like you mean it

      — Что за самодеятельность?       Менеджер сложил руки на груди и упорно буравил Минхо недовольным взглядом.       — Да ладно тебе, — махнул рукой Чанбин, рассмеявшись. — Стэй с ума сошли.       — Они должны были сойти с ума от другого.       — А сошли от этого, — пожал плечами Минхо. — Представь охваты выпуска.       — А представь охваты, будь это не Сынмин-щи, а Джисон-щи, — в тон ему ответил менеджер. — Задумайся.       Честно говоря, никакого сожаления о потенциальных просмотрах, которых не случится, Минхо не жалел. Гораздо веселее наблюдать за ошарашенными лицами менеджеров участников, самого Сынмина, которого так нахально Ли взял в плен объятий, а после и вовсе на плечо закинул. Слышать звонкий смех.       — Разве это не вырежут? — поинтересовался Хёнджин.       — Вырежут, — кивнул менеджер. — Если бы не договор, давно бы по интернету разлетелось.       Рядом беззвучно посмеивался Чонин, пока усмехающийся Феликс заботливо похлопывал его по спине. Среди всех Минхо выцепил весёлый взгляд Сынмина и поиграл бровями, правда, следом ему пришлось уворачиваться от стремительно летящей в его лицо подушки. Ли запустил её обратно.       Вдруг его по плечу хлопнул Чан и, пронзительным взглядом всматриваясь в невинное лицо Минхо, приподнял бровь. Ничего не сказал, но ему и не нужно было. С ним на душевный разговор рассчитывать не приходилось. Особенно во время работы. Поэтому Ли ушёл, дабы не нарваться на нравоучения и переодеться в человеческую одежду без брюликов. Сил его уже не было поправлять грёбаные ремешки.       Маякнул менеджеру и Чану о пятиминутной передышке. Крис ничего ему не сказал. Ему и не требовалось: хватало взгляда. Всегда хватало взгляда. Что же.       Как честный и добропорядочный человек, Минхо решил подумать над своим поведением. Плохо дело, если попадётся Чану, или менеджеру, или кому-нибудь из других групп. Хорошо, если курящему — можно вместе помолчать, позволить терпкому смогу на две минуты не то очистить разум от мыслей, вечно жужжащих над ухом, не то затуманить его.       Просто постоять в компании, даже плохо знакомой, и подумать о чём-то своём, разделить этот момент с кем-то.       — Зачем ты куришь? — спросил его однажды Феликс.       Минхо и сам не знал. Он танцор, певец и, наконец, айдол. Медийная личность с приличной репутацией, толпами полконников и ненавистников, следящих за его жизнью так пристально, словно от этого зависела их собственная. Ему не было позволено портить имидж, здоровье и ставить под удар какое-никакое отсутствие конфликтов у их группы. И несмотря на просьбы Чана игнорировать, он хихикал с некоторых определённых абсурдных ситуаций.       И Минхо, правда, не знал, почему однажды взял в руки сигареты, разом обеспечив проблемы ему, его здоровью и всей группе, если его застанут папарацци. А они мелькали везде — кто-то даже приходил в их спортивный зал ради того, чтобы их увидеть.       И вот ведь, в чём проблема: бросать желания не наблюдалось. Перекур — то редкое время, когда Минхо оставался наедине со своими мыслями. Даже в квартире, где, кроме него, жил один Джисон, — не трое и даже не семеро, — почти никогда не было тихо. Хан вечно вертелся, что-то делал, храпел, сопел и пел. Вещи его Минхо встречал в самых разных местах, а репетиции и игры на гитаре для души стали ежедневным ритуалом.       Нет, с Джисоном жилось хорошо, лучше, чем с остальными, просто порой его было слишком много. Но между ними хорошее взаимопонимание, так что проблемой мирового масштаба это не стало.       — Опять дымишь, — раздалось сбоку. Хан Джисон собственной персоной. Вспомнишь солнце…       — Пока время есть, — кивнул Минхо и выдохнул дым в другую сторону, чтобы он ненароком не попал на Джисона. Тот благодарно улыбнулся.       — Чани-хён просил тебя найти. Сам не пошёл.       — Нетрудно догадаться, почему. Сейчас докурю и пойдём.       — Не нужно никуда идти, — Хан покачал головой. — Просто предупредить пришёл, а то, — тут он спародировал голос, — эсэмэски ваши! Пальцы от экрана не отлипают!       Тихо Ли рассмеялся и закивал.       — Короче, мы в студию, а ты, хён, и Джинни по расписанию.       — Остальные?       — На вокал! — его лицо расплылось в улыбке, хитрой такой, лукавой. — А потом к нам на студию.       — О, серьёзно?       — Прикинь! Помнишь, лирику про океан? Мы наконец определились. Они будут исполнять.       — Скажи мне, что Ликс на высоких нотах, — Минхо поджал губы и уставился на него с любопытством.       Ему хотелось этого. Хотелось услышать высокие ноты Феликса и Чонина, низкие — Сынмина. Потому что это сразит и его, и всех остальных.       — Тебя же не это интересует.       Скользнув по промолчавшему Минхо долгим взглядом, Хан в итоге горделиво выпрямился, нарочито медленно стряхнул невидимые пылинки с рубашки, разгладил складки. И заговорил:       — Сынмо будет низким голосом.       — Твоих рук дело? — Минхо рассмеялся, когда Джисон закивал болванчиком. — Ты даже не представляешь, как я люблю тебя. Это прекрасное решение.       — Фу, — он поморщился. — Ким Сынмин на тебя плохо влияет. Ты становишься размазней.       — Просто этой песне не хватало вокала Феликса и Ни-ни, — он пожал плечами. — Может, даже Чанбина.              — И твоего любимого баритона Сынмо, — Хан прищурился. — Ладно, не отвечай. Моя миссия выполнена, информация передана. Я свободе-ен! Буду поздно, не скучай.       — Ужин будет на столе, — пропел Ли.       Он проводил взглядом удаляющуюся спину.       Вечером нужно будет обязательно узнать, как всё прошло.       Сейчас же — постановка хореографии к будущей заглавной песне. Удивительная постановка, на самом деле. Очень. Потому что к Минхо попросился присоединиться Хёнджин, и глаза его горели таким огнём, такой жаждой сверхурочной работы, что отказывать ему было бы преступлением. И за дух авантюризма, и за желание, и за подвиг в виде того, что он приехал заранее — за всё это Ли готов был дать ему возможность поставить хоть все хореографии, начиная с их дебюта.       Искоса Минхо наблюдал за ним: сосредоточение в истинном его понимании. Джунву и Дабин переглядывались между собой и одобрительно кивали Лино. Тот горделиво улыбался.       Работа удивительна ещё и по другому поводу: в зале, помимо ветеранов хореографии, по совместительству добрых друзей Минхо, находилось ещё двое. Поодаль, почти в углу, продумывала связку, которую хотел бы видеть Чанбин, Бада Ли.       Честно говоря, Минхо и подумать не мог, что когда-нибудь она захочет поставить хореографию группе из их агентства. Бада — приверженка другой компании, куда более близкой ей по духу. И знакомствам.       А заявилась она так, как и много лет назад. С опозданием, смущённым румянцем и излишней категоричностью к себе. Пропустила один поезд, затем села не в тот вагон и на десерт задумалась так сильно, что забыла выйти на нужной станции. И сейчас вместе с ней работал Лино.       А в другом углу отрывались Хёнджин и Хоул, прогоняя хореографию по сотому кругу. Или сто первому. Может, сто второму. Ли потерял счёт времени.       Движение — жизнь, и Минхо, как никто другой, понимал эту фразу. Даже не так. Эта фраза — стиль жизни. Это его мысли, чувства и переживания, беспокойства, выплёскивающиеся с очередным приземлением после прыжка. Это магия момента — краткосрочного, мимолётного, как падающая звезда.       Это лёгкость. Это мягкость. Это жёсткость. Это…       — Минхо-щи, — позвала Бада. — Не хотела прерывать тебя…       — Это правда, — хохотнул Джунву. — Пять минут вокруг тебя кружила, никак подступиться не могла.       — Необязательно это было озвучивать, — она недовольно поджала губы, но неловкое смущение её всё же одолело. — Хубэ мой дорогой, твой телефон вынес мне мозг. Выключи его, ради всего святого.       — Прости, нуна.       Извиняясь, Минхо улыбнулся, но следом брови его нахмурились. Неужели он забыл отключить звук?       Его телефон лежал на диванчике и никаких признаков жизни не подавал, беззвучный режим активирован, а уведомлений и вовсе кот наплакал. Никому он не был нужен. В рабочее время, конечно.       — Это Дабина, — махнул рукой Джунву. — Он курить ушёл.              — А меня не позвал, — фыркнул Минхо и повернулся. — Нуна, бери свои слова обратно. Это не мой телефон.       — «Нуна»? — подал голос Хёнджин.       Он хотел задать вопрос ещё в первый раз, но некоторое время вёл спор с самим собой, насколько это бестактно по десятибалльной шкале. Пришёл к выводу, что вполне могло тянуть на десяточку, и именно поэтому спросил. Хоул ему кивнул.       — Мы учились вместе, — улыбнулась Бада сгорбившейся спине Минхо, затем снова обернулась к Хвану. — Был одним из самых способных и обучаемых. Хорош чертяка.       — Такие надежды подавал, — Хёкчжэ махнул на него рукой. — Но ушёл в айдолы.       — Точно, — улыбнулся Хёнджин. — У меня из головы вылетело, простите.       — Но я сам выбрал свою карьеру, — напомнил Минхо.       Джунву махнул рукой, объявляя перерыв, и уселся на пол возле диванов. Остальные последовали его примеру и приземлились на прохладную поверхность. Грудь горела, саднили лёгкие. Разговор лился непринуждённый, тихий и такой, какого не хватало, почти идеальный. Почти. Не хватало дурацких шуток и издёвок, но компания совершенно не та, при которой можно позволить себе устроить шутливую перепалку с Хёнджином, поприставать к нему, защекотать до громкого смеха.       Сейчас от него требовались профессиональные навыки, а не личностные качества.       — Хорошо, — Минхо поднялся с пола, стоило Дабину шагнуть в зал. — Передохнули? Дух перевели? Давайте продолжим тогда.       — Раскомандовался, — пробурчал Хоул, но усмешку не скрыл. — Хорошо, поехали. С самого начала. Джунву-щи, давай.       Заиграла музыка.       Почти вся работа была сделана, хореография доведена до ума, и правок не требовалось. Им оставалось её почистить, только и всего. Несколько дней потребовалось на всё про всё, множество изначальных движений было заменено и по просьбам участников, и в виду выбивания из общей картины, и дальше по списку. Минхо так и предполагал.       Это его рутина, но не серая, безликая и надоедающая, а любимая.              В скрипе кроссовок, скользящих по полу, в выверенных движениях, в гармонии со своим телом, в контроле над ним, в синхронных звуках он слышал, чувствовал. Видел. Жил.       Вот, почему ему нравилось оставаться в зале после тренировок, после прогонов скорых выступлений, после работы. Не для того, чтобы что-то доработать. В свете вечернего сценария ламп, приглушённых, тёплых, маски слетали.       С него. С того, кто оказывался рядом.       Можно было выдохнуть, на пять минут ли, на добрых полчаса прилечь на пол и даже облиться водой. Пошутить и рассказать нечто сокровенное. Всматриваться в кривые тени на стенах и потолках, проживать такие бесполезные и необходимые мгновения. Прекрасные в своей бесполезности.       Как сейчас. Только вместо человека рядом у него был телефон перед лицом.       Там наперебой трещали участники, вещающие прямо со студии звукозаписи. Этакий прямой эфир. Спина Чана в чёрном худи закрывала почти весь обзор, оставляя лишь краешек ноутбука и маленькую ладонь. Окольцованные пальцы постоянно нажимали на одну и ту же кнопку воспроизведения.       Запись казалась ещё сырой, но Минхо вслушивался в дроби и трели Чонина, тонкий голос Феликса и бархат Сынмина. В его низкий, родной тембр, вкрадчивые нотки и игру слов.       Хотелось слушать.       Слушать, пока уши не отсохнут. Слушать, пока на корочке мозга не выпечется лирика. Слушать, пока бархат не отпечатается в сознании. Слушать, слушать, слушать…       Но Феликс наскоро попрощался и отключился, не дав другим участникам и слова сказать, забрал с собой спокойствие Минхо — теперь он изведёт себя мыслями о таком голосе Сынмина.       Сокрушённо Ли уронил голову на диван позади. Хрустнула шея. Сердце его сладко укололо, и Минхо мягко рассмеялся.       Вероятно, это повод продолжить его… игру. И проверить теорию.