Топ-донатер

Он оказывается на пороге небольшого храма чуть раньше указанного в приглашении времени. Циферблат наручных часов укоризненно сверкнул в глаза, ослепляя собранным пучком света тусклых фонарей, и горделиво показывал опрокинутую галочку, красноречивее всего на свете говоря о том, что вся эта ситуация совершенно «не ок». 20:24 — Чуть раньше, — обреченно выдыхает Сатору, нервным движением натягивая рукав своей дорогущей куртки на не менее дорогущие часы. Стряхивает дорожную пыль с груди, взлохмачивает непослушные волосы на макушке, обивает грязь с ботинок. Он не приехал сюда на метро. Даже служебным автомобилем не воспользовался. Он просто вышел за границу незримого барьера великой Тенген и телепортировался к указанному в коротком сообщении месту. И выглядел он просто безупречно. Но почему-то все равно еще раз взмокшей ладонью проходится по волосам. Бамбуковые палочки, прикрепленные к стене, ударяются друг о друга и издают приятный успокаивающий звук, который прекрасно сочетается со стрекотом сверчков в высокой траве. Сатору прикрывает глаза и представляет, как он снова оказался в своем родовом поместье, где над его окном заботливые родственники тоже повесили этот необычный музыкальный инструмент. В детстве он его жутко раздражал, и маленький Сатору частенько забирался на крышу, чтобы стащить его и закинуть куда-нибудь в густые дебри заброшенного сада. Но на следующее утро он все равно просыпался от этого странного, немного космического звука. Он не хотел бы снова вернуться в свое одинокое детство, но по мгновениям пробуждения в своей огромной постели искренне тосковал. Теперь его кровать была в два раза меньше и в несколько раз жестче. Теперь он и пробуждался не от звука ударяющихся друг о друга полых бамбуковых палочек, а от собственного крика. Один и тот же кошмар преследует его год за годом, лишь обрастая новыми жуткими подробностями. Множество лиц его новых знакомых мелькает в нем, но никого из них поутру он вспомнить не может. Никого, кроме одного человека. Он снова бросает быстрый взгляд на часы в надежде, что назначенный час настал, но стрелки в безмолвном протесте замерли. И он неловко топчется на месте, не решаясь поднять руку и постучать. А чего он боится? Он как-никак Сильнейший, самый могущественный, самый влиятельный. Не он должен бояться, а его. Двери перед его прекрасной персоной должны открываться даже без его робкой попытки постучать. Тем более он был приглашен. Лично. «Уважаемый (-ая) Моти-тян! Мы будем рады видеть вас на встрече в…» Уважаемый (-ая) Стандартная рассылка, больше присущая всякому спаму с предложениями о выгодных условиях кредитования, просьбами внести пожертвования или стать частью очередного религиозного культа. То, что творит Сугуру, в обществе принято называть спамом и удалять без прочтения. Сатору же прочитал сообщение чуть меньше полусотни раз. Просмотрел по картам местность, построил маршрут, но в конце концов решил попробовать телепортироваться. Получилось, на удивление, очень хорошо. Потому что в прошлый раз он ногой угодил в трухлявый пень и ему пришлось повозиться, чтобы выбраться из этой неприятной ситуации. И было довольно забавно наблюдать растерянность и непонимание в глазах проклятия, что стало случайным свидетелем данного происшествия. Правда, рассказать об этом бедолага уже никому не сможет. Обидно и досадно. Но в этот раз все получилось просто идеально, и Сатору обеими ногами стоял на твердой каменной поверхности. Знак свыше. Доброе знамение. Удача на его стороне. — Наверняка, — недовольно тянет он, понимая, что больше тянуть не получится. Бросив быстрый взгляд на часы, он лишь сильнее убеждается в том, что они не пережили телепортацию и наконец-то сломались. Так даже лучше. Он никогда не любил эти часы. И так же он не любил ждать, когда наступит то самое время. Сатору собирает всю волу в кулак, одним широким шагом преодолевает три невысокие каменные ступеньки и оказывается у входной двери, острым кончиком носа почти воткнувшись в лакированную поверхность. Воля выскальзывает из кулака, подобно зыбучему песку, но гордость заполняет образовавшуюся пустоту, заставляя своего хозяина занести руку и сделать этот один громогласный удар. А больше и не потребовалось. Дверь с тихим скрипом отворяется почти мгновенно и на пороге оказывается тот самый улыбчивый владелец храма и лидер набирающей популярность секты. Облаченный в свой привычный наряд, больше напоминающий театральный костюм, чем одежду того, кто управляет умами сотен и тысяч последователей. В эпоху модернизации, семимильными шагами несущегося вперед прогресса, стремления общества к упрощению и обезличиванию очень опрометчиво наряжаться в одежды древней, почти забытой эпохи, когда расстановка сил на игральной доске мира была другой. Тогда бал правили проклятия, и Рёмен Сукуна одним только своим именем внушал страх и ужас в сердца простых смертных. Сейчас же никто о нем не знает и даже не желает узнавать. Прекрасный мир шаманов приходит в упадок, вытесняется беспородными шавками, которые только плодят несчастия, но не способны обуздать свою скверную натуру. Достаточно резкие высказывания для того, кто несет на себе тяжкое бремя спасителя всего человечества. Годжо совершенно не пугают эти мысли, он не стыдится своего презрения по отношению к тем, кто не обладает хоть толикой той силы, что течет по его венам. В какой-то мере его взгляд пересекается с радикальными взглядами Гето, но он это списывает на остаточный рефлекс, когда его друг выступал в качестве морального компаса, направляющей стрелкой прокладывая его собственный путь. Интересно, почему Гето в этот раз не предпринял попытки убедить Годжо в правильности своих действий? Он не был уверен в том, что получит твердый отказ? Наверняка. Они оба не были в этом уверены. Улыбка с лица Гето сходит так медленно, будто она — закатное солнце в жаркий летний день. Уступать место на небосклоне не хочет, но есть вещи, против которых ничего нельзя предпринять. Наступление сумерек столь же неизбежно, как и появление на пороге храма Сильнейшего. И с тем, и с другим рано или поздно придется столкнуться. Особенно в отношении второго. Но лучше бы было поздно. В идеале — никогда. — Нет, — в благоговейном ужасе шепчет Сугуру. — Да, — растягивает в победной ухмылке губы Сатору. И едва ли успевает отреагировать на довольно глупую попытку со стороны его обожаемого друга спрятаться. Гето обеими руками хватается за массивную дверь и толкает изо всех сил, но единственная преграда между ним и целой бесконечностью проблем не способна защитить его, и выставленная в проем стопа принимает на себя основной удар нескольких десятков килограмм великолепной древесной породы. — Ай, больно же! — вопит Сатору, и для пущего эффекта пальцами хватается за дверной косяк, плечом прислоняется к острому ребру двери. Чтобы его точно насмерть раздавило. — Думай, что творишь! — А ты Бесконечностью своей разучился пользоваться? — ядовито шипит Гето, с другой стороны наваливаясь на несчастную дверь. Она уже и сама не рада такому тесному знакомству с легендарным Сильнейшим шаманом современности, и она жалобно скулит о своих страданиях, недовольно лязгает металлическими петлями. — Так я же не на поле битвы пришел, — кряхтит Сатору, потому что тягаться в силе с Сугуру ему всегда было сложно. И он всегда в самый последний момент прибегал к жульничеству и абсолютно грязному и нечестному поступку. И ему никогда не было за это стыдно. Не станет стыдно и в этот раз. — Но если ты настаиваешь, то… Он активирует свою Бесконечность, и здесь даже безграничная сила черной дыры вынуждена будет подчиниться чужим законам, чего уж говорить о какой-то двери. — Уйди, пока тебя здесь никто не увидел, — в голосе с трудом можно различить нотки мольбы. Крепышу Сугуру нечем крыть в ответ. И он, как сотни стычек до этого, только отступает назад, разъяренно сверкая во мраке своими аметистовыми глазами. А бесконечность давит на него, гонит все глубже и глубже назад, уверенно расширяет границу своих собственных владений. О капитуляции не может быть и речи. О ней никто даже не заикается. — Сатору! — рычит брюнет и призывает на помощь парочку огромных сороконожек, которые обвиваются вокруг ног Годжо, не способные преодолеть незримый барьер. Но ничто в этом мире не способно остановить вознамерившегося дойти до конца Сильнейшего. И он с блаженным видом взирает на то, как его друг, так глупо попавшийся в его коварную ловушку, отчаянно пытается выбраться. И когда отступать становится совсем некуда, когда могучая спина вдавлена в идеально ровную поверхность стены, когда позвонки и ребра напряжены настолько, что еще чуть-чуть и дадут трещину в самом слабом месте, невидимый барьер исчезает, а на совершенно выбившегося из сил шамана наваливается тело, полное сил и мощи. — Приветственные объятия будут? — довольно скалится Годжо, обдавая лицо собеседника своим горячим дыханием. — Я скучал. — Катись к черту, — кряхтит где-то в сгиб шеи Гето, бесцеремонно сгребая пальцами брендовую ткань на спине и оттягивая с такой силой, что швы начинают предупредительно трещать. Их разница в росте стала еще заметнее, и это умилительно настолько, что Сатору буквально чувствует, как его бешено бьющееся сердце наполняется нежностью по отношению к маленькому, беззащитному щеночку, что путается у него под ногами и забавно лает. Скажи он Сугуру о таком сравнении — точно получил бы кулаком в лицо, поэтому он решает оставить открытые унижения при себе, но от возможности немного поиздеваться не может никак отказаться. — Я уже здесь, Сугуру, — мурчит он, голосом делая акцент на имени собеседника. И, черт возьми, как же приятно снова произносить его. Не слышать сцеженное сквозь стиснутые зубы от Яги, не морщиться от презрения, с которым его произносят Старейшины, не вздрагивать от тоски, скользнувшей в голосе Сёко всякий раз, когда она имеет неосторожность предаться теплым воспоминаниям об их беззаботной юности. Для Сатору стало неприятным открытием, что не только он тоскует по веселью и дурашливости, по теплым весенним денькам, по вечным стычкам и абсолютно несерьезным дракам. Ему не следует так думать, но он все равно упрямится и убеждает себя в том, что эти сладкие мгновения принадлежат только ему одному. Сёко не проживала то, через что пришлось пройти Сатору. И он снова и снова проходит через это, видя один и тот же сон. У Сёко тоже серьезные проблемы со сном, но кошмары ее рождены другими страхами. Так пусть же предается тоске по другим людям, а Сугуру оставит в покое. А почему бы тебе тоже не оставить его в покое?.. Потому что это другое. И вы ничего не понимаете. И он немного отклоняется назад, просто чтобы иметь возможность заглянуть в глаза своего драгоценного и безумно обожаемого друга. — Спасибо, что пригласили, — совершенно неискренне говорит он. — Тебя никто не пр… — продолжает скалиться в ответ Сугуру, но что-то в его мозгу щелкает, и он быстро меняется в лице, становясь ужасно серьезным. Попыток выбраться из телесной ловушки тоже больше не предпринимает. — Постой. Ты? Это был ты? — Я, конечно, великолепен и неподражаем, но вот читать мысли пока не научился. Не совсем понимаю, о чем ты ведешь речь? — Ты все прекрасно понял, Годжо Сатору, — закатывает глаза Гето, и, боги, это по-прежнему выглядит невероятно красиво. И он спешно выпускает из своих пальцев изрядно помятую ткань на спине блондина, прижимает руки к себе, широкими ладонями упирается в чужую грудь. — Отпусти меня. Сатору с неохотой ослабляет напор, но отступать назад пока не спешит. Недоверчиво щурит глаза, и они перевернутыми полумесяцами выглядывают поверх съехавших на кончик носа очков. — Зачем? Чтобы ты снова попытался от меня сбежать. — Я уже понял, что сбежать от тебя не получится. Несколько лет все же как-то получалось. И Годжо Сатору соврет, если скажет, что не предпринимал попыток найти своего друга. Вот только обнаружить ему удавалось лишь слабый отголосок проклятой энергии Гето, который был как жестокая насмешка, как щелчок пальцев по кончику носа, как позорное второе место на соревнованиях. Он всегда был на пару шагов позади. Появлялся в тот момент, когда Гето со своей драгоценной семьей уже были на другом конце города, когда от мощного и сильного проклятия не оставалось ничего, кроме разбрызганной по округе зловонной субстанции, из которой и состоят эти омерзительные создания, и искрящегося на языке привкуса развеянной завесы. Гето всегда ставит завесу, когда выходит на охоту. Даже Годжо забывает про нее, предпочитая не тратить время на глупые формальности, а как можно скорее расправиться с полученным заданием и всю ответственность за последствия своих необдуманных действий взваливать на плечи трусливого Идзити. Но безупречный лидер секты действует всегда по правилам, стараясь не допускать глупых ошибок. Трансляции с привлечением богатеньких спонсоров — это наверняка навязанная кем-то из его семьи идея. Несносные девчонки? Та самая Манами, что заведует банковским счетом их религиозного объединения? Или есть кто-то еще? Кто-то, к чьему мнению Гето прислушался и, что самое ужасное, всецело доверился? Ревность наотмашь бьет и попадает в самое сердце. Оно подстреленной птицей бьется в костяной клетке, трепыхается, пытается встать на лапки. Но могильный холод растекается по венам, и тепло жизни слишком быстро покидает окоченевший трупик. На место прекрасным качествам и светлым помыслам приходят самые мрачные и темные желания, что могли родиться в сознании человека разумного. Оказаться в поле зрения жуткого собственника мало кому хотелось бы. А если этот собственник является самым сильным и могущественным человеком на земле — здесь можно только свечку за упокой души поставить. Потому что нет спасения несчастной жертве, и ее всегда найдут, убедят, что нет ничего надежнее, чем вечность, проведенная рядом с тем, в чьих глазах она стала центром всего мироздания, и для надежности повесят на руки тяжелые стальные кандалы, путаной вереницей звеньев уходящих в сторону хранителя ключа. Сатору никогда бы так не сделал: затащить Сугуру в темный подвал и посадить его на цепь, а дверь входную обклеить скрывающими заклинаниями, чтобы никто не смог обнаружить, чтобы никто не догадался, какую тайну прячет главная заноза и головная боль всего магического мира. Ни-ког-да. Он бы так не сделал. Не сделал бы. Нет. Хотя… Так было бы проще для всех. — Ответь мне на вопрос, Сатору, — вклинивается в чужие размышления требовательный голос, который хоть и полон возмущения и злости, но все равно звучит притягательно мягко и ровно. — Как ты вообще нашел меня? Не этого вопроса Годжо ожидал, но и на него он с удовольствием ответит. Все-таки не каждый день удается блеснуть своими выдающимися дедуктивными способностями. По-правде говоря, эти его способности всех только раздражают. И только Сугуру был готов снова и снова слушать бессмысленную болтовню, состоящую из самолюбования, возведения себя-прекрасного в ранг великих и мудрейших созданий человечества и прочей ужасно эгоистичной ерунды. Это… это одна из вещей, по которой Сатору очень тоскует. Одна из… — Молоденькие девочки просто обожают красивых длинноволосых сектантов, которые обещают к их ногам весь мир положить, — он придает своему голосу такой сладкой интонации, что Суругу невольно морщится от этой приторности, — вечно щебечут о них на улице. Брюнет успешно пропускает мимо ушей факт того, что его только что назвали красивым, отдав свое предпочтение на акценте в сторону его нового вида деятельности и способа достичь желаемого. Он снова предпринимает робкую попытку отстранить от себя незваного гостя, и, к своему удивлению, в этот раз ему позволяют это сделать. И он рвано вдыхает прохладный вечерний воздух, который свободно проникал в маленькое помещение сквозь незапертую дверь. Но во рту все равно стоит привкус удушливого парфюма Годжо, которым он вечно поливается с ног до головы, и легкая горчинка на корне языка, что чувствуется всякий раз, стоит только уловить тонкий шлейф ни с чем не сравнимой проклятой энергии Сильнейшего, тоже ощущается раздражающе неприятной. И сколько ни сглатывай вязкую слюну — легче не становится. — Помимо того, что ты финансово поддерживаешь религиозную секту, так ты еще и за маленькими девочками следишь, — слова из уст вытекают шипящей жижей, и густые капли ее падают к ногам, разъедая лакированное покрытие деревянного пола. Сузившиеся глаза сверкают холодным презрением, чернильная тень от густых ресниц не способна скрыть этот блеск. И он такой манящий, такой завораживающе прекрасный, что отвести взгляд просто невозможно. И Годжо готов простить любую мерзость, сказанную этими устами, лишь бы только иметь возможность насладиться красотой яркой радужки цвета самого драгоценного в мире камня. По мнению, конечно же, Годжо Сатору. А мерзости уста наговорили достаточно и даже не собираются останавливаться. — Ты низко пал в моих глазах. — У нас с тобой это взаимно, Сугуру, — на мерзость отвечает мерзостью. А у самого внутри все сжимается от этого «у нас с тобой». Он уже привык быть один, научился жить с чувством отрешенности и оторванности от всего мира. На возведенном для его величественной персоны пьедестале хоть и видно все как на ладони, но ужасно-ужасно одиноко. Вдвоем бремя Сильнейших выносить было куда легче. Но отныне он один. И мысль об этом жжется так же сильно, как и в первые мгновения осознания этой жестокой истины. Есть кому-то дело до его душевных терзаний? Интересно ли кому-то узнать, что тревожит Сильнейшего? Хочет ли хоть кто-то в этом чертовом мире увидеть личность за сверкающим фасадом несокрушимой мощи и безграничной силы? Есть ли?.. Фиолетовый в глазах Сугуру сверкает укоризной, намекая, что у того, кто обладает столь сокрушительной силой, способной превращать в пыль целые города, никогда и не было личности. Только серийный номер и год выпуска — это все, что может иметь оружие. Оружие человечества. Или оружие против человечества?.. Почему Сугуру не позвал его с собой во тьму? Почему оставил в одиночестве на этом рассыпающемся пьедестале? Почему… Вопросов так много, и они сдавливают воспаленный мозг, вызывая странные галлюцинации в виде статичных картинок несуществующего будущего. Вместе им удалось бы создать тот мир, о котором грезит Сугуру. И бесконечный цикл бессмысленных смертей закончился бы, и никто больше не страдал бы. Никаких изгнаний, никаких поглощений. И никакого соперничества между ними. Ведь они оба прекрасно разместились бы на высоком пьедестале, предназначенном для жестоких, но справедливых хранителей мира. В этом будущем куда больше смысла, чем в этой отвратительной реальности. Но какими бы сладкими ни были грезы — они лишь притворство, жалкая попытка убежать от настоящего. Сатору никогда не убегал, предпочитая лучезарной улыбкой встречать надвигающийся хаос. И он отступает на пару шагов назад, улыбается так широко, как только может. Мелькнувшая в глазах друга тень недоумения только забавляет его. Неужели Сугуру думал, что только ему дозволено устраивать клоунаду и наслаждаться происходящей вокруг сумятицей? Глупый и наивный мальчишка… — Сестра моей знакомой все карманные деньги спустила на то, чтобы оказаться чуть ближе к своему идолу, — сокрушенно качает головой Годжо, — а ты даже не знаешь о ее существовании. — Если тебе невыносима мысль о такой несправедливости, то можешь компенсировать ее финансовые потери, — подхватывает игривый настрой Гето и небрежно жмет плечами. — Я так и сделал. — Не сомневался. Маска наигранного веселья раскалывается и падает к ногам Сильнейшего, и за ней он обнаруживает родное, совсем не изменившееся лицо, которое является к нему в тревожных снах каждую ночь. И даже сокрытое вуалью усталости и легкого раздражения, оно все равно остается миловидным, все еще хранит в себе черты того очаровательного юноши, что был когда-то неотъемлемой частью его жизни. — Ты ужасно предсказуем, Сатору, — так искренне, без притворства и шутливости, произносит Сугуру. Как будто не было между ними нескольких лет разлуки и целого вороха нерешенных проблем. Он слегка склоняет вбок голову, и порядком отросшая челка ложится на щеку, закрыв собой левый глаз, — хотя увидеть тебя здесь было неожиданно. Сатору порывается заправить за ухо темную прядь, полный желания вернуть в этот несовершенный мир затаившееся в глазах друга совершенство гармонии и покоя, но доносящийся за спиной топот нескольких пар ног заставляет его осечься и рефлекторно сжать руку в кулак, готовясь к нападению. Сугуру тоже поддается своим почти забытым рефлексам, хватает друга за ту самую руку и спешно ведет в противоположную от выхода сторону. — Не хочу объяснять им, почему не прикончил тебя в первую же секунду, как увидел на пороге храма, — коротко поясняет он. Сатору решает поступить мудро и не вклиниваться со своим «ты даже с Бесконечностью справиться не можешь». А взгляд его вперяется в обернутые вокруг запястья теплые пальцы. И кого он хочет обмануть? Первое, что сделал Сатору, когда увидел своего друга, — это убрал непробиваемый щит. И Гето может в любую секунду нанести смертельный удар, а Годжо никак не сможет этому противостоять. Это все чертовы рефлексы. И чертов Сугуру. — У тебя встреча вот-вот начнется, — говорит блондин, бросив взгляд на свои наручные часы. Они, к его великому сожалению, работали исправно. — Подождут. Я никогда вовремя не прихожу. На пунктуального Сугуру совсем не похоже. Они идут мимо невысоких строений, соединенных между собой небольшими коридорами-тоннелями, внутри которых устало слонялась прислуга и члены большой семьи Гето. На повестке дня у кого-то обсуждение таинственной гибели одного из самых богатых спонсоров, кто-то возмущен тем, что глупая полиция увидела в этом прямую связь с маленьким религиозным объединением, кто-то же сетовал на то, что этому поехавшему давно надо было закрыть рот, потому что от него проблем было больше, чем пожертвований. Сатору ждет, что его спросят о том, не причастен ли он ко всей этой темной истории, но Сугуру продолжает хранить молчание и идет все дальше и дальше от основного здания. Ветки вишневых деревьев неприятно хлещут по щекам, ноги путаются в примятой траве. Сатору подмывает пошутить, что его ведут в самую гущу заросшего сада, чтобы там по-тихому прикончить и оставить хладный труп, немного присыпав опавшей листвой. Здесь его точно никто не найдет. Да никто искать и не будет. Так же перекинутся между собой парой фраз и забудут навсегда. Но только он собирается озвучить свою шутку, как взгляд цепляется за небольшую беседку впереди. Оу. С ним хотят поговорить тет-а-тет. Какая честь. Сугуру жестом предлагает своему собеседнику присесть на изъеденную короедом скамейку, а сам спиной прислоняется к балке на противоположной стороне. Нервным движением стряхивает с широких рукавов маленькие листики и травинки, чтобы затем аккуратно расправить ткань и спрятать в глубоких тоннелях свои ладони. Его холодный, колючий взгляд оседает на коже мелкими мурашками, которые разбегаются в разные стороны, заползают в самые теплые места, норовя забраться под кожу. Сугуру всегда так смотрит, когда оказывается недоволен поведением Сатору. А сейчас он очень-очень рассержен. Настолько, что даже слова вымолвить не может. И над маленькой беседкой повисает гнетущее молчание, которое давит на плечи, заставляет склониться к земле, заползти под скамейку и трусливо заскулить. Раньше Сатору игнорировал молчаливый протест со стороны друга, считая его слишком наигранным. Сейчас же Сугуру выглядел так, будто готов своими руками придушить человека напротив. И угроза его была более чем реальна. И дабы не доводить все это дело до греха, Сатору понимает, что просто обязан объясниться. — Я не следил за тобой. — Твои слова противоречат твоим действиям, Сатору, — мгновенно откликается брюнет, ни на капельку не смягчившийся. — Я не… — И эту мерзкую обезьяну не ты убил, да? — бархатный голос ныряет в противную слуху издевку, превращаясь в змеиное шипение. «Мерзкую обезьяну» Сатору не питал особо нежных чувств к тем, кто обделен способностью противостоять натиску проклятий, но опускаться до презренного сравнения людей с приматами считал ниже собственного достоинства. Сугуру же не видел в этом ничего оскорбительного. Он считал, что называет вещи своими именами. И это его высокомерное поведение хоть яро осуждалось в высших чинах магической системы, но все они были такими же высоко задравшими нос особями голубых кровей, что с пренебрежением взирали на людей, относясь к ним, как к безмозглому скоту. Они требовали, чтобы Гето прилюдно казнили, а сами втайне поддерживали его. Мир, о котором грезил обезумевший Проклинатель, казался сладкой утопией для многих. И если в сражении за будущее всего человечества бредовые проповеди возьмут верх, если сил Гето хватит, чтобы уничтожить всех не-шаманов, если он назовет себя полноправным правителем этого нового мира, то дряхлые старики будут первыми, кто склонит перед ним голову. Но захочет ли Сугуру брать в свой новый мир пережиток прошлого? Вместе с их глупыми суждениями и ошибками? Вместе с кровавым следом, что тянется за ними? По их вине погибло столько юных шаманов… Сугуру предаст себя и свои идеалы, если позволит тем, кто своими ногами растоптал молодые ростки нового магического мира, жить и радоваться этой жизнь в его новом мире. Сугуру этого не допустит. И Сатору обязательно за этим проследит. Он ловит себя на этой ужасно неправильной мысли — переход на сторону безумного фанатика, в которого превратился его лучший друг. Яга, узнай об этом, непременно прочитал бы лекцию о пагубности безделия и накинул бы еще десяток одинаковых заданий. Как будто рутина поможет избавиться от навязчивой мысли. Неужели он этого еще не понял? Неужели ситуация с Сугуру его ничему не научила? Нет. Он снова попытается убежать от проблемы. Беги, директор Яга, беги… Твой марафон закончится нескоро. А что насчет Сатору? Где окончится его долгий путь? В этой заброшенной беседке, поросшей диким виноградом, листья которого от холода вспыхивают алым цветом. Коренастые клены вокруг тоже окрасили свою листву в красный цвет, и свет далеких фонарей загорается в них, превращая все вокруг в пожарище. Было бы здорово сгореть дотла, оставив после себя лишь горстку черного пепла, что развеет озорной ветер по округе. Такой финал кажется Сатору самым удачным. Невероятно красивым и поэтичным. Сугуру оценил бы его изобретательность. Но Гето, кажется, не разделяет меланхоличных настроений своего собеседника. Он сначала идет в одну сторону, почти переваливается через невысокие перила беседки, руками раздвигает толстые стебли и воровато осматривается. А затем, удостоверившись в том, что их здесь никто не обнаружит, достает из кармана коробок спичек и поджигает парочку свечей и палочку благовоний, которую втыкает в небольшую тарелочку, полную серого песка. Заброшенная беседка оказалась не такой уж и заброшенной, и Сатору готов поспорить, что здесь Гето прячется от надоедливой прислуги и шумных членов семьи. А быть может здесь они проводят уютные чаепития, вместе читают книги, болтают о какой-то откровенной чепухе. Милые картинки в сознании блондина комкаются и рвутся на мелкие кусочки. Мысль, что Гето может быть комфортно с кем-то, кроме его великолепной персоны, неприятна самим фактом своего существования. Никто не знает Сугуру так, как его знает Сатору. И никто не способен дать ему тот комфорт, которым он был окружен в годы своей юности. Их маленький мирок был создан лишь для них двоих. И если приложить усилия, если постараться, то его можно будет вернуть. Как сейчас. Они снова вместе, вдали от раздражающе шумного и требовательного мира, наслаждаются обществом друг друга. Сугуру снова о чем-то задумался, а Сатору пользуется этим моментом и наглым образом пялится на своего друга. И ему это простительно, он, между прочим, несколько лет не видел его. И он жадным взглядом впитывает все эти едва заметные детали, все малейшие изменения в облике человека напротив. Заострившиеся скулы, залегшие под глазами темные тени, бесконечная усталость, спрятавшаяся в уголках тонких губ. Он выглядит изможденным, замученным бесконечной бессонницей, но даже в этом своем виде он великолепен и величественен. Кеса, расшитая золотыми нитями, мягко блестит, а темная ткань одеяния жадно вбирает в себя теплый свет, становясь непроницаемо черной. Покоящиеся на плечах длинные смоляные пряди маняще спускаются вниз всякий раз, когда Гето ведет этими плечами. И он, совсем не задумываясь, перебрасывает их себе за спину таким изящным движением руки. Сатору уверен, что за одно только это движение кто-то поклянется переписать все имущество и отдать свою драгоценную жизнь. И он этого безумца ни в коем разе не осудит. Он и сам, кажется, готов пойти на многое, чтобы иметь возможность еще раз увидеть… — Он приносил неплохие деньги, — чужой голос резко выдергивает его из престранных размышлений, грубо возвращая его в холодную реальность. Сатору уже успел позабыть, на чем остановился их диалог, но мысленно отматывает назад пленку и быстро понимает, о ком говорит Сугуру. О мерзкой обезьяне, которая попыталась присвоить себе чужое. — С его смертью перестанут поступать пожертвования в том объеме, который устраивал мою семью, — Сугуру поджимает губы, и выглядит это так, будто он искренне расстроен этим фактом. Это рождает в груди блондина яркую, обжигающую ярость. — Это единственное, что тебя интересует? — зло цедит он. — Деньги? — А большего мне от них и не нужно. — Если тебе нужны деньги — я могу их дать, — Сатору откидывается назад, скрещивает руки на груди, задирает подбородок высоко-высоко. Взглядом оценивающе ведет по фигуре перед собой. — Сколько тебе требуется для жизни? — У тебя столько нет, — тихо смеется Сугуру. Это кажется ему смешным? Это его забавляет? — У меня? — захлебывается возмущением Годжо, но быстро берет себя в руки и кривит губы в жестокой улыбке, больше похожей на звериный оскал. — Сугуру, я думал, ты знаешь, из какой я семьи. — Твоя семья будет неприятно удивлена, когда узнает, на что их сбережения тратит великолепный наследник и будущий глава. Он говорит все это с такой легкостью и непринужденностью, но глаза выдают его. Зависть, глубоко засевшая в них, самым благородным оттенком фиолетового сверкает у границы с темными провалами зрачков. В сумеречном мраке они непривычно расширены, и этот их вид лишь добавляет капельку безумия в тщательно подобранный образ заступника всех униженных и оскорбленных. Сугуру завидует богатству Сатору, завидует силе Сатору, завидует безграничным возможностям Сатору. Сугуру завидует ему, потому что ему самому приходится мучить душу и тело, чтобы хоть чуть приблизиться к величественной фигуре Сильнейшего. Сатору хочется рассмеяться в голос. Как же глупо это все выглядит. Ему не нужны ни деньги, ни власть, ни эти чертовы возможности, которые сковывают его по рукам и ногам, обращаясь сотней обязанностей и условностей. Он не свободен. Он заперт в золотой клетке, как диковинная птица. А Сугуру может делать все, что пожелает. И Сатору искренне завидует ему. — Им все равно, — небрежно фыркает он, — денег на моем банковском счету хватит, чтобы содержать десять таких храмов пару сотен лет. Просто назови сумму. — Хочешь купить меня? — недоверчиво щурит глаза Сугуру. Если бы все было так просто. — А ты продаешься? — облачает в жестокую насмешку свои постыдные чувства. — Нет, Сатору. — Уверен? Что ты будешь делать, если какой-нибудь богатый менеджер предложит тебе пару миллионов за… — он запинается, взглядом мажет по окружению, нервно закусывает нижнюю губу и почти прокусывает ее. Глупая попытка удержать в себе слова заканчивается полным провалом, и он произносит то, что вертелось у него на языке так долго: — допустим, проведенную вместе ночь? — Хватит нести чушь, — рычит Сугуру, а сам боязливо отступает назад, почти взбирается на перила за своей спиной. Его тонкое чутье улавливает малейшие изменения в мерном течении чужой проклятой энергии, и, когда она начинает угрожающе искриться, он предпочитает оставаться на безопасном расстоянии. А Сатору и не думает успокаиваться. Он наклоняется вперед, влажными ладонями упирается в острые колени, исподлобья косится на собеседника. Темные линзы очков отбрасывают черные тени, но даже они не способны заглушить яркий аквамариновый свет. Весь мир в страхе замирает и обращает свой остеклевший взор в одну единственную точку — на фигуру мальчишки, облаченного в чудаковатый монашеский наряд. — А если это предложу тебе я? — шепчут влажные от слюны губы. — Что? — испуганно выдыхает Сугуру. Страх сковал его тело, юрко забрался в его красивые глаза, поселился в мозгу и так по-хозяйски там себя ведет, рисуя изображения чужих тайных — тайных ли? — желаний. — Что ты такое говоришь? Такая реакция действует сродни звонкой пощечине, и Сатору мгновенно остывает и успокаивается. Снова откидывается назад, устало закрывает глаза и позволяет неприятному жжению в них заполнить все его естество. — Шутка, — сипит он, — я просто пошутил. Он не видит — чувствует, как Сугуру недоверчиво и очень аккуратно возвращается на свое место. Его проклятая энергия снова начинает медленно течь по телу, сложным водоворотом закручиваясь где-то чуть ниже груди. — Годы идут, а чувство юмора в тебе так и не проснулось, — говорит он и издает нервный смешок. Так он старается как можно скорее избавиться от неприятного липкого страха. И для ускорения этого процесса он встряхивает руками, отчего широкие рукава его одеяния мягко колышутся у груди. Даже это простое действие выглядит прекрасно. Даже его недовольное выражение на лице выглядит прекрасно. Даже его тихий бубнеж звучит прекрасно. — Идиотская шутка, которая никак не вяжется с реальностью. Если ты думаешь, что я тут своим телом торгую за деньги, то глубоко ошибаешься. Прикосновения этих обезьян мне омерзительны. — Значит, они касались тебя… — Конечно, они будут касаться меня. В их глазах я — мессия и спаситель, который всегда прижмет к своей груди и укроет от невзгод. Но их проблемы для меня ничто, мне нужны только их деньги. Не более, — Сугуру замирает на месте, разведенные в стороны руки медленно прижимаются к груди и перекрещиваются между собой, а на лице снова появляется это недоверчивое выражение. Голос его тоже становится тихим, почти шепчущим. — Что-то ты подозрительно спокойный. Обычно ты потрясен до глубины души моими словами. Обычно — это в их первую и последнюю ссору, после которой Сатору каждую ночь видит один и тот же кошмарный сон. Но он и вправду не чувствует ничего, кроме затягивающей пустоты. Ревность неприятно сосет под ложечкой, а его собственные слова снова и снова прокручиваются в голове. «Они касались тебя» В то время, когда его даже объятий не удостоили. Обидно. Неприятно от того, что его друг теперь друг, духовный отец, брат и муж для огромного числа людей. То, что когда-то принадлежало ему одному, теперь стало достоянием общества. Сатору жадный. Он никогда не был готов делиться со своей собственностью. А внимание единственного друга он считал именно своей собственностью. И даже когда видел, как Сёко обращается за помощью к Сугуру, чувствовал неприятный укол ревности. Он не хотел, чтобы весь мир смотрел на него, он хотел, чтобы только Сугуру это делал. И он лениво открывает глаза, жадно ловит это короткое мгновение встречи взглядами, наслаждается их безмолвным диалогом. Ему всегда будет мало, ему всегда будет хотеться больше. Больше разговоров, больше встреч, больше взаимодействия. Он, как глупый наркоман, подсел на наркотик по имени Гето Сугуру, и, черт возьми, как же долго он с него слезал. Но до конца ему так и не удалось избавиться от этой проклятой зависимости, и жуткие ломки скручивают его сильное и могучее тело, превращая в бесформенную массу, состоящую из жалости к самому себе и тоски. И проклятая Бесконечность не способна отгородить его от этих глупых чувств. В его руках безграничные возможности, вот только что с ними делать, если простого человеческого счастья познать не удается? Он ужасно-ужасно одинок. Он брошен и благополучно забыт. Оставлен где-то далеко позади. И если Сугуру мечтает заполучить такую силу, какая есть у Сатору, то Сатору… Сатору хочет заполучить… — Меня пугает твоя задумчивость, — голос звучит совсем близко, и Сатору поднимает голову, чтобы суметь посмотреть в лицо своему собеседнику. — Что ты замыслил? Он отрицательно качает головой, понуро опускает ее: — Не важно. Его глупые желания здесь, действительно, совершенно не важны. Встретить еще одну волну отвращения и презрения так же не хочется. И он смиренно хранит молчание. А Сугуру не сдается. Опускается перед Сатору на колени, как самый прилежный ученик складывает руки на прижатые друг к другу бедра, кладет сверху голову. Робко поднимает свои красивые глаза, взглядом молит о толике внимания к собственной персоне. А Сатору готов отдать ему все свое внимание. До последней капли. Но делает вид, что ему безразлично такое поведение своего собеседника, трусливо прячется за маской легкого раздражения. — Ты расстроен моим видом? — спрашивает он так, будто искренне желает услышать ответ. — Тебе противна мысль, что когда-то мы были друзьями? Хотел бы стереть из памяти эти воспоминания? Чужие слова острым лезвием полосят по сердцу, заставляя его в страхе сжиматься. И Сатору с трудом удается выдавить из себя что-то вразумительное: — Нет, Сугуру… — А я хотел бы. Еще одна глубокая рана. Но вспышка боли уже не чувствуется такой острой, потому что он успел адаптироваться. Человек ко всему быстро привыкает. Как к хорошему, так и к плохому. И в адаптации к боли Сатору неплохо так преуспел. Он мог бы даже начать вести курсы на эту тему. Первое и единственное условие, которое поможет вам свыкнуться с болью, — это потерять своего самого близкого и важного человека. А затем снова и снова корить себя за собственную гордость, глупость и неспособность признать свои же ошибки. Чтобы потом, спустя несколько долгих лет, все осознать и подняться на новый виток боли. И так до бесконечности. Просьба запомнить и повторить. Но вот он — его причина ночных кошмаров, его самая главная потеря, его вечная боль и тоска — прямо перед ним, опустился на колени, склонил голову, разговаривает так, будто и не было всех этих нескольких лет разлуки. Он часто так делал, чтобы немного унять тошноту и прийти в себя. И Сатору позволял ему так делать, доверительно впускал в свое личное пространство, покорно ждал, когда сходящая с ума проклятая энергия успокоится, завершив жуткий процесс поглощения очередного проклятия. Он видел все своими шестью глазами, и это выглядело столь же великолепно, сколь и ужасно. Ему неведом был вкус поглощенных проклятий, но достаточно было одного только взгляда на слепящую вспышку отторжения, которая появлялась всякий раз, когда очередная искрящаяся сфера закручивалась в руках Сугуру. Ему было искренне жаль Мастера проклятий, коим нарекли Гето в колледже. И он искренне старался хоть как-то ему помочь. Поэтому стоически терпел монотонный бубнеж, недовольное ворчание и старался оказаться рядом в тот момент, когда Сугуру станет плохо. Чтобы позволить ему устало опуститься на колени и склонить голову. И поначалу он чисто ради забавы распускал туго стянутый пучок и перебирал густые темные пряди, но постепенно это вошло в привычку. А привычки так просто не забываются. Сатору рефлекторно проводит кончиками пальцев по гладким причесанным волосам и, добравшись до затянутого тугой резинкой пучка, ловким движением дает свободу прядям. Они мягко распадаются по его ногам, густой смолой стекают вниз. И он просто не в силах прекратить перебирать их, пропускать меж пальцев, всей ладонью погружаться в их глубину. — Я хотел бы, — повторяет Сугуру, и голос его звучит сонным и таким расслабленным, что еще чуть-чуть — и он замурчит от удовольствия. — Потому что каждую ночь я вижу один и тот же сон. И сожаление о содеянном гложет меня. Если бы я был чуть смелее, позвал бы тебя с собой. Но мне так страшно видеть в глазах твоих осуждение. А слова, им произнесенные, такие честные, такие искренние, что хочется сгрести всего его в охапку и больше никуда не отпускать. Жадный мальчик по имени Сатору не желает ни с кем делиться своей драгоценностью, и он будет обиженно дуть губы, будет ставить невидимый барьер всякий раз, когда кто-то бросит пытливый взгляд на его драгоценность. Мое. Только мое. — Не могу тебя осуждать, — так же искренне говорит он. — Что бы ты ни решил делать, мне не хватит смелости осудить тебя. — Думаешь, что я — глупый запутавшийся мальчишка? — горько усмехается Сугуру. — Думаю, что ты правильно поступил. Я часто спрашиваю себя, правильно ли поступаю я. И все чаще понимаю, что единственный дурак, слепо идущий за своими принципами, — это я. Сугуру резко поднимает голову, и пальцы Сатору, запутавшиеся в волосах так и остаются покоиться где-то в области затылка. И, кажется, это никого из них совершенно не смущает. — И что ты теперь хочешь? Чтобы я взял тебя к себе под крыло? — А что? Звучит неплохо, — неловко смеется Сатору. — Не говори ерунды, — выплевывает из себя Сугуру. Снова ощетинившийся, колючий и холодный. Он отстраняется еще дальше, делая всю эту странную ситуацию еще страннее. Руки Сатору хоть и длинные, но ему все равно приходится наклониться вперед. — Тебя подослал Яга, верно? Только он мог придумать эту идиотскую идею с внедрением и всеми этими словами раскаяния. Чувство вины клокочет в глотке, и Годжо с трудом проглатывает его, едва ли справляясь с задеревеневшими пальцами и выпутываясь из волосяной ловушки своего друга. Тонкая ткань брюк без проблем пропускает ночной холод, который раньше не пропускали теплые руки и мерное горячее дыхание, и его неприятно знобит, как при лихорадке. — Нет, я… — Сам додумался? Скучно на светлой стороне стало? Надоело ходить на поводу у брюзжащих стариков? Аметист глаз зло блестит в лунном свете, и Сатору только сейчас понимает, что разговор этот слишком сильно затянулся. Но ему все равно хочется подольше задержаться здесь. И он прибегает к самому позорному и нечестному способу — подыгрывает чужому гневу. — Ты сам когда-то подчинялся им приказам, забыл? — Нет, не забыл. И придет день, когда они поплатятся жизнью за это. Сатору разочарованно стонет. Почему все снова возвращается к этому идиотскому конфликту? Было же так хорошо, так тихо и спокойно. Был только он и засыпающий на его коленях Сугуру. — Ты хочешь спалить весь мир дотла лишь по тому, что тебе некомфортно в нем находиться. — Так и есть. Я устал подстраиваться под желания этих мерзких обезьян. Теперь пусть они это делают. — Тебе не кажется, что это глупо? Слова из его уст звучат такими усталыми, почти смирившимися. Он знает, что переубедить Сугуру ему не удастся, потому что он не владеет столь тонким чутьем и он лишен дара облачать нужные мысли в нужные слова. Так умеет только Сугуру. — Ничего другого я от тебя и не планировал услышать. Звучит весьма заезженно. Конечно. Все, что говорит Сатору, звучит весьма заезженно. И это даже для него невыносимо скучно. — Ты не можешь вот так взять и все перевернуть с ног на голову, — но он продолжает гнуть свою линию. — Не могу? — заводится с полоборота Сугуру. — Ты мне не позволишь этого сделать? А Сатору само спокойствие и умиротворение: — Да, не позволю. И это выглядит весьма забавно. Потому что раньше Сатору был живым воплощением эмоций и чувств, а Сугуру приходилось вечно сдерживать этот брызжущий во все стороны поток, ставить барьеры, прокладывать русло. Бурная горная река могла смести на своем пути города и целые страны, но в умелых руках она успокаивалась, покорялась чужой воле и двигалась в указанном направлении. Теперь и реки больше нет, и потоком некому управлять. Все превратилось в хаос и совершенно идиотский фарс. Сугуру полон ярости и презрения, а Сатору скорее утонет в обжигающей лаве, чем попытается с ней как-то совладать. И он просто наблюдает со стороны, как раскаленная магма стелется по земле, сжигая в пепел траву и крохотных насекомых, как она медленно подбирается к его ногам, как жар ее плавит воск на дорогих ботинках. — И что же ты сделаешь? Снова активируешь Бесконечность? Раскроешь территорию? — Сугуру ловит взгляд, брошенный в его сторону, и хищнически скалится. — Не делай такое удивленное лицо, Сатору, я осведомлен о твоих успехах. — Забавно, не я один оказался сталкером, — уголком губ печально улыбается Сатору. — А я и не скрываю этого. Я должен знать о способностях своих противников. Снова этот печальный, немного растерянный взгляд встречается с совершенно незнакомой, инородной маской восхищения и торжества. Она так не идет Сугуру. И Сатору борется с желанием сорвать ее и расколоть одним ударом каблука. — Ты считаешь меня своим противником? — слишком уязвленно звучит вопрос. — Ты только что сказал, что не позволишь мне достичь своей цели, — жмет плечами Гето, как будто и не слышит этой печали, не замечает разочарования. И эта его абсолютная непробиваемость начинает злить. Сатору тоже отклоняется назад, расправляет плечи, старается выглядеть как можно внушительнее и опаснее. И перед кем? Перед Суругу? Посмешище. — А что я еще должен был сказать? Что поддерживаю тебя? Что хочу примкнуть? — сыплет вопросами и, немного помедлив, тихо добавляет он: — Как ты себе это представляешь? А сам хочет поддержать, жаждет примкнуть. Ему опостылел весь этот мир, который относится к нему с пренебрежением. Он хочет снова видеть искреннее восхищение и восторг, которое он видел каждый раз, когда случайно встречался взглядом со своим другом. Он хочет к нему. Хочет быть рядом с ним, хочет быть его несокрушимой опорой и надежной защитой. И он откровенно врет всему миру, пренебрежительно вытолкнув из себя: — Конечно, я буду против этого твоего безумства. — Ясно, — мгновенно затухает Сугуру. Что-то для себя решив, он кивает головой, отстраняется еще больше. Пропасть между ними становится такой большой, что перепрыгнуть больше не получится. Он резко поднимается на ноги, отходит на безопасное расстояние. Бросает обиженно через плечо: — Мог не тратить на меня свое драгоценное время и все эти мысли просто написать в ответном письме. Сатору взглядом вперяется в то место, где всего каких-то несколько минут назад покоился его драгоценный друг. Хранящие тепло и отголоски проклятой энергии пальцы сжимает с такой силой, что короткие ногти впиваются в кожу на ладонях, вызывая отрезвляющую боль. — Чтобы ты меня тут же заблокировал? — язвительно бросает он. — Ну-ну… — Я тебя заблокирую и так, Сатору. То, что ты сделал… — он снова обращает свой взор на собеседника, и по взгляду все становится понятно. Можно дальше не говорить. — Так нельзя. Конечно, так нельзя. Можно только ненавидеть друг друга, искренне презирать и пытаться убить. Можно играть только назначенную тебе роль и проговаривать только написанные в твоем сценарии фразы. И ни шага в сторону. — И деньги твои я попрошу Манами вернуть. — Они невозвратные, — устало выдыхает Сатору, небрежно махнув рукой. — Оставь их себе. — Мне они не нужны. Кровь в ушах стучит отбойным молотком, и болью отзывается где-то в области висков. Сатору принимается растирать их, вместе с испариной втирая в кожу свое разочарование. — Мне тоже. Раздай нуждающимся. Смысла больше нет продолжать этот разговор. И Сатору, расстроенный этой глупой попыткой наладить напрочь разорванные отношения, с трудом поднимается на ноги. Печаль давит на плечи, сожаление неподъемным грузом висит на шее, тянет вниз, заставляет смиренно склонить голову. И ему едва ли удается сделать шаг прочь из этой маленькой беседки, насквозь пропитанной ароматом горьких благовоний и его собственного разочарования, как его руку в довольно грубой форме хватают, приказывая остановиться. Он оборачивается на этот приказ и успевает заметить изумление, с которым Сугуру смотрел на результат своего странного порыва. Он, кажется, никогда не перестанет удивляться факту того, что в его присутствии Сатору убирает Бесконечность. — Зачем ты пришел? — практически вплотную подходит он, и ему приходится слегка поднять голову, чтобы суметь заглянуть поверх непроницаемой черноты округлых линз очков и увидеть потухшую синеву чужих глаз. — Поглумиться надо мной? Пренебрежительно бросить «как же низко ты пал»? Думаешь, я и сам этого не знаю? Не вижу это снисхождение в глазах тех, кто приходит ко мне? Какой же ты глупый, Сугуру. Глупый. Глупый-глупый. В его красивых аметистовых глазах сейчас столько того самого снисхождения, что в нем можно спокойно утонуть. И Сатору тонет. Покорно идет на дно, выпускает пузырьки спасительного воздуха и смотрит, как они, полные жажды жизни, стремятся наверх, на свободу. Ему не нужна свобода. Он хочет остаться здесь — на самом дне обожаемых глаз, манящий цвет которых теперь преследует его во снах. И он поддается этому маниакальному желанию, ледяной ладонью прижимается к теплой щеке, слегка подается вперед, чтобы теперь самому еще раз заглянуть в чужие глаза. — Никто не смеет смотреть на тебя со снисхождением. Тебя боготворят, о тебе грезят. И знаешь, что самое ужасное? — он смеется так тихо, но смех этот звучит зловеще. И он наклоняется еще ближе, своим ледяным дыханием касаясь плотно сомкнутых губ, роняя на них свое постыдное признание: — Я начинаю разделять это помешательство. — Что?.. Всего секунда — и в маленькой беседке, заросшей диким виноградом, остается только один человек. И он на негнущихся ногах спускается по скрипящим ступенькам, не удерживает равновесие и, плечом прижавшись к массивной балке, медленно опускается вниз. Дрожащими руками обхватывает себя за плечи, невидящим взглядом цепляется за стелящийся вдали сизый туман. В голове его непривычно тихо и пусто. Даже проклятия, обычно невероятно подвижные и шумные, испуганно скрылись во мраке. Он остался один на один с чужим признанием, и он совершенно не понимает, что теперь ему делать дальше. Но он же умный. Что-нибудь точно придумает.