. — Осмелюсь предположить, что ему не совладать с этим наемником, — говорит скрипучий голос за одной из ширм по левую руку. Сатору поворачивает голову в сторону источника звука, демонстративно закатывает глаза и вздыхает так тяжело, что даже половицы под его ногами издают противный скрип. Он не планировал здесь задерживаться, но слова, случайно им услышанные, не были произнесены случайно. С этими кукловодами никогда и ничего не бывает случайно. Они хотели быть услышанными. И Годжо, желая удовлетворить донельзя раздутое эго стариков, дает понять им, что внемлет каждому их слову. Пусть порадуются на старости лет. — О чем ведете беседу, многоуважаемые? — фальшивая вежливость хлестко бьет по лакированной поверхности пола, издавая оглушающий щелчок. — Здравствуй, Годжо, — откликается человек с противоположной стороны от него. — Мы обсуждаем скорую гибель твоего беглого товарища. — Это вы про ко… — Гето Сугуру. Забыл? — доносится за его спиной. Подобно удару ножа. В ту самую спину. Лицо Сатору остается таким же безразличным даже в тот момент, когда иллюзорное лезвие ножа начинает проворачиваться, наживую сдирая мясо с ребер. — Его великолепное сообщество слишком быстро стало набирать популярность, и это не нравится другим представителям религиозных объединений. Кто-то из них нанял киллера, который должен справиться с Гето. Чужая рука резко выдергивает острое лезвие, чтобы нанести удар чуть ниже, чуть ближе к цепочке окаменевших позвонков. Новая вспышка боли не ощущается такой внезапной. Она вполне ожидаема. Жадные до чужих страданий старики будут изводить, мучить и заставлять снова и снова проживать травматический опыт, чтобы только насладиться чужой болью, чтобы блаженно закрыть глаза и облизнуть пересохшие губы, пробуя восхитительный вкус чужой трагедии. Но Годжо не даст им этого. Он лишает их возможности видеть свою собственную боль. И реальность рядом с ним предупредительно подрагивает, искажается. Сверкающие на свету пылинки ложатся на невидимый барьер, запуская цепочку едва заметных колец, расползающихся по гладкой поверхности. Это так похоже на чарующие круги на воде, которые появляются всякий раз, стоит только крохотной капельке коснуться темной глади и слиться с ней. Под толщей воды прячутся самые жуткие творения Создателя. Под непроницаемым барьером Бесконечности прячутся самые темные желания Сильнейшего. Но глупые старики не могут увидеть ни первого, ни второго. И продолжают самозабвенно совать руку в темную воду, превращая ее в лакомую приманку. — Гето растерял свой талант, безумие захватило его разум. Он не грезит больше об изменении мирового порядка, предпочтя обратить свой взор на мирские удовольствия. Какая жалость… Это в очередной раз подтверждает убеждение Годжо в том, что даже Старейшины восхищались Гето и в тайне мечтали примкнуть к нему. Но только после того, как он воплотит в жизнь свой план, конечно же. — Считаю разумным предположить, что в скором времени наша головная боль будет устранена, — в скрипучем голосе самого главного — и самого старого — из присутствующих так и слышится насмешка. Они злорадствуют над чужой гибелью. Как низко. — Годжо, не желаешь как-то прокомментировать услышанное? Они все еще ждут от него реакции. Хотят вывести его на эмоции, хотят увидеть, как тот разразится праведным гневом, как покажет всему магическому миру, что тоже порочен, что тоже не совершенен. В его величественном образе тоже есть изъяны, которые вот-вот дадут трещину, и мраморный монумент, возведенный в его честь, расколется напополам. Но они этого не увидят. И Сатору с трудом проглатывает колючий ком ненависти, сжимает и разжимает руки, старается успокоить вскипевшую проклятую энергию. Одно удара фиолетовым было бы достаточно, чтобы оборвать жизни всех присутствующих здесь. И мир за стенами колледжа этого даже не заметил бы. Брюзжащие старики считают, что смерть неугодного им шамана будет благом для всего человечества, вот только они заблуждаются. Очень сильно заблуждаются. Смерть каждого из них станет отправной точкой в построении нового порядка, нового будущего, где все будут только счастливы. И настанет тот день, когда им придется принять этот факт. Он обязательно настанет. И Годжо Сатору будет рядом, чтобы суметь вдоволь насладиться страхом и ужасом, застывшим на морщинистых лицах. Ну а пока… он прячет свою жестокость в кривой улыбке и с безразличным видом жмет плечами. — Мне все равно, — говорит он. — Вы только для этого отвлекли меня от работы? Смятение прохладной волной прокатывается по душному помещению, неся с собой немного ясности. На горизонте маячит завершение этого неприятного разговора, и Сатору прикладывает все усилия, чтобы как можно скорее добраться до него. — Нет, но… у нас есть распоряжение от Великой Тенген… — Великая Тенген могла бы лично передать мне распоряжение, а не отвлекать вас, — деловым тоном отчеканивает Сатору, уже вознамерившись покинуть пределы чужой обители. — И все же, — предпринимает жалкую попытку опротестовать чужое решение очередная тень на белоснежной ширме. Она в отчаянном желании остановить драгоценного гостя вскидывает руку, крючковатым пальцем указывает на конверт, покоящийся в центре небольшого столика. — Прошу обратить свой взор на послание и как можно скорее исполнить волю Вел… Окончание фразы глушится звуком захлопнувшейся двери. За ней же остаются все мерзкие и отвратительные эпитеты, которыми щедро одаривают образ Сильнейшего оскорбленные до глубины души Старейшины. Они должны были привыкнуть к столь пренебрежительному отношению, но просто не могут себе отказать в удовольствии снова и снова поливать смердящей желчью каждый поступок своего подчиненного. Годжо не подчиняется им. Они это прекрасно понимают. Но все равно стараются при встрече с ним голову держать чуть выше, голос делать чуть громче. Они убеждены в том, что тонкая ширма сможет защитить их, что в пределах барьера Великой Тенген никто не посягнет на их неприкосновенность. Смазанные тени на полотне сохраняют их анонимность, придавая образу большего устрашения. Они думают, что Годжо не замечает, как трясутся их поджилки, стоит ему только войти в, очерченный их силуэтами, круг. Они думают… Сатору спешит удалиться прочь из этого давящего места, за ближайшим поворотом выскакивает на улицу. Покрытая инеем трава приятно хрустит под ногами, и этот звук немного успокаивает накалившиеся до предела нервы. Дрожащие пальцы только с третьей попытки справляются с белоснежным конвертом, достают оттуда аккуратно сложенный вдвое листок. «Не ошибись» Как всегда краткое, но исчерпывающее послание. Пристальный взор Великой направлен в его сторону, и Годжо спешит ответить ей тем же. У самой границы ее несокрушимого барьера он оборачивается и смотрит вглубь непроницаемой ткани реальности. Среди сотен и тысяч фальшивок находит ее неизменный образ. И она вопрошающе приподнимает свои светлые брови, удивленная скоростью поступившего ответа. — Я никогда не ошибаюсь, — слышит она. И просто не может сдержать понимающей улыбки. От Сильнейшего шамана современности ничего другого и не следовало ожидать. Барьер за спиной Годжо становится плотнее, и легкие вибрации, исходящие от него, можно почувствовать просто задержав в воздухе руку. Она не пытается оспорить решение Годжо, но предостерегает его о том, что это место находится под ее контролем. Она не думает, что когда-то разум Сатору помутится настолько, что он пойдет против нее. Она убеждает его в том, что в случае катастрофы ее сил хватит, чтобы защитить тех, кто будет рядом с ней. Убеждает и… все же предупреждает. Сатору приходится заткнуть свое собственное упрямство, чтобы суметь написать короткое сообщение и отправить его на номер, который он намеренно не сохранял в своей телефонной книге. Отчего-то был убежден, что очень скоро владелец у номера сменится, дабы избавить предыдущего хозяина от бесконечного потока глупых сообщений. Не было бы никакого потока глупых сообщений. Максимум — парочка смсок в день. Не больше. Ответа на свое предупреждение он не получает. И хотя мысленно он был готов к тому, что гордость Гето не позволит дать какой-то вразумительный ответ, он все равно ждал реакции от друга. Ему казалось, что пропасть, возникшая между ними, понемногу начала зарастать, сочащиеся сукровицей края затянулись тонкой пленочкой, и они оба медленно двигались в сторону шаткого нейтралитета. Этого было бы более чем достаточно. Но реальность несколько отличалась от его сахарных иллюзий. Он терпеливо ждет день. Ждет второй. На третий день не выдерживает и звонит. Подтянувшаяся к упрямству гордость тоже идет к чертовой матери, потому что ситуация начинает выходить из-под контроля, когда вместо привычного голоса в трубке слышится роботизированный ответ о том, что вызываемый абонент выключен или находится вне зоны действия сети. — Вне зоны действия порядочности он находится, — недовольно ворчит Сатору, сбрасывая… какой по счету вызов? Десятый? И он мог бы с уверенностью сказать, что трусливый Гето просто осознал свою ошибку и спешно сменил номер телефона. Вот только если Годжо он мог спокойно бросить — в очередной раз, то со своими великолепными последователями так поступить он не мог. Но даже они стали ощущать пустоту и ненужность, когда перестали получать уведомления о начале трансляции. Очаровательный и улыбчивый лидер небольшого религиозного сообщества в одно мгновение исчез из жизни тысяч уверовавших в него людей, оставшись в их памяти серой иконкой с исчерпывающим «не в сети». Но ужас всей ситуации доходит до Сильнейшего ровно в тот момент, когда Гето оказывается не только «не в сети», но и «не в доме». Если только руины храма можно назвать домом. В остаточном следе Сатору различает и проклятую энергию Гето, и его обожаемых членов семьи, и абсолютно чужеродную… Едва осязаемую, ускользающую от его цепкого взора, мельтешащую где-то на периферии. Он без труда раскидывает в стороны обломки высоких стен, куски крыши, покореженный металл, что служил каркасом для прелестной мебели, чтобы обнаружить под ними багровые следы засохшей крови. И ее много. Слишком много. И уверенность в том, что Гето остался цел и невредим, тает с каждой обнаруженной каплей на полу, становясь все меньше и меньше… И меньше. След его приводит к той самой беседке, где они впервые за долгое время сумели поговорить, и она тоже, к его сожалению, разрушена. Поврежденные стебли дикого винограда сочились темным соком, пышная листва пожухла и почти засохла на морозе. Раскидистые клены в своей скорби сбросили огненные листья, оставив лишь крючковатые острые ветви. Зрелище омерзительное в своей убогости вызывает тошноту, и Сатору спешит отвести свой взгляд в сторону. Обострившееся чутье способно уловить малейшие колебания вокруг себя, но сталкивается с плотной завесой запустения. Эта земля оставлена людьми и заброшена. Разрушенный дом превратился в склеп чужих воспоминаний, отголоски сражения остались глубокими бороздами и кровавыми росчерками на камне. И в одном из таких камней он находит то самое оружие, что нанесло непоправимый ущерб чужому течению жизни. Носком ботинка отпинывает от себя глыбу, заставляет ее скатиться вниз по уцелевшим ступенькам, чтобы в конце расколоться надвое и дать свободу разломившемуся пополам мечу. Острый конец его был безвозвратно утрачен, и осталась лишь рукоять с искривленным основанием лезвия. Пара рун была выцарапана на яблоке, и значение их было весьма разрушительно. Сатору задерживает взгляд на них и мысленно прикидывает, могло бы это оружие пробить его Бесконечность. — Вряд ли, — выдыхает он, но для надежности уничтожает его. Так же, как он поступил с тем клинком, который оказался единственным, способным добраться до него… Который запустил цепочку событий, приведших ко всему… этому. Годжо растерянно обводит окружение взглядом, не имея ни малейшего понятия, куда ему теперь идти и что делать. Отголоски чужой проклятой энергии неприятно зудят у границы его Бесконечности, и он порывается расширить ее, чтобы изничтожить даже призрачный след мерзкого создания, что посягнул на святая святых, но вовремя останавливается. «Не ошибись» — знакомым скрипучим голосом говорит в его сознании Великая, и он только сейчас обнаруживает истинный смысл ее слов. Морозящие пальцы сгустки проклятой энергии он бережно собирает, обращает на них свой взор, чтобы потом начать искать, подобно натренированной собаке, напавшей на след. След находится слишком быстро, и это никогда не было проблемой для Сильнейшего. От пронзительного взора обладателя шести глаз не мог скрыться никто, и каждый, кто имел неосторожность с ним встретиться, испытывал это неприятное чувство, как будто вся вселенная смотрит только на тебя. Это сравнимо с тем, как если бы ты вышел на сцену в тот момент, когда никто не ожидал твоего появления. И изумление, накрывшее полный зал, стремительно меняется на отторжение и презрение. Толпа осуждает тебя, смеется над твоей глупостью, а ты ничего не можешь с этим поделать. Ты просто стоишь на пустой сцене и с трудом сглатываешь комья страха. И Сатору жаждет, чтобы безумец, которому и принадлежала эта проклятая энергия, умер от этого самого страха ровно в тот момент, когда он появится перед ним. Марать свои великолепные руки в его грязной крови он не планирует. Этим способом решения проблем пользуется другой человек. Он выше этого. Он просто сделает так, что жертва сама все за него сделает. Но, оказавшись в месте, так похожем на тот самый храм той самой секты, он понимает, что придется поступиться и с этими принципами. Похожие друг на друга коридоры, похожие друг на друга люди, похожие друг на друга раны… Он давит их, словно муравьев, окрашивая белоснежные наряды в более приятный его глазу алый цвет. В своих действиях он видит смысл, и откровенный геноцид многочисленной секты кажется ему самым правильным и верным решением. В искаженных лицах он видит тех, кто аплодировал ему в тот момент, когда он шел меж многолюдных рядов с телом ни в чем не повинной девочки на руках. Он снова и снова просит прощения у Аманай за то, что не смог спасти, не смог уберечь, не смог защитить. Он просит простить его за то, что бездушные твари, оставшиеся в живых тогда, продолжили свои злодеяния и обосновались здесь. И они снова заставили его ярости захлестнуть сознание, заткнуть здравомыслие и рассудительность. Он обратился их самым жутким кошмаром, стал тем, коим нарекали за его спиной. Он — простое оружие, уничтожающее все на своем пути. И путь этот залит кровью обезьян, виновных во всех человеческих грехах. Недоразвитые, ограниченные, скатившиеся на ступень эволюции к тем, кого сами готовы были сожрать. И они жрали. Давились, блевали, но продолжали это делать. Желая доказать всему миру, что они — венец творения Создателя. И теперь они отчаянно хватаются за смысл своего существования, стеная о том, что без них все на земле придет в упадок. Глупые. Надменные. Эгоистичные. Ставшие тупиковой ветвью развития. И такие хрупкие в руках Сильнейшего. Как куколки фарфоровые раскалываются от малейшего нажатия. Они молят о пощаде, падают перед ним на колени, тянут к нему свои руки, но час расплаты настал, и жизнь их небрежно бросается на чашу весов неподкупного судьи. И сколько бы их там ни оказалось — им не удастся опустить хоть на миллиметр эту чашу. Потому что жизнь их не стоит ничего. Лишенная смысла, доблести и чести, она представляет собой лишь мусор, который можно только собрать в черный мешок и зарыть в земле. И то будет слишком много чести. И поэтому Годжо старается сделать так, чтобы от мерзких созданий не осталось ничего, кроме уродливых пятен крови. И пятна эти накладываются друг на друга, покрывают собой стены, пол, его самого… Он не видит смысла активировать Бесконечность, потому что в этих стонущих и рыдающих тварях не видит никакой угрозы. Никому из них не удастся коснуться его. Они все превратятся в омерзительное месиво, размазанное по стене. Белоснежный интерьер, как знак чистоты и невинности, окрашивается в цвет бесчестия и порока, и этот бордовый оттенок здесь смотрится куда уместнее. В небольшом зале, как и в тот раз, обнаруживается скопление самых преданных, самых покорных и раболепных. И милостивый Бог, явившийся их взору, делает так, чтобы кончину свою они встретили в одно мгновение. Страх не успевает обнажиться в их глазах, и восторг навечно застыл в них, чтобы в конце концов не оставить ничего, кроме обжигающей пустоты. Смех и аплодисменты отзвуком резонируют в глубине опустевших коридоров, уносясь прочь от эпицентра хаоса. Вокруг него образуется вакуум. Тишина мягко обнимает его, непроницаемой вуалью прячет от теней тех, кто всего мгновение назад был здесь. Но очень быстро и они исчезают, оставив Сильнейшего наедине с осознанием всего содеянного. И он пытается отыскать в себе искру веры в спасение человечества, но находит лишь пепел, осевший на его окровавленных руках. Он подносит их ближе к лицу, сжимает в кулаки, и сквозь пальцы начинает сочиться черная кровь. Густые капли срываются вниз и разбиваются о белоснежный мрамор под его ногами. Это единственное место, сохранившее свою чистоту, но и оно теперь нечистое… потому что в нем оказался самый грязный, самый ужасный и мерзкий человек на земле. Годжо прижимает ладони к лицу, делает глубокий вдох и от забившейся в нос смеси металла и горького пепла давится вязкой слюной. Желудок неприятно скручивается, вознамерившись извергнуть из себя желчь и скудные остатки прошлого ужина, и Сатору обхватывает себя руками, чтобы немного унять спазм. Он закрывает глаза, позволяет холодной пустоте заполнить его разум, погрузить тревожные мысли в свою вязкую глубину. Того, за чем он пришел сюда, здесь нет. Как нет ответов на множество его вопросов. Как нет намека на то, в каком направлении ему дальше двигаться. Вокруг него нет ничего, кроме пустоты и давящего на виски чувства вины. Он… ошибся? Ошибка эта стоила нескольких десятков человеческих жизней? Но они не были достойны жизни. Ты уверен? Уверен в своих суждениях? Ты не ошибся, взвалив на свои плечи бремя судьи? Ты не ошибся? — Сатору? Голос, с которым произнесли его имя, полон тревоги, но в нем нет ни капли осуждения. И Годжо поднимает свои пустые глаза, невидяще смотрит туда, где из мрачных теней погибших собрался образ искомого им человека. И он становится все ближе и ближе. — Я опоздал, — сокрушенно качает головой призрачная фигура. На темную поверхность, заполненного пустотой, сознания ложится ледяной коркой страх. Сатору становится страшно от вида человека, что медленно приближался к нему. Ему страшно услышать осуждение в чужом голосе, страшно увидеть разочарование в чужих глазах. Он сам был готов простить ему любую ошибку, смириться с любым его решением, вот только могли ли в его отношении сделать то же? Могли закрыть глаза на проступок? Могли принять его волю? Ему страшно даже от мысли, что все может оказаться не так, как ему хотелось бы. И от этой несправедливой реальности он готов отгородиться. На всю жизнь. — Что же ты натворил? — слышится совсем близко. Годжо ищет в чужих словах осуждение, ищет разочарование, но слышит лишь печаль. И все равно не верит. Боится. Аккуратное касание к незримому барьеру чувствуется так остро, что почти больно. Фокус его рассеянного внимания вынужденно сосредотачивается на этих длинных пальцах, за которыми виднеется размытым пятном образ его друга. Но очень быстро и он обретает четкость и резкость. Сугуру прижимает ладонь к холодной Бесконечности, словно пытается согреть ее этим робким прикосновением. — Сатору? — зовет он так, как делал это слишком часто в годы их юности. Нагло пользуясь слабостью своего друга, заставляя того сделать так, как он хочет, лишь от того, как именно произнесли его имя. Не нужно было ни о чем просить. В мягком переплетении звуков было все и так понятно. Но сейчас Сатору нестабилен, он потерян, угнетен. И Сугуру требуется чуть больше усилий, чтобы достучаться до сознания друга. Он подходит еще ближе, касается еще настойчивее. Говорит еще мягче: — Это же я… В бесцветном взгляде едва ли виднеется огонек осознания. Да, это он. Здесь. Живой. Годжо расслабленно выдыхает, отпускает на волю все свои страхи, и вместе с ними рассеивается воздвигнутая им самим непроницаемая стена. И он даже немного вздрагивает от того, с какой настойчивостью принялись стирать кровь с его щеки. Но отшатываться в сторону, отмахиваться от чужих прикосновений, ему не хочется. Хочется, чтобы просто оставили в покое. — И зачем ты это сделал? — Они хотели тебе навредить, — немного заторможено бормочет блондин. Тихий смех Сугуру эхом поднимается под сводом высокого потолка, и Сатору ловит себя на мысли, что хотел бы удержать его в своих руках. — Думаешь, я бы не справился с какими-то глупыми обезьянами? — Они наняли убийцу… — Да, с ним я уже разобрался. Сатору непонимающе пялится на собеседника. Ему сложно сказать, что именно заставило его изумиться: легкость, с которой были произнесены эти слова, или сам факт того, что глупые суждения Старейшин оказались ошибочными. И Гето будто улавливает это смятение в чужих глазах и произносит игриво: — Что? Я все еще остаюсь шаманом Особого уровня. Со мной не так-то легко справиться. — Ты не отвечал на мои сообщения, — уязвленно и немного обиженно бормочет Сатору. Ведь это правда. Гето мог бы соизволить ответить на вызов своего драгоценного друга, чтобы сообщить о том, что нет повода для беспокойства. Или этот упрямец еще не осознал всю важность своей, ставшей столь популярной, персоны? Тогда он не упрямец, а самый настоящий глупец. — Да, нас предупредили о готовящемся нападении, и мы приняли решение уйти в тень. Сатору снова опоздал. И нашлись те, кто раньше него оказал любезность великому божеству и предупредил о надвигающейся опасности. Но он не ревнует. Совсем не ревнует. — Больше не будет трансляций? — Тебя только это сейчас волнует? — невесело смеется Сугуру. — Да. Честность, с которой ответил Годжо, находит отражение в глазах Гето, страхом оседая на самом дне. Но он быстро смаргивает его, прячет в глубине своей души, поглощает так же, как очередное строптивое проклятие. И он, желая усмирить столь яркие чувства, бережно обнимает друга за плечи, успокаивающе гладит по спутанным волосам, явно желая стереть с них кровь. Взглядом обводит помещение. — Здесь все пропитано твоей проклятой энергией, Сатору, — задумчиво бормочет он. — Если Старейшины узнают, что ты сделал, тебя обрекут на смерть. — Плевать, — тихо откликается Сатору и устало склоняет голову на плечо друга. Зашкаливший уровень адреналина медленно сходил, и на смену ему пришла усталость. Мягкая, обволакивающая, с запахом сандала… Будь его воля, он всю жизнь провел бы в объятиях друга. — Нет, так не годится, — не унимается Сугуру. — Мы все исправим. Слова его звучат многообещающе, но нет у него силы, что способна из сгустков засохшей крови возродить человека. Нет в этом мире такого проклятия. Никому не избежать смерти. И даже Сильнейший шаман современности смертен. Хотя некоторые продолжают воспринимать его исключительно как безликое оружие. Но только не его друг. Только не Сугуру. Он никогда не смотрел на Сатору, как на инструмент регулирования мировым порядком. Для него это был просто Сатору. Даже великая фамилия не имела для него никакого значения. И тот ужас, который сотворил Сатору, тоже не имеет никакого для него значения. Он отступает на пару шагов назад, лишая собеседника тепла своих объятий, задумчиво потирает подбородок, еще раз взглядом обводит помещение и, что-то для себя решив, призывает парочку проклятий, похожих на смесь карликовых слоников с бабочками, которые начинают втягивать своими крохотными хоботками остатки проклятой энергии. Сатору чувствует, как воздух вокруг него становится легче, и он теперь может делать глубокие вдохи, не страшась ощутить у себя на языке металлический привкус. Другие призванные проклятия намеренно шлепают по лужам крови и оставляют характерные следы по всем возможным поверхностям. — Зачем ты это делаешь? — без интереса спрашивает Годжо. — Пусть думают, что я это все сделал. Пусть составят очередной рапорт, в котором в очередной раз напишут о том, какой я мерзкий и отвратительный, и как им противно жить со мной на одной планете. Пусть они вынесут мне еще один приговор, убежденные в том, что это как-то меня заденет. Пусть захлебываются ненавистью и презрением ко мне. Это не важно. — Сугуру подходит ближе к Сатору, прижимает теплые ладони к его щекам. — Важно лишь то, что этих мерзких обезьян убил я, а не Сильнейший. — Разве это важно? — Важно, Сатору. Очень важно, — он подходит почти вплотную, лбом ударяясь о лоб друга. Его горячее дыхание испариной оседает на сухих губах. — Людям так нужна надежда. Без нее все теряет смысл. А в глазах всего человечества ты — и есть та самая надежда. И ее нужно беречь. Иначе, если ее не станет, что в итоге останется у людей? Сатору жмет плечами. Ему совершенно не интересно, что останется у людей, если не станет какой-то там глупой надежды. Ему так же не интересно, что этой надеждой стала его величественная фигура. Он никогда и никого об этом не просил. Все твердят о том, что ему уготован путь великого спасителя, но он этого не хочет. Ему это не интересно. Он не хочет быть Сильнейшим. Он хочет быть просто… Сатору. И хочет чувствовать тепло чужих прикосновений. — Мои глупые рассуждения утомили тебя? — тихо смеется Сугуру, отстраняясь. А Сатору от разочарования почти стонет. Неужели это не видно? Неужели не заметно, как он хочет, чтобы к нему снова прикоснулись? — Как ты смотришь на то, чтобы отправиться домой и немного привести себя в порядок? Предложение покинуть это мерзкое место звучит как никогда уместно, и Сатору даже немного веселеет. — Настолько все плохо? — сипит он, с трудом выдавливая из себя улыбку. — Все просто ужасно. Ты весь в крови. И пахнешь отвратительно. — Прости… — Не извиняйся, — небрежно отмахивается Гето, а затем уверенно берет друга за руку, тянет ее на себя. — Идем скорее отсюда, пока тебя кто-нибудь не увидел. В такой глуши не то что людей, зверей диких сложно встретить. Но Сатору ничего не говорит в ответ, а послушно взбирается на радужного дракона, который как будто даже узнал его, хотя это был другой дракон. Тот, на котором Сатору обожал кататься, погиб от руки наемника. А затем от его руки погибли и… Он встряхивает головой, прочь выгоняя гнетущие мысли. Хватит на сегодня смертей. Думать о последствиях своих действий он тоже сейчас не хочет. И он просто склоняет голову на плечо друга, носом потираясь о сгиб оголенной шеи, вдыхая приятный дымный аромат сандала и закрывая уставшие глаза. Ему не нужно видеть дорогу до нового дома Гето и его семьи, потому что отчего-то уверен, что теперь он будет желанным гостем в нем. Он доказал другу свою преданность и готовность пойти на многое, чтобы защитить его. И если Гето этого еще не понял, то он снова повторит то, что сделал. А затем снова. И снова. И будет повторять до тех пор, пока не получит желанное признание. Он спалит весь мир дотла, если этого пожелает Сугуру. И эта безумная мысль больше не встречает никакого осуждения. Все его естество, его безграничная личность, весь он разделяет это сумасшествие и не видит в этом ничего ужасного. Это правильно. Так и должно быть. Им нельзя больше разделяться, нахождение по разным сторонам пропасти губительно для них обоих. Они должны быть не против друг друга, а за. Быть опорой и поддержкой, быть спасением, быть смыслом существования. Сквозь тонкую вуаль дремоты он чувствует нежное прикосновение к своей щеке, призванное пробудить спящего его. И он пробуждается. От долгого сна. От жуткого кошмара, в котором он снова и снова терял своего друга — терял самого себя. Он пробуждается от липкого одиночества и впервые за долгое время не чувствует себя одиноким. — В комнате для гостей есть ванная комната, — говорит Сугуру, ведя своего сонного друга по длинному коридору. Не смотря на то, что это помещение было ужасно похоже на предыдущее, Сатору не чувствовал себя дискомфортно, не ждал какой-то опасности за очередным поворотом. Он словно вернулся к себе в дом. В теплый, уютный дом. Где все рады его видеть. Гостевая комната хоть и выглядит так, как будто сюда никто не заходил, но здесь все равно вполне уютно. Огромная двуспальная кровать, высокие вазоны у окна и торшер с мягким креслом у дальней стены. Короткий ворс коврового покрытия приглушал их шаги, бежевые обои на стенах жадно впитывали их тихие голоса. — Дверь в ванную позади тебя, — говорит Сугуру, рукой указывая направление. — Я принесу сменную одежду. Сатору борется с желанием попросить друга остаться, но выглядеть это будет совсем неправильно, и он вместо ответа кивает головой и спешит первым скрыться за дверью. Шум воды отлично заглушает тяжелые мысли, теплая вода смывает остатки воспоминаний. Они мерзкой коричневой жижей уносятся по канализации прочь, чтобы больше никогда не вернуться назад. Годжо с силой натирает кожу душистым мылом, чтобы она впитала в себя приятный цветочный аромат, чтобы запах его проклятой энергии тоже стал немного сладковато-цветочным, а не привычно солоновато-металлическим. Мылом этим он так же моет голову, возвращая своим непослушным прядям привычный серебряный блеск. Он позволяет себе еще немного понежиться, подставляет лицо под теплые струи воды. Сонливость растекается по венам, заставляя все его тело стать ужасно-ужасно тяжелым и непослушным. И он с трудом справляется с полотенцем, на сырое тело накидывает махровый халат, босыми ступнями шлепает по расплескавшейся по полу воде. Широкая ладонь одним взмахом стирает осевший на зеркале пар, и в отражении ему является незнакомец. И хоть выглядит этот человек точно так же, как он, восприятие окружающего мира у него несколько изменено. Как и изменена проклятая энергия. Как и изменена сила. Став холодной, тягучей, вязкой. Похожей на остывшую кровь. Он слегка склоняет голову вбок, и отражение повторяет это движение. Он подносит к зеркальной поверхности руку, и отражение повторяет за ним. Он складывает пальцы в знакомом лишь ему одному жесте, и отражение делает точно так же… В глазах отражения он видит мерзкое осуждение и непринятие своего поступка. То, что он совершил, в корне неправильно. Он не имел никакого права лишать тех людей жизни. — Это были не люди, — севшим голосом сипит он, — это были обезьяны. «Не могу не согласиться» — улыбается ему отражение. Когда он выходит из ванной комнаты, его встречает Сугуру. Он тоже решил переодеться во что-то более удобное, больше походящее на домашнюю одежду, и сейчас возился со спутанными волосами, которые едва ли смог собрать в высокий хвост. — Ты так долго плескался, что я уже успел переодеться, — смеется Сугуру, с трудом справляясь со своими непослушными волосами. Резинка, позаимствованная у кого-то, кто не обладал настолько роскошной копной волос, определенно не была способна справиться с этим сумасшедшим объемом, но кого это волновало. И он едва ли успевает сделать один оборот, как несчастный аксессуар с характерным звуком рвется и отлетает куда-то в дальний угол комнаты. Сугуру тихо выругавшись, просто скручивает длинные пряди в жгут и закидывает на плечо. — Полегче ста… Ему не дают договорить. Грубо толкают к стене, грубо наваливаются всем телом, грубо прижимаются влажными губами к его губам. В этом странном, таком неправильном поцелуе столько того самого отчаяния, столько страха и ярости… И вся эта гремучая смесь горечью остается на мягкой коже, спешно слизывается острым кончиком языка. — А теперь полегче стало? — с невозмутимым видом спрашивает Сугуру. Сатору прислушивается к своим ощущениям и приходит к выводу, что… — Стало. Чуть помедлив добавляет: — Прости. — Ничего страшного, — жмет плечами Гето, ни на секунду не застигнутый врасплох поступком друга. Как будто это что-то настолько обыденное, что не способно вызвать в нем хоть толику возмущения. — Я понимаю, что это был необдуманный порыв, и… — Он был обдуман. — …и мне даже понравилось. Они оба подвисают, осмысливая слова друг друга. Первым из оцепенения высвобождается Сугуру. Неловко откашливается, аккуратно кладет ладони на широкую грудь блондина и мягко давит, прося того отстраниться. И как только получает желаемое, устало опускается на край мягкой кровати. Заботливо сложенные стопкой свежие вещи, предназначенные для Сатору, кренятся в его сторону. — Кажется, у нас появилась еще одна проблема, — неловко смеется он, нервно перебрасывая волосы себе за спину. — Я могу уйти, — говорит Сатору и даже успевает сделать пару шагов в сторону выхода, как его останавливает приказной тон Гето. — Нет. Садись, — хлопает он ладонью по пустому месту рядом с собой. — Нет смысла больше убегать от того, что лежит на поверхности. И пока Годжо усаживается на предложенное ему место, Гето снова предпринимает попытку как-то совладать с непослушными волосами, старательно зачесывает их назад, но, поймав на себе тяжелый, темный взгляд аквамариновых глаз, быстро прекращает это дело. Ему требуется ровно три секунды, чтобы задать первый вопрос. — Как давно ты понял, что что-то чувствуешь ко мне? Из них двоих Гето определенно был смелее и имел больше опыта во всех этих любовных делах. В юности девчонки больше предпочитали обращать свой взор в его сторону, чем в сторону холодного и неприступного блондина, который только и делает, что насмехается над ними и морально унижает. А блондина никогда и не интересовали жужжащие под ухом особи женского пола. Его в принципе никто не интересовал. Кроме одного единственного… — Давно, — вздыхает он, смиренно прикрыв глаза. Говорить такое ужасно неловко, но Сугуру прав, и нет смысла больше замалчивать очевидное. — С нашей первой встречи. Я всегда что-то чувствовал по отношению к тебе. Просто сейчас… все стало так запутано. Он прячет лицо в ладонях. Каким бы сильнейшим его ни нарекали, перед ликом великого чувства любви даже он робеет и покрывается яркими красными пятнами от смущения. Руки его дрожат так сильно, что это становится видно. И, желая немного успокоить набирающую обороты панику, нежным прикосновением его просят опустить ладони, а затем крепко сжимают его заледеневшие пальцы. Теплый взгляд аметистовых глаз греет его замерзшую душу. — Не нужно бояться своих чувств, — почти шепотом говорит Сугуру. — Я не их боюсь, — уязвленно стонет блондин, лишившийся всех своих барьеров и щитов. Под жгучим взглядом он чувствует себя абсолютно обнаженным. И это ужасно смущает. — Я боюсь, что из-за них снова потеряю тебя. Гето убирает ладони с чужих рук, чтобы снова прижать их к раскрасневшимся щекам. Придвигается так близко, насколько это вообще возможно, бесцеремонно вторгаясь в чужое личное пространство. Но ему это позволительно. Ему позволительно творить все, что вздумается. — Ты только что своими руками убил тех, кто решил встать у меня на пути. Думаешь, я оставлю без внимания этот факт? Ты — самое совершенное оружие, созданное человечеством. И оно теперь полностью и всецело принадлежит мне. Завороженный взгляд Сатору меркнет при мысли, что даже обожаемый друг воспринимает его только как средство устранения недругов, но покорно хранит молчание, позволяя Сугуру закончить свой монолог. — А еще мне принадлежит великолепный и неподражаемый Годжо Сатору, — произносит он, и звучит это лучше всех тех глупых признаний в бесконечной любви, которые Сатору доводилось слышать. И он хочет ответить на них взаимностью. Своей безграничной и необъятной взаимностью, — и это важнее всего на свете. И если я буду лишен силы и денег, если все отвернутся от меня, если никого не останется за моей спиной, но рядом будешь ты, — я буду счастлив. Звездная пыль кристаллизуется на серебряных ресницах и при каждом их взмахе сыплется на мягкий халат, на постель, на темную толстовку… Все вокруг припорошено этой сверкающей пыльцой, делая этот момент особенно чарующим. Гипнотический взгляд медленно кочует с прекрасных глаз на не менее прекрасные губы и снова возвращается к глазам. Он клянется, что готов вечность провести вот так — наслаждаясь близостью своего самого дорого и важного человека. И его собственные губы в предвкушении дрожат, желая снова почувствовать тепло и мягкость чужой кожи. — Я готов дать тебе все, — бормочет Сатору. — Хочешь денег — я дам тебе их. Хочешь проклятий — я принесу столько, сколько потребуется. Хочешь власти — я убью всех, кто будет против. Я сделаю все… Ты только скажи. Бархатные переливы тихого смеха нежно касаются его слуха. — Ты звучишь как самый настоящий фанатик, Сатору, — растягивает губы в довольной улыбке Гето и так по-детски треплет щеки, заставляя их еще сильнее покрыться румянцем. — Мне нравится. А затем вся его веселость куда-то испаряется, лицо становится ужасно серьезным. Он тратит одну секунду их общей вечности, чтобы прийти к единственно верному решению. И он, чуть наклонившись, накрывает своими губами чужие губы. А Сатору больше не хочет испытывать чувство неправильности в подобные моменты, и он берет инициативу в свои требовательные руки, сгребает в охапку Сугуру, притягивает его к себе настолько близко, что буквально усаживает к себе на колени. Он довольно урчит, когда чужие ловкие пальцы зарываются в его короткие волосы на макушке, выводят какие-то чудаковатые символы на бритом затылке. И протестующе мычит, когда этот поцелуй прерывается не по его воле. Слова, каким-то чудесным образом появившиеся в его совершенно пустой голове, так быстро срываются с раскрасневшихся губ, что он сам толком ничего не успевает понять: — Но у меня будет условие. Сугуру заинтересованно приподнимает бровь. — Никаких больше трансляций и сбора пожертвований. По лицу брюнета сложно сказать: он готов вот-вот рассмеяться или сейчас разразится гневной тирадой. — А как же… — Я куплю тебе все, — говорит Сатору, и как бы невзначай забирается ледяными пальцами под край толстовки, прижимаясь к горячей коже на спине. — Тебе и твоей семье. Но больше не позволяй этим жалким людишкам мечтать о том, что они могут иметь над тобой власть за какие-то совершенно никчемные деньги. — Только ты хочешь иметь эту власть? Сатору прикрывает глаза, пытается прислушаться к своим чувствам. А там сплошной штиль. Теплое солнце и стрекозы у края воды летают. И пахнет дымным сандалом. И бесконечное умиротворение. — Да, — кивает головой он. — Обещаю не злоупотреблять своим привилегированным положением. Сугуру снова смеется так, как будто впервые за долгое время ему позволили это сделать. И это звучит так искренне, так органично, так правильно. Нет в этом мире ничего более правильного, чем смех террориста всего магического мира над шуткой Сильнейшего шамана современности. Гармония между ними, в глазах человечества явившаяся настоящим безумием. Но кого это волнует, кому и что там является? Им так точно все равно. Сугуру жмет плечами, игриво накручивает длинную пепельную прядь на палец. Произносит слова мягко-мягко с задорными смешинками в голосе. — Можешь злоупотреблять, — говорит он. — Я не против. Ты как-никак теперь мой единственный спонсор, Сатору.