Похождения Пророчицы

      В этот знойный полдень Андрейю, судя наличию всех характерных признаков, впал в ужасное для своего рода деятельности состояние – творческий кризис! Его душа требовала творить, но тело – это бренное, жалкое тело! – напрочь отказывалась подчиняться.       «О, неужели теперь так будет всегда, и нет никакой надежды!?»       Перо в руке словно свинцом налилось, став непосильной ношей.       «Есть! — запротестовала та самая часть души поэта. — Стоит лишь начать! В крайнем случае можно отправиться в Серебряное облако за вдохновением!»       Последняя мысль понравилась Андрейю: то будет куда лучше, чем со связанными руками и неутолимой страстью смотреть на девственно чистый лист.       — Да! — воскликнул Андрейю, бросив перо в суп, перепутав тарелку с чернильницей. — Отличная идея!       … за тем исключением, что на следующее утро, день или ночь он проснётся в состоянии куда хуже, чем ныне. Да и Рукобожья подняла цены на целебные зелья, а скромный гонорар лишь в следующем месяце!       — Ах, — снова воскликнул Андрейю и поднял руку, решив сегодня обойтись скромной бутылочкой скромного бренди, — тяжко жить, будучи одарённым поэтом!       И тут, словно бы услышав его мольбы, спускается она, точно богиня, сошедшая с небес.       — Простите, — а голос, словно вой вьюги в ночи,— сколько я проспала?       Мессир Виттген отвечает ей, но достаточно тихо, чтобы Андрейю да и вообще кто-либо, кроме Музы, это услышал.       — Ого… — удивляется она, потирая шею цвета натурального мёда.       Развернувшись, она замечает его и не сводит взгляда. Затем хитро улыбается, словно лисица, задумавшая крайне выгодную для себя пакость.       — Какая удача! Вы очень вовремя, мессир Даль`Мит!       Знала бы насколько же вовремя явилась она! Нет! Кыш, уныние! О, горе мне, горе! Искусство стало рутинее…       — Никуда не уходите.       «Нет! Никуда не уходи ты!» — хотел было взмолиться Андрейю, но природа Музы всегда такова: внезапно явиться и также пропасть!       От отчаяния хотелось кричать. Он посмотрел на лист бумаги – первые строки, что она подарила, казалось, высыхали вечность! Прошу, вернись ко мне! Гха-кх-гха-а-а… Без тебя задыхаюсь!       — Вот ещё плата за сутки.       Она вернулась! Из её рук на стойку трактирщика упало несколько золотых. Звон их, словно музыка молодого дарования: тяжело воспринимать на слух, но душа так тянется…       — Я сбегала домой за сборником ваших произведений. — Муза протянула Андрейю толстую книгу, на которой большими витьеватыми буквами красовалось его прекрасное имя. — Не могли бы вы написать несколько добрых слов или пожеланий… Для вашей поклонницы.       Лукавит: она не могла снизойти до его ранних поэм!       — Конечно, прекрасная дама! — он достал перо из супа и стряхнул остатки с кончика. — Где же ты раньше всё это время была… Нет, не говори! Вопрос-то риторический.       Раскрыв книгу, Андрейю увидел несколько пучков сон-травы.       — Ой, не обращайте внимания! — она быстро забрала их, не дав даже среагировать, и направила его: — Вот здесь, пожалуйста.       Имя, имя… У любой Музы есть имя. Узнав его, творец получит щедрое благословение!       — Скажите, мадам, — Андрейю отвлёкся, дабы снова на неё взглянуть, — как вас зовут?       Алые губы растянулась в улыбке, делая их ещё более желанными и манящими.       — Гогия.       Гогия. Звучит, как вязкий сладкий мёд. Как самородное золото, что образовалось у берега реки под самым толстым слоем земли и песка. На вид хрупкое, но в то же время и твёрдое настолько, что при желании им можно убить.       — Восхитительно, — не удержался он, продолжив писать строки. Лист с начатой поэмой манил не слабее, чем сама Муза, имя которой Гогия. О, спасибо богам, что тебя прислали в мгновенье это! Ух, поэт готов разбиться о землю, словно комета…       «Или лучше взять параллель с монетой? Или диетой? Раритета? Обета? Минета? Где-то?…»       — Котлета ещё подойдёт.       Андрейю вздрагивает и смотрит на Музу, склонившуюся над ним, наблюдающую свысока. Её грудь была над бумагой, как спасительный от палящего солнца навес. Так и хотелось задеть его без особой на то причины.       — И сладкого рулета.       — Ох, я отвлёкся! Дайте мне немного времени, Гогия.       Она приподнимает голову и кивает, давая разрешение. Ты горишь, как огонь…       — Нет-нет-нет… Не то.       — Слушайте, Андрейю, — она присела рядом, коснувшись коленями с его ногами. По телу прошёл тёплый импульс, сковавший в когтях своих сердце и лёгкие, — как насчёт того, чтобы поговорить о поэзии у меня или у вас в комнате? Уж больно здесь шумно.       Неужто ему показалось? Да нет же!       — Да. Да, ты права. Идём же скорее!       Схватив со стола книгу и начатую поэму, Андрейю помчался вверх по лестнице, игнорируя тяжесть в паху, что является само собой разумеющимся в творческом процессе, не говоря о присутствии самой Музы.       — Я едва за вами поспеваю, мессир! — окликнула его Гогия откуда-то на первом этаже.       «Балбес!»       Нельзя же спешить – нужно плыть по волнам вдохновения, а не бежать от них сломя голову!       — Прошу меня простить, Гогия. Ваше предложение застало меня врасплох. Но мы уже почти пришли.       В руке ключ от комнаты ходил ходуном. О, нет, горе: он проскользнул мимо замочной скважины, словно мужское начало юноши в первую ночь! Нельзя же её, Музу, сейчас так подвести! О, нет, снова!       — Мне так нравится, когда мужчины нервничают, — Гогия, нежно коснувшись, направила его руки вместе с ключом. Дверь отворена.       — Настолько я вас вдохновила, Андрейю?       Нет! Она его не вдохновила – спасла!       — А кого ты не вдохновишь? Только слепого и безрукого глупца!       Раздался бархатный смех, напоминающий скрип ставней. Будто в мёд уголил шмель и изрядно в нём вымазался, прилип, попался…       — Мне приятно это слышать от вас.       И всё же что-то – едва уловимая печаль – промелькнула в её глазах. Должно быть, его слова оказались слишком скудными!       — Уверяю тебя, я могу и лучше! — когда Гогия вошла без приглашения, он прикрыл за ними дверь и положил книгу и бумагу на прикроватный столик. — Прошу, не обращай внимания на беспорядок!       — Сносно, — она наклонилась, чтобы поднять с пола лист бумаги. — У меня дома практически также. Так… Естество порока во страсти потока…       — Нет, не читай! — Андрейю подбежал к ней и забрал черновик. — Это нужно было, чтобы руку набить. Ничего серьёзного. Пока.       Лист отправился в переполненный исписаной бумагой ящик, что и без него еле закрывался. Гогия хмыкнула и помахала руками, словно пытаясь спастись от жары.       — Что-то душновато у вас здесь.       Перекрестив руки и взявшись так за одежду, она сняла её и бросила Андрейю в лицо. Всё самое интересное, что тот успел заметить накрыло тьмой. Пытаясь выпутаться из ткани, что в дрожащих руках словно липкая паутина, он уже обнаружил себя лежащим на кровати, а Гогию навесающей над ним. Тяжесть в животе уплотнилась, в паху от давления возникла боль. Гогия схватила Андрейю за пояс и ослабила его.       — О, а как-же…       Она молча задрала подол и стянула штаны, не щадя кожу, что натёрла ему ткань.       — Но как же долгие прилюдии?       Она сжала член в руке, вызвав волну приятной боли.       — Вот сейчас они начнутся.       Пальцы немного разомкнулись и начались неторопливые поглаживания. В то же время Гогия играла со своей грудью. Андрейю наблюдал за тем, как они колыхаются, будто завороженный.       Поддаваясь ласкам, он взял со столика недописанную поэму и перо из подзасохшей чернильницы. Та упала на пол, но не перевернулась и незавалилась на бок. Как удачно вышло. Точно невольника она взяла его в руки. Мягкая перина объяла мои бёдра. Ах! Ах! Что творит она с ним, словно от скуки. Меж рёбер пылают ворота! Не останавливайся! Бери! Да!       — А будете ли вы потом читать готовую поэму на улице?       — Ах? Да, конечно! — Андрейю перевёл взгляд на её тело и увидел его – белый перевернутый рожками кверху полумесяц под пупком. Он протянул к нему свободную руку и получил хлёсткий обжигающий удар пальцами.       — А вот здесь трогать нельзя, — Гогия погрозила ему и вновь обхватила плоть обеими руками да начала массировать ствол круговыми движениями.       Хотелось тому отдаться, но нет! Руке – мотыльку – не суждено долететь до луны: Пылают пальцы – его крылья. Ах, накрывают меня удовольствием волны! Моя плоть у неё, как в дубильне…       — Андрейю.       — А? Да? Что тако…       Стоило ему убрать перо, лист и книгу под тем в сторону, как она села ему на лицо.       — Пора бы и вам поучаствовать, а то мне так не интересно.       — М-м-м!… — только и мог произнести он, обхватив её пышные горячие бедра.       — Ну, а пока я набросаю вам материала…       Андрейю попытался помотать головой в стороны, но её ноги сдавили ту, не давая и вдохнуть. Ослабила Гогия хватку, когда он промычал звук, напоминающий согласие.       — Значит плоть в дубильне, — она усмехнулась. — Интересно… Подо мной набухли губы её, выделяя нектар…       «Как пошло!» — подумал Андрейю.       — …Что на вкус, как цитрус. Отличное питьё! Но что за дар? Вы там лижите, давайте.        Она несколько раз настойчиво поддалась вперёд. Делать нечего и Андрейю начал лизать. Приятное тепло на лице спровоцировало щекотные ощущения в груди.       — Пойдёт, — прокомментировала Гогия и, подперев край книги об себя, продолжила писать: — Но что за дар? Что за жар? Ох и ах: внизу пожар… Да что вам не нравится?       Она приподнялась и отползла к его ногам.       — Смысл произведения, а именно то, что на унывающего творца, — Андрейю помотал головой, чтобы перевести дух, — наконец снизошла Муза, но не просто снизошла, а пленила его! А ты прямо пишешь про секс. Так нельзя!       — О, — Гогия закатила глаза, но без злобы и передала ему поэму с пером, — в таком случае останусь Музой-надзирательницей!       — Чт… О! Словно в зыбучие пески я попал. Она бестия! Ватира! Ах! Сраженный наповал. Готовый отдать полмира… Сутки напролёт. В полночь я ослаб. Должен быть рад, но, увы, я теперь раб.       Последний раз поднявшись и опустившись, Гогия приложила руку к месяцу, ненадолго замерла, пронаблюдав за тем, как меняется выражение лица Андрейю, и вмиг соскочила с члена. Семя попало на одежду. Ему придётся переодеваться, но не страшно. Это всё не страшно. На руках зато готовое произведение искусства. Нужно лишь то немного отредактировать.       — Фух, — Гогия подобрала свои вещи и начала одеваться. — Теперь я понимаю, что она имела в виду.       — А? Уже уходишь?       — Да, — пышные груди и месяц скрылись за плотной изумрудной тканью. — Говорю же, у вас тут жарко.       Устремив взор в потолок, Андрейю ухватился за новую тему: солнце… Нет, пламя, что винило в жарком климате солнце – отличная аллюзия на нынешнее положение в…       — Книжку, — она наклонилась и требовательно перебрала пальцами.       — Да… Да, конечно, — передав ту, он не разжал руку. — Как бы я хотел, чтобы на этой планете было побольше людей, что хотя-бы пытаются разбираться в искусстве. И особенно на него вдохновлять.       Улыбнувшись, она потянула сборник на себя.       — Да, я тоже. А, и ещё, — она развернулась у самого выхода, — завязывайте со светопылью, а то мой друг до сих пор имеет проблемы со сном, пусть и пробовал совсем немного. Буду с нетерпением ждать ваших поэм.       И она ушла, оставив Андрейю в состоянии, которое тот мог смело охарактеризовать, как сытость.