(Порк)октябрь 2024

Что будет, если в какой-то момент власть обретёт тиран? Жестокий и безжалостный человек, чьи принципы остаются загадкой — есть ли они вообще? Что если, кое-как привычная жизнь обернётся адом? Люди, наверняка, взбунтуются, поднимут восстание. Пойдут против тирании и самодурства. Трость в двадцать пятый раз ударяет по пятой точке — где-то на этом моменте обычно начинает ломаться гордость, язык заплетается, готовый согласиться с любыми условиями, дабы пытка наказание наконец прекратилось. Но подать знак не выходит — губы плотно сжаты и, не получив на то разрешения, их не открыть. В кабинете, погруженном в зловещую тишину, каждый удар отдается громким эхом. Хейл ненавидит шум. Её кабинет — святилище тишины, где любое нарушение ее порядка воспринимается как личное оскорбление. Если сосредоточиться, можно уловить глухой гул из коридоров, но он не приносит утешения. Напротив, он усиливает ощущение беспомощности. Все в Алфее слышат, что происходит за закрытой дверью, но никто не делает ни единого шага, чтобы это прекратить. Это стало частью повседневности. «Как много всего изменилось за какие-то полгода, — мысль проскакивает сама собой. — Она изменила». Новая директриса — это существо, в котором нет ничего человеческого. Она зверь, монстр, воплощенное зло. Прочитав эту мысль, она усмехается. Фея не может этого увидеть, но это едкое «кхм» ни с чем не спутать — её губы, наверняка, растянулись в мерзком оскале. Трость калёным железом впивается в ткань джинсов, которые, к слову, ничуть не спасают. Всё новые вспышки боли пронзают нижнюю часть тела. Розалинда не спрашивает, зачем фее понадобилась злосчастная книга. Или ей настолько всё равно, или всё равно знает, что Блум не скажет. Скорее, первое. Как бы там ни было, девушке это на руку — всё, что от неё требуется — не думать об этом. О чём угодно, только не об этом. Можно в сотый раз подумать о том, как это произошло. Как в директорском кабинете вместо всепонимающей и всепрощающей Даулинг оказалась Хейл. Прокручивая это всё вновь, Питерс жмурится. Вот и на кой хрен, спрашивается, было её вытаскивать? Зачем Блум вмешалась? Ответ, брошенный когда-то Фаре, вспывает сам собой: «Я хочу знать правду!» Глухая надежда на ошибку со стороны родителей, нужно разыскать их и все исправить. А чтобы разыскать нужна Розалинда... Почему так получается? Каждый раз, когда она пытается что-то исправить, становится ещё хуже! Несправедливо! Но ещё более несправедливо то, что никто не хочет ничего предпринимать, не сражается, не протестует. Все покорно подчиняются тирании, словно ослепли и не видят в этой женщине врага. «Конечно, — думает фея с горечью, — проще думать, что это я схожу с ума». Подруги отмахиваются одним и тем же аргументом, крепким, как стена: «Ты и Даулинг подозревала». Но как они не понимают, что это другое? Битвы до крови, порки, и не похоже, что Хейл планирует остановиться на достигнутом — она крадёт магию у студентов. Видимо, влезать в чужие головы — слишком мало. Но никто этого не видит. Никто не замечает проблемы, никто не хочет замечать. Розалинда же не видит в своих действиях ничего аморального: «Не переживай, как только ты перестанешь так откровенно действовать мне на нервы, мы сразу подружимся». «Подружимся. Как же». — Давно не видела столько жалости к себе, — прерывает молчаливую порку директриса. Слова проникают под кожу, оставляя после себя холодное, неприятное чувство. Блум вздрагивает и хочет возмутиться: «Вот мисс Даулинг никогда не лезла в мысли учеников. Это неэтично». — И где она сейчас? — задорно уточняет директриса. Её голос постепенно холодеет, становясь всё более жёстким, как сталь. — А если бы «лезла», была бы здесь. Хейл бьёт дважды: и словами, и тростью. И в этом она непревзойдённый мастер. Губы девушки дрожат, но с них не срывается ни звука — нельзя. Видимо, женщина искренне полагает, что только ей здесь можно наводить шум. Блум невольно задаётся вопросом: а что ей стоит убивать неугодных? Что ж, тот мальчик действительно умер, хотела того женщина или нет — остаётся загадкой. В любом случае, это уже неважно, все фотографии из злосчастной книги, из-за которой весь сыр-бор, отправлены на перевод. Совсем скоро они поймут, каких существ на них натравила Розалинда и как... «Не думать, не думать, не думать...» — подобно мантре повторяет фея. Впрочем, это не так уж и сложно, как может показаться — трость, несмотря на то, что лупит по заднице, выбивает и из черепа все зачатки мыслей. Если бы разгорячённая кожа могла кричать, она бы уже взвыла от боли. А вот фея не может преодолеть поставленный блок. Ноги ватные, руки потряхивает, а голова с каждым «вжик!» становится всё тяжелее. Ничего, скоро надоест. Дело ведь идет к сорока. А трость всё падает и падает, кажется, даже передышки стали поменьше. Что, директрису так оскорбило то, что девушка решила почитать книжку, одолженную из королевской библиотеки? С каждым новым ударом Блум перестаёт ощущать отдельные вспышки боли, всё сливается воедино, накатывая волной. Вдруг из глотки вырывается крик. Долгий, заливистый. Хейл показательно морщится, словно это было самое противное, что она слышала в своей жизни. После того как бесследно пропадает голос, фея позволяет себе выдохнуть. Значит, все. Розалинда вешает трость на крючок, словно та нужна ей для передвижения, как любой уважающей себя престарелой леди, а вовсе не для того, чтобы выбивать из Блум всё человеческое. Питерс медленно распрямляется, почти не ощущая боли в спине — вся чувствительность сосредоточилась в пятой точке. — Сядь, — холодно требует директриса. — Издеваешься? — отвечает Блум с вызовом, в голосе скользит горячий протест. Там нет и намёка на страх — страшно было тогда: рыскать по книге в поисках подсказок. Впрочем, они были: закладка на странице со странными существами. Хейл бросает на неё странный взгляд, в котором перемешиваются раздражение и, как ни странно, заинтересованность. Блум напрягается. Неужели она всё прочитала? Даже если так, в телефоне Розалинда ничего не найдёт — фея успела удалить все компрометирующие фото и сообщения, да и контакт получателя. Конечно, при желании можно попытаться восстановить удалённые данные, но после шестнадцати лет в стазисе Хейл явно отстала от современных технологий. — Сядь, — повторяет она. Холодные, бесчувственные глаза сверкают на фоне мрачного, угнетающего интерьера кабинета, как два ледяных осколка. Это требование, произнесённое с неумолимой строгостью, заставляет Блум содрогнуться внутренне. Она понимает, что спорить бессмысленно — любое неповиновение обернётся новой серией ударов. Желания пережить эту процедуру снова у неё точно нет. Она нехотя подчиняется приказу, ощущая, как каждая клетка её тела сопротивляется этому. Сесть на истерзанное место кажется настоящим испытанием, но девушка подавляет стоны, сдерживает эмоции. Хейл удовлетворённо кивает. — С того места, на котором остановилась, — сухо добавляет Розалинда, в её голосе слышится ледяное спокойствие. Фея растерянно поднимает взгляд, пытаясь понять, о чём идёт речь. Какое место? О чём говорит эта сумасшедшая? Директриса закатывает глаза и с явным раздражением пододвигает раскрытый учебник, лежащий на столе, ближе к ней, указав на текст. — Учебник, Блум, — снисходительно говорит она. — Продолжай. Ах да, точно. Питерс уже и забыла, с чего всё началось: дополнительные занятия по истории. Розалинда, прежде чем уйти, оставила её читать. Девушка стискивает зубы, подавляя боль и злость, вновь погружаясь в текст. — «Команда света», — медленно, почти сквозь зубы цедит фея, заставляя себя сосредоточиться. — «Марион...»