Постоянный клиент

___________________

Любимой собаке… лучший ошейник. Что этот ебанутый несет? Какой нахуй собаке? Слова теряются на кончике языка, отчаянно подворачивающемся к небу, лишь бы не задеть «обновку» во рту. Грудь все еще сокращается в остаточных попытках подавить рыдания, дыхание сипит и застревает в горле, будто скомкавшаяся старая мука в попытках пройти через сито. Слюна концентрируется в щеках, ее слишком много, чтобы держать во рту, но… Кажется, его вырвет, если он попытается сглотнуть. — Все, вставай, — приказным тоном командует Алмаз, вдоволь налюбовавшись картиной. Корень языка вздрагивает. Спазм в горле, дрожь на кончиках губ, густая медная жижа у гланд… Бля, нет, его точно вырвет. — Ты меня не услышал? Вставай, — повторяет Алмаз уже громче. И если всего пару секунд назад он посмеивался себе под нос, то теперь этих игривых интонаций и след простыл. Стрелок громко шмыгает носом. Встанет он, как же… Даже если бы хотел, не смог бы — вместо мышц в ногах абсолютно невменяемая каша, жидкая и непослушная. Надо бы что-то ответить… Хотя бы нахуй послать для приличия. Но прежде, чем он успевает выразить это желание вербально, в бок врезается острый носок туфли. Входит четко под ребра, подминая под себя податливую, разнеженную плоть… Уже даже крикнуть не получается. Голос плутает в гортани, перебитый резким вдохом, слюна устремляется в дыхательные пути… Тело реагирует на раздражитель незамедлительно: желудок мгновенно вяжет грубым, беспощадным спазмом, скручивает вместе с собой в воронку кишечник, легкие, почки, сердце, печень… То ли кашель, то ли хрип, то ли стон выходит из губ вместе с крупным комком порозовевшей слюны. А потом еще раз. Живот абсолютно пустой, блевать нечем, слюна мерзкими продолговатыми струками свисает с трясущихся губ, пока пальцы безрезультатно сжимаются раз за разом в попытках схватиться хоть за что-то. Но под ними лишь холодная белая плитка. — Фу, господи, — пренебрежительно фыркает Алмаз сверху, — Почему ты вечно такой мерзкий? Стрелок не отвечает. Все, на что сейчас уходят силы — это попытки совладать с истерикой собственного организма. — Вставай. «Вставай» — мысленно передразнивает его Стрелок. Ватное запястье проходится по губам, под носом, собирая на себя остатки соплей и слизи. Урод ебаный. Сука, если он встанет, то Алмаз сразу ляжет, это он может гарантировать. — Вста-вай, — отчеканивает от зубов Алмаз. Он не дожидается ответа, вместо этого вновь заносит ногу для удара… Но передумывает. Вместо этого он с усталым вздохом вскидывает руку с пультом. — Нет! Стрелок выбрасывает вперед распахнутую ладонь в умоляющем жесте почти против воли. Он не хотел этого делать. Не планировал прогибаться под Алмаза, не планировал умолять… Но тело сделало все само. Окатило ледяной волной мурашек, затряслось, сжалось, вспоминая о той невыносимой боли, что прорезала его пару минут назад. И повиновалось само собой, вразрез с тем, чего хотело сознание. Вытянуло руку, поджало ноги, заставило перевалиться на колени. — Во-от, молодец, — Алмаз одобрительно кивает, но все еще с намеком держит палец над кнопкой, — На ноги. Стрелок пытается. Правда, мать его, пытается. Но никогда в жизни еще его тело — тело, которое истязали часами тренировок, которое падало с высоты нескольких этажей, которое ломало конечности в драках, но все равно находило в себе силы подняться — не отказывало ему. Словно обиженное, оно куксится и не слушается, воротит нос: стопы подминаются, не в силах держать собственный вес, колени дрожат, точно в лихорадке, пальцы на руках заламываются при попытках оттолкнуться. Он поднимает полный отчаянного недоумения взгляд на мучителя. — Что? Не получается? — ухмыляется тот самодовольно, — Тогда ты поползешь, как полагается собаке, — с этими словами Алмаз приоткрывает дверь и манит Стрелка к себе пальцем, при этом делая омерзительный, чмокающий звук губами, — Давай, мальчик. К ноге. Губы искривляются в гримасе, вобравшей в себя одновременно отвращение, обиду, боль и горько-ржавую насмешку. Первая мысль — послать его куда подальше. А вторая… не приходит. Голова полностью пустеет, стоит вновь сосредоточить плывущий взгляд на пульте, руки сами собой отталкиваются от кафеля, им вторят колени. Не сейчас… Он не хочет вновь испытывать это сейчас. Не тогда, когда обуглился каждый нерв и кожа плавится в первородной агонии. Нужно… просто перетерпеть совсем немного. Он еще скажет свое слово, когда сможет хотя бы двигаться. И тогда… — Хороший мальчик, — голос Алмаза мурчащий, почти ласковый. Его худые пальцы ложатся на волосы и околобережно треплют, даже забираются за ухо, — Давай, шевелись. Только тебя все ждут. …тогда он затолкает эти пальцы по одному Алмазу в горло.

…

— Итак, что у нас сегодня на повестке дня… «Гончие» все еще гнездятся у рынка, надо с этим что-то делать. Сегодня приедут ставить ридеры, будете сдавать отпечатки пальцев после обеда. Также до меня дошел слушок, что в массиве приторговывают не нашим метом. Пока ничего не предпринимаем, но нужно кого-нибудь выделить на разведку… Алмаз начал собрание с места в карьер, едва они вышли в коридор. Вернее, он вышел. Стрелок приволочился за ним с полминуты позже — на разваренных ногах, помогая себе ползти немеющими руками. В локтях после этого упражнения поселилось назойливое, болезненное щелканье, а дыхание вновь захрипело. Утренние постоения были неотъемлимой частью его самостоятельной жизни. Сначала их строили на плаце в армухе, потом — уже чуть порасслабленнее и со стаканами кофе — в кабинете Гулистана. Стрелок к ним относился как к самой обычной рутине — ну постоял себе двадцать минуточек по стойке смирно, ну послушал в основном одни и те же объявления и планы, да и дело с концом. Но тут культура линеек была возведена в абсолют: еще на -1 этаже им очень доходчиво объяснили, что пропускать построения нельзя даже под страхом смерти. На них объявляли цели на день, распределяли дежурства и задачи, делали публичные выговоры… и все. Похвал в «Подземке» не было предусмотрено — это ж не пионерский лагерь и не школа, чтоб пряниками откармливать. Тут похвала одна: повышение, шанс брать более серьезную работу и подвергаться меньшей опасности на заданиях. Шутки и поглаживания по голове кончились. Стрелок не поднимает взгляд. На фоне что-то стройно вещает Алмаз, рядом в поле зрения трется чья-то прямая, выглаженная черная брючина. Хер его разберет, чья именно — знакомиться желания совершенно нет. Не тогда, когда он сидит, свернувшись в поверженный комочек судорог и соплей на грани потери сознания. Единственный в однотонной больничной пижаме и единственный, кто не в силах держаться на ногах. За такое проявление слабости он точно отхватит по самое не балуй, но об этом думать смысла нет… Когда отпустит наркоз, Стрелок отгрызет нос любому, кто попытается до него доебаться. Тем более с этими зубами. Поэтому он сосредотачивается на куда более волнующих его вопросах. Где он уже понятно: это определенно «Подземка». Скорее всего, -2 этаж, потому что на первом во время линеек было куда больше людей. Хотя тут и для -2 маловато… Он украдкой кидает взгляд влево, но не находит в себе сил адекватно посчитать. Дюжина? Двадцать, может? А, насрать… Главное, что намного меньше, чем во все предыдущие разы. И куда подевались все остальные? Не мог же Алмаз их всех выкосить, приняв за крыс. Кстати об этом… По организму вместе с мыслью прокатывается терпкая волна фантомной боли. Почему он вообще жив? Почему его притащили на построение так, будто ничего не случилось? Почему потратили деньги на модификации, когда могли просто пустить пулю в череп и не запариваться? Почему… жив он, а не Андре? Он не успевает как следует закопаться в выгребную яму с этими мыслями, потому что комната взрывается уже привычным хоровым: «И имя нам Легион!» в ответ на призыв от Алмаза. Стрелок даже вздрагивает, застигнутый врасплох. Что ж… Отдых кончился. Пора напрячь слух. Сначала из поля зрения исчезает штанина. Потом слышится цоканье множества пар штампованных туфель об кафель, постепенно отдаляющееся. Затем хлопки дверями, тихие переговоры и даже смешки. А затем перед носом вырастают две тени. — Вот, принимай, — отвлеченно командует Алмаз, — Твой будет. Мужчина рядом наигранно протяжно вздыхает, будто подросток, которого заставляют убираться в комнате. — Почему я? Я рот ебал возиться с этим недоразумением. — А я что, выбор тебе даю? — фыркает Алмаз. — Нет, но почему просто не- Он не успевает закончить. В их диалог врезается третий голос: звучный, басистый, в какой-то мере даже приятный. Стрелок определенно не в первый раз его слышит… — Алмаз, я же говорил, я его возьму. — Ну уж нет! — тень Алмаза легонько волнуется, запрокидывая голову, — Ты к этому крысенышу как-то сильно неровно дышишь, мне это не нравится, — ему не отвечают, по крайней мере вербально. Поэтому Алмаз цокает языком и продолжает, — К тому же, у тебя и без того полный комплект. Куда еще одного? — Он может взять Шакала, — коротко отвечает бас. Стрелок морщится. Мерзость… Торгуются за него, как за товар на витрине. Уебки. — Господи, умоляю, пусть он берет! — плечи одной из теней поднимаются — видимо, вскинул руки, — Я хоть Пиро заберу, только не надо на меня этого недоумка скидывать. Ну и клички у них… На -1 обычно обращались по имени. Или по имени, которым решишь представиться — не важно, настоящее оно или нет. А тут вот одно имечко краше другого. И ему выдали тоже, блять, замечателное: Бутхилл. Интересно, знает ли Алмаз вообще, что это слово значит? Бутхиллами его предки называли тех, кто в перестрелках погиб… Хотя, такая учесть намного приятнее была бы, нежели то, во что он вляпался. — Ладно, как хочешь… Рапортовать каждые три дня мне будешь, — Алмаз сдается со вздохом, — Все, мальчики, работаем. Чао. Его прощание сопровождается неспешными шагами, постепенно затихающими в глубине коридора. Бас с тенью обмениваются еще парочкой коротких фраз, которым Стрелок не придает особого значения, потому что все равно в ближайшее время перестреляет их тут всех нахуй, а затем уходит и тень, оставив их наедине. Тот подходит ближе. Снова лакированная туфля перед лицом, снова назойливый, жгучий свет ламп загородили широкими плечами. Небольшая пауза. Стрелок шмыгает носом. Кто бы там ни был, он может сожрать де- — Эрен, — приветствует вельветовый бас. Э… рен. Блять. Он вспомнил, когда слышал этот голос. Стрелок вскидывает голову, чтобы обнаружить перед собой знакомую статную фигуру. Жесткая щетина, плотным полумесяцем облегающая широкую челюсть, полупустые, безэмоциональные глаза, грузные, мощные черты… Каракал. — Вот мы и увиделись, — продолжает Каракал. Он немного растягивает слова, будто смакует, — Или Бутхиллом тебя называют теперь? Не важно, в принципе. Поднимайся, а то завтрак пропустим. Один взгляд на этого человека сковывает по рукам и ногам путами эмоций. Тварь ебаная… Хочется схватить его за горло, впиться в его лицо зубами, высосать жизнь до последней капли… Но пока хватает энергии только на то, чтобы вздернуть к лицу на этот раз два средних пальца и широко, вызывающе ощериться. Как ни странно, Каракал не меняется в лице. Только усмехается себе под нос. — Тренироваться, значит, без завтрака будешь? Как угодно. Только одного я тебя тут все равно оставить не могу, сам понимаешь… Он не дает возможности ответить или среагировать. Вместо этого одним грубым движением хватает за воротник пижамы и тянет за собой, будто безвольный мешок картошки. Грубая ткань врезается в шею, Стрелок хрипит, извивается, на безусловном рефлексе пытаясь выпутаться из тисков, но все тщетно. Так его и тащат за собой: мимо дверей, по коридорам, под насмешливые взгляды и выкрики наблюдателей. Ноги отчаянно пытаются сопротивляться, елозят по отполированному кафелю, пальцы изо всех сил впиваются в чужую руку. Но все это тщетно. Каракал тащит его с такой легкостью, будто Стрелок вовсе не взрослый, сформированный годами физической активности мужчина, а жалкая плюшевая игрушка. Они преодолевают еще одну дверь и оказываются в таком же белоснежном, но определенно более знакомом коридоре. Тут и людей побольше, и открытых дверей, ведущих в общие помещения… Вот оно что. Кажется, его… повысили. По затылку прокатывается мимолетная леденящая волна осознания. Те помещения были казармами высшей касты комплекса — личной охраны Алмаза, убийц, годами верной службы доказавших свою полезность, капо… И теперь, судя по всему, Стрелок стал одним из них. Только вот какой в этом смысл? Он фыркает сам себе непослушными губами. С какого дьявола его — легавую крысу, Миговскую шавку — внезапно решили поставить в один ряд с Каракалом? Хотя не так важны причины, на самом деле… Куда важнее, что на такой позиции ему будет намного проще раздобыть огнестрел, чтобы устроить тут настоящую кровавую баню. Каракал небрежно зашвыривает его под стол. Вокруг стоит разрозненный галдеж, ноздри щекочет запахом свежего омлета и овсянки. Меню тут, нужно отдать должное, сносное. Пусть и не отличается особым разнообразием, и по вкусу оставляет желать лучшего, но на белки для своих подчиненных Алмаз не поскупился. Стрелок в принципе не привередливый. Между тем как сослуживцы весь первый месяц ныли, что каша пресная и пюрешка с комочками, он за обе щеки хавал и не скулил — еда есть еда, че бухтеть-то? Не прослабило после нее, и слава богу. Он, вон, все детство грибы из-под ног жрал и тесто для пирожков сырое у мамы из-под рук тырил, и ничего, ласты не склеил. Кстати о… маме. Он ведь так и не сказал ей, что именно будет за работа. Позвонил, поставил перед фактом: будет миссия под прикрытием, не появлюсь ближайшие несколько месяцев, не паникуй, и трубку сбросил, как только запереживала на другом конце. Интересно… как она там сейчас? Готовит ли пирожки или, может быть, пропалывает грядки? Знает ли вообще о случившемся? Сколько вообще времени прошло со смерти Андре и последнего звонка Гулистану? Пытаются ли его найти или уже считают мертвым? В спину врезается чужая подошва, возвращая в реальность. Стрелок еле слышно ойкает, распрямляется, впечатываясь макушкой в верхнюю доску. Стол реагирует на это встревоженным дребезжанием посуды и недовольными охами сидящих за ним мужчин — Стрелок так заплутал в бессознательном, что и не заметил, что больше не один. Лиц их не видно, зато отчетливо ощущается запах грибка из-под пропотевшей искусственной кожи. — Бля, а нельзя его пересадить куда-нибудь? И так места нихуя нет, — причитает один из них. — Нет. Пусть над своим поведением думает, — твердо отвечает Каракал. С этими словами он наклоняется, чтобы заглянуть под стол, — Может, все-таки хоть притворишься человеком? Или хочешь продолжить вылизывать ботинки? — Стрелок смотрит в ответ все так же враждебно, что и парой минут ранее. Каракал только пожимает плечами и, широко взмахнув ногами, закидывает пятки на его колени, — Не ной потом. Его подчиненные реагируют на эти действия разрозненными, язвительными смешками, а затем и они решают присоединиться. Закидывают на него свои тяжелые, вонючие туфли, без крохи жалости пихают под ребра и тычут в лицо носами в процессе. Суки ебаные… Собаку себе хотите? Так вот собака бывает кусачей! Либо его немного отпустил наркоз, либо адреналин постарался — не суть. Следующее движение ногой он принимает с распростертыми объятиями — или, скорее, челюстями. Зубы входят в голень, омерзительный чавкающий звук расходится по костям черепа, сопровождаемый сочным, удивленным взвизгом сверху. Стрелок даже лыбиться начинает: на вкус этот чел, конечно, как свежее ржавое дерьмецо, но до чего же, сука, приятно чувствовать челюстью дрожь в его теле и слушать болезненные хрипы. Слушал бы и… Новая порция боли прокатывается по черепушке, выбивая из легких воздух. Стрелок не успевает понять, что именно произошло, но в следующую секунду уже оказывается прижат к полу увесистой ногой Каракала, которая вдавливает его щеку саму в себя, рвет уязвимую кожу об собственные зубы. Ручейки слез сами собой собираются в уголках глаз. — Вот как, значит? — теперь его бас не теплый и не бархатный. Он скорее похож на звук, с которым лязгают лопасти инфернальных перерабатывающих машин, готовых перемолоть на своих беспощадных зубах что угодно. Но Стрелок не пугается. Пусть зрение и плывет, затуманенное потоком непрошенных слез, он отвечает взглядом твердым, наглым, несломимым. Ему не стыдно за то, что он сделал. И не будет стыдно. Эти ублюдки могут катиться в ад. — Хм… — задумчиво тянет Каракал. Трудно сказать, о чем он думает, но ногу не убирает, — Пиро, отнеси его в санчасть. Разрешаю опоздать на тренировку. Пиро — бледный, сутулый, со здоровенным ожогом, а оттого наполовину лысый, рычит себе под нос, но повинуется беспрекословно. Закидывает дрожащего напарника на свое плечо и ведет к выходу из столовой. За ними тянется пусть и тоненький, но отчетливо заметный на белоснежной плитке алый ручеек. Стрелок удовлетворенно прикрывает глаза. Хер его разберет, почему его оставили и что будут с ним делать… но без боя он не сдастся.

…

За завтраком шли либо задания для тех, у кого были, либо тренировки. Когда Стрелка выкидывают на мат в тренажерке, в очередной раз втащив в комнату за шкиряк, он даже не ойкает — этого и ожидал, в принципе. Он, вообще, морально был готов к тому, что за ситуацию на завтраке ему глаз на жопу натянут и по кругу пустят, но, к превеликому удивлению, его наказание закончилось туфлей Каракала на лице. Было, конечно, неприятно, но даже близко не так плохо, как могло бы быть. А к этому моменту он уже даже более-менее стоять может. Все еще неуверенно, будто с адского будуна, с опорой, но может. — М-м! — Каракал даже звучит воодушевленным, глядя на то, как он поднимается, — Голодовка тебе идет на пользу, получается? Стрелок отвечает молчанием. Слишком много сил уходит на то, чтобы банально балансировать на трясущихся ногах. Да и ему не нужны слова для того, чтобы послать нахуй — вполне хватает пальцев. Сука, с каким бы удовольствием он бы сейчас эти пальцы сунул Каракалу в задницу по костяшки и выдернул его жалкие, омерзительные кишки… — Такой он стесняшка! Ни единого слова за все утро не сказал! — смеется гладко выбритый, рыжий напарник, имени которого Стрелок до сих пор не знает. — Он думает, что чего-то добьется таким поведением, — Каракал пожимает плечами, — Забей на него. Занимайся своими делами. Мужчина что-то бурчит, закатив глаза, но слушается. Он уходит в глубину зала, где занимает один из тренажеров. Каракал смеривает Стрелка оценивающим взглядом. — М-да… В таком состоянии ты вряд ли много сделаешь. Будешь просто со мной ходить, значит, — он манит Стрелка пальцем, но тот и не дергается, что заставляет Каракала устало вздохнуть, — Ты знаешь, что я могу тебя просто за шкирку носить, если будет надо. Не выебывайся. Стрелок цокает языком. Пожалуй, Каракал прав, как бы неприятно ни было это признавать. Поэтому он неспеша, но послушно следует за наставником к тренажерам. Нет, это не потому что он «прогнулся». Это потому что ему нужно посмотреть, с чем придется работать. А еще потому что заебало уже жопой по полу ездить — свои ноги тоже размять охота. Он встает рядом с Каракалом, скрестив руки на груди и не мигая наблюдая за действиями последнего. Его, что интересно, такое соседство совершенно не смущает: он упражняется так, будто Стрелка рядом и нет вовсе. Будто совершенно не видит в нем никакой угрозы. «Думает, что чего-то добьется этим поведением…» — всплывают в памяти его слова. А ведь и правда, чего именно сейчас добивается Стрелок? Разумеется, в его интересах выбраться и спалить дотла этот блядский притон… Но что для этого нужно сделать? По всей логике, ему бы сейчас растечься у Каракала в ногах, втереться в доверие, сделать вид, что теперь один из них, чтобы получать информацию стало легче… Но Стрелок скорее горло себе сам перережет хлебным ножом, чем опустится до такого. Пока он петляет по закоулкам собственных мыслей, Каракал переходит на другой тренажер. Даже из-под футболки заметно то, насколько мощные у него мышцы. Мама дорогая… Стрелок сглатывает нервный ком, вставший поперек горла. Он чуть ли не половину своего свободного времени за последние три года в качалке провел, не раз встречал бодибилдеров, но… настолько монструозного человека он видит впервые. Вздутые, громадные мышцы миниатюрными горами поднимаются с каждым подходом под тканью. Вверх-вниз, вверх-вниз… Размеренно вздымаются и оседают, точно плотные кузнечные мехи. Выглядит это прямо-таки угрожающе. Нет, у Стрелка точно нет шансов с ним в кулачном бою — он обводит пытливым взглядом комнату — да и ни у кого тут, по справедливости, нет. А он еще и высоченный, сука, прямо-таки многоэтажка… Сейчас Стрелок жалеет, что не упросился на линейке ко второму чуваку в отряд — кем бы он ни был, с ним явно было бы легче справиться, нежели с этим бульдозером. Так он и ходит за Каракалом молча, по пятам, до самого конца тренировки. За это время уже почти проходит головокружение, практически отпускает слабость. Правда, назойливая мигрень все еще не избавляет от своего присутствия и точечно болит почти каждая часть тела, но это ничего. Хотя бы теперь Стрелок может адекватно подумать и оценить ситуацию. Алмаз оставил его в живых, чтобы… что? Ради информации? Точно нет — тогда бы и Андре пощадили. Может быть, хотят провести обмен пленными? Тоже вряд ли… Ему бы тогда зубки не делали и «ошейник» не цепляли. Тогда для чего? Как бы Стрелок ни пытался, он не может дать на этот вопрос логического ответа. Все это слишком спонтанно, слишком бессмысленно, слишком… — Бутхилл! — окликает звучный бас. Ах… да. Теперь ведь надо к этому дебильному погонялу привыкать. Блестяще. Он подходит к выстроившимся на матах напарникам — их вновь трое, незнакомец, которому он прокусил ногу часом ранее, уже успел вернуться, и теперь буравит новобранца ядовито-кислотным взглядом подернувшихся дымкой полуосознанности глаз. Стрелок задерживает взгляд на его перебинтованной голени и ухмыляется. — Как удачно, что у нас целых два инвалида сегодня, — смеется Каракал, твердо хлопнув его по плечу, — Будете на равных. В «Подземке» каждая тренировка заканчивается спаррингом — так было с самого первого дня. Их заставляли драться и сонными, и уставшими до полуобморока, и с дырой в заднице. Аргументировали тем, что ситуации могут быть разными, и им нужно приучиться преодолевать ограничения организма, чтобы быть готовыми. — Я тебя, нахуй, раком поставлю, — едко шипит партнер. Стрелок только усмехается. Пожалуй, он уже достаточно в кондиции для этого упражнения. И Каракал это подметил — стоит себе, руки в боки упер, ожидая начала представления… Тварь. Может быть, до дуэли с ним Стрелок пока не дорос, но по крайней мере шкету напротив навалять в рот уж точно попытается… Нужно же куда-то девать всю ту агрессию, бурлящую в груди еще с утра. Он разминает плечи, сведя лопатки, щелкает шеей, а затем встает в стойку, вызывающе присвистнув при этом оппоненту. — Начали, — довольно командует Каракал с кивком. Соперник не медлит. Пусть его нога явно не в лучшем состоянии — она прихрамывает и легонько подгибается, когда на нее переносят вес — он все равно прыток. Стрелок едва успевает уклониться от его атаки — кулак свистит ровно перед лицом, кажется, густые волосы на руке даже задевают нос. Стрелок пошатывается, но все же удерживает равновесие. И пусть его ответные удары попадают в цель, они совершенно не такие крепкие, к каким он привык: вяленые, усталые, неточные. Наверное, ни разу в жизни он еще не чувствовал себя таким заторможенным. Оппонент даже смеется, когда они достигают его. Так невинно, словно от щекотки… И от этого Стрелку становится только обиднее и злее. Он так хочет выпотрошить их — всех и каждого, от щуплого Пиро и костлявого Алмаза до громадного Каракала. Хочет заставить их подавиться своей желчью, хочет видеть, как тускнеет жизнь в глазах так, как в одну секунду испарилась с лица Андре… А может только жалко трепыхаться на крючке их приказов и быть шавкой, пристегнутой к ножке их обеденного стола. Очередной удар мажет мимо противника, чужой кулак врезается в живот, скручивая узлом и без того настрадавшийся за сегодня желудок. Ноги подкашиваются, истерзанные пусть и недолгой, но такой невыносимой пляской. Перед глазами — неперевариваемая каша из белых мошек, чужих силуэтов, прогорклых воспоминаний, гротексными образами мелькающих в поле зрения. Он ведь… и с Андре так тренировался периодически. Он показывал приемы, учил, как максимально гуманно свалить соперника с ног… И во что это вылилось? Он столько лет пекся об окружающих, так старался сохранить жизнь даже самым отъявленным негодяям, чтобы потом они одним выстрелом лишили его воли, личности и всего, во что он верил. А Стрелок… даже отомстить за него как следует не может. Только веселит оппонента своими потугами. Из груди вырывается обессиленный, сдавленный вой. Негромкий, но в него вложена вся та беспомощность, что облюбовала сейчас голову. Кулак мелькает перед лицом, но в этот раз Стрелок даже не пытается от него уклониться. Вместо этого он полуосознанно, в порыве бессильной ярости разевает пасть, готовясь в очередной раз впиться в чужую плоть… — Да тебе мало на завтраке было, что ли?! Он так и замирает на мгновение — с открытым ртом и заплывшими от ярости глазами. За волосы дергают настолько резко, будто надеются скальпировать его здесь и сейчас. Горло наполняется глухими рыданиями и кашлем, пока он в очередной раз летит на пол, а сверху прилетает новый, уже более сильный пинок в грудь. — Однажды крыса — всегда крыса, — доносится сверху голос его противника. Каракал же садится на корточки рядом. Его толстые пальцы вновь грубо зарываются меж шелковистых прядей, тянут вверх, вынуждая смотреть на себя. — Послушай меня, Бутхилл, — начинает Каракал. Его голос немного дрожит, мелкие капли слюны слетают с губ с каждым словом, — Терпение у меня не резиновое. Я уже и так сделал достаточно, чтобы- На его лицо приземляется смачный, пенящийся харчок. Стрелку откровенно похуй, что с ним сейчас сделают — могут избить ногами, могут обоссать, могут свернуть шею… Он не собирается под них проминаться. Под этих выблядков, которые убили его наставника — одного из самых чутких, заботливых людей, которых он знал. Хороший следователь бы на его месте действовал тактически… Но Стрелок в первую очередь не хороший следователь. Он в первую очередь человек. Каракал проводит широкой ладонью по окаменевшему лицу, громко хмыкает. А затем, не говоря ни слова, распрямляет спину и уволакивает подчиненного за собой — прямо так, за шевелюру.

…

— Если у тебя хватает энергии на понты, то и на это хватит. Принимайте! С этими словами Каракал выкидывает его на усеянный картофельными обрезками пол кухни. Стрелок стискивает зубы до боли, чтобы в голос не скулить — вот за волосы кататься было действительно нереально больно. Но он все равно не жалеет. На него устремляется десяток ошалевших лиц — большинство из них знакомые, по крайней мере визуально. Это… На самом деле полезная информация. Если никто из этой мелочи еще не успел откиснуть, значит, не так и много времени прошло с инцидента. — Можете с ним не церемониться. Он наказан. Сказав это, Каракал тут же испарился из поля зрения. «Не церемониться», как же… сделают ему что-то эти недоумки. Большинство даже в ответ его ударить не могли во время спарринга. Даже сейчас, в своем нынешнем состоянии, Стрелок почти уверен, что одним только видом способен достаточно их напугать, чтоб не лезли. Поэтому он небрежно отталкивает протянутую ему руку и встает самостоятельно, уже даже без опоры. Пусть каждая конечность визжит и сопротивляется болью, это все равно лучше, чем не иметь возможности контролировать их вовсе. Ножи… Ножей тут предостаточно. Надо бы разобраться с тем, где именно его комната — парочку он без проблем туда пронесет. Когда ему пытаются втюхать хоть какую-то работу, он отказывается. Старший дежурный сначала хотел посадить на картошку, потом на разделку мяса, но Стрелок бескомпромисно скалился и даже пускал пену ртом, чтобы показать, что к нему лучше не приближаться. Наверное, он и правда похож на бешеную псину сейчас… Да и похуй. Вообще не важно, что они думают. Главное выбрать момент, чтобы незаметно улизнуть с их глаз. Благо, такая возможность предоставляется довольно скоро. Дежурные, не желающие с ним возиться и при этом имеющие полный рот собственных обязанностей, просто махнули на него рукой уже через пять минут. Они вернулись к своей работе, а Стрелок, язвительно хихикнув себе под нос, выскользнул из двери. Этот коридор ему прекрасно знаком. Более того, он даже наизусть знает, где что: по правую руку казармы, по левую — общие помещения. Качалка, кабинеты для тактических учений, рабочие комнаты капо… Если на развилке завернуть направо, то попадешь в еще один длинющий коридор, завершающийся лестницей. Там — крематорий, а по пути до него — оружейка и медпункт. Все это он пересказывал Гулистану, а потому оно выцарапано на мозге острием циркуля. И захочешь не забудешь. Он идет меж белых стен неспеша, но и не беспечно тоже. Красться смысла нет — все равно народу полно и кто-то его да заметит. Нужно просто делать вид, что все так, как и должно быть. Что он на своем месте. Что интересно, сегодня в коридорах намного больше людей, чем обычно. Возле дверей вертятся капо и мужики с дрелями, сверлящие дырки в стенах. Хм… А и точно ведь, Алмаз говорил что-то про про отпечатки пальцев… Блять. Это ведь точно из-за него. Он ускоряет шаг. Так, хорошо… План немного меняется. Если он хочет достать оружие, то придется действовать в чрезвычайном порядке — если сейчас, нет, сейчас же он не достанет пушку, то о ней можно забыть. Все хорошо, просто… не паниковать. Возможно, ридеры еще не везде поставили. Не панико… — А ты что здесь делаешь? …вать. — Гуляешь, крысеныш? — на плечо ложится чья-то, рука, крепко прижимающая к себе. По голосу Стрелок узнает ту самую вторую тень, которой его хотели навязать в подчиненные. — Работаю, — смазанно отвечает Стрелок, стараясь как можно меньше двигать языком. Из-за этого слово получается нелепым, почти детским, зажеванное дикцией. — «Лаботаесь» ты сегодня раздатчиком баланды, — передразнивает мужчина. Хватка на шее усиливается многократно, — Ты че, думаешь, мы совсем дебилы? Давай, хорош дуру гнать, вернись на кухню, извинись там перед всеми и делай свою настоящую «лаботу». Стрелок не двигается. Сука… Так близко он был к своей цели. Всего пара шагов и… — Понятно. Потерялся, бедолага… Понимаю, комплекс большой, сложновато ориентироваться. Ничего. Я тебя провожу. Не дожидаясь реакции, он тянет Стрелка за собой. Маячащая на горизонте спасительная дверь оружейни постепенно теряется в белой плитке, засвечивается пронзительным сиянием ламп. Этой тропинкой он отсюда уже точно не выберется…

…

— Ну, извиняйся! — приказывает «тень». Этот мужик примерно одного роста со Стрелком, да и не сильно старше. У него здоровенный горбатый нос и прищуренные глаза в обрамлении коротеньких светлых ресничек. Снова устремленные на него непонимающие взгляды, снова неловкое кряхтение, когда кто-то прочищает горло, тушуясь. Ха. Даже сейчас они боятся его тронуть… Поэтому снова он вскидывает два средних пальца, один — поварам, второй — незнакомцу. Лицо последнего искажается в пренебрежительной гримасе. — Так, знаешь что?! — взрывается тот. Внезапный пинок по внутренней стороне колена подкашивает его, заставляя завалиться вперед, к плите. Он едва успевает выставить вперед руки, чтобы не приземлиться прямо в кастрюлю. Следом на затылок ложится на крепкая ладонь, требовательно надавливающая и тычущая прямо в кипяток. — Ты, наверное, не понял! Тут тебе не курорт и не исправительный лагерь для малолетних дегенератов! — слышится над ухом возмущенный крик старшего, — Каракала здесь нет, чтобы в этот раз спасти твое жалкое очко! А поэтому ты, сын тысячной бляди, будешь делать то, что я тебе говорю! Ты понял меня?! Рывками рука давит на его голову, все сильнее сближая с содержимым кастрюли. Горячий пар обжигает глаза, селится в ноздрях, забивая дыхалку назойливыми, крупными каплями. Кончик носа так и вовсе уже непростительно близко к кипятку — температура на нем становится уже практически невыносимой, пока длинные ресницы беспорядочно хлопают, пытаясь сморгнуть смесь из собственных слез и конденсата, беспощадно атакующего слизистую. — Да! Да, понял! — тело вновь действует поперек интересов психики, будто издевается. Густой кашель вытесняет остатки речи и кислорода, опаляет легкие. — Извиняйся! — Изви… ните… — пищит Стрелок из последних сил. Кажется, еще всего мгновение, и глаза лопнут, а кожа пойдет уродливыми пузырями, как после встречи с обезумевшей стаей ос. Это уже невыносимо… Будто прямо под лицом, впутавшиеся в каждую мышцу, свили гнезда множество беспокойных личинок, бултыхающихся в жидкостях и жрущих заживо. Каждая клеточка ходит ходуном и вопит в отчаянии. — Вот так! И чтоб я больше такой хуйни от тебя не видел! Его отдергивают от плиты. Спина врезается в тупой угол столешницы сзади, позвонки исполняют хоровую симфонию хруста. Лицо горит, будто получило пару десятков крепких пощечин подряд. Когда он более-менее приходит в себя, незнакомца уже и след простыл. Вместо этого перед ним стоит здоровенное ведро картошки и лежит нож для чистки. Блять… Таким ножом даже не пырнешь никого — их обычно детям дают, чтоб не поранились. Стрелок поднимает взгляд измученных, обескровленных глаз на дежурного, который флегматично кивает на картошку. — Давай. Или я опять позову Тайпана. Тайпан… Это еще что такое? До сих пор клички были весьма инстинктивно понятными, а эту придется потрудиться, чтобы запомнить… Но да ладно. Все, что Стрелок знает — это то, что сегодня он не хотел бы еще раз попасть этому «Тайпану» в немилость. Поэтому он, пусть и нехотя, матеря на чем свет стоит всех присутствующих, принимается за работу.

…

Говорят, первый день на новом месте всегда самый трудный. Но вот Стрелок, почему-то, железобетонно уверен, что дальше будет только сложнее. До обеда он успел начистить, наверное, килограмм десять картофеля. Потом примерно столько же моркови, свеклы… Потом поставили мыть посуду. Его «коллеги» отплатили ему той же монетой — стоило им осознать, что Тайпан его приструнил, как тут же скинули на него все самое сложное. А хуже всего то, что внимательно следили, чтоб ножи не трогал, сволочи… Осталось терпеть и подчиняться, пока не пришел Каракал. На обеде Стрелок снова ни кусочка в рот взять не смог. Хотя атмосфера, прямо говоря, не располагала: его снова запихали в качестве наказания под стол, жрать предложили объедки. Когда же он отказался, закидали остатками пюре и вылили горячий суп на ляжки. А остаток дня, по старой доброй памяти, он провел у дальняка. У того самого, где впервые встретил Каракала — иронично. Кстати, отпечатки пальцев все-таки сняли. У остальных, не у него. Ему доступ даже в собственную комнату без разрешения старших не положен. Смеяться хочется, право дело… Его повысили до местной «элиты», но по факту сейчас прав у него меньше, чем когда он только начал. Хотя на Каракала, вот, можно без резрешения смотреть. Но Стрелок бы предпочел его богомерзкую харю не видеть, если она не запрятана под плотным слоем савана. Прохладная вода тихонько журчит, успокаивая замученную после тяжелого трудового дня кожу. Она бежит по красным, обожженным щекам, ласкает ослабшие веки… Стрелок поднимает взгляд на зеркало. Е-ебаный насрал… Наверное, ни разу в жизни он еще не выглядел так плохо. Волосы свалялись и слиплись друг с другом, в них все еще застряли небольшие кусочки старой, засохшей еды. Щеки и губы изнутри изодраны собственными зубами, теперь свисающие к языку неравномерными кусками старых обоев. Одежда залита пятнами чистящего средства и супа, кожа бледная, под скулой отпечатался отчетливый след от каблука. Он проводит кончиками пальцев по лицу и тут же морщится — завтра будет болеть определенно сильнее, чем сегодня… И распухнет, наверняка. Ему бы душ принять, смыть с себя нечистоты вместе с воспоминаниями… Но какой смысл? Все равно завтра его снова по уши обмакнут в дерьмо. Поэтому он решает не тратить драгоценные минуты сна на бесполезные прихорашивания и просто заваливается в кровать. Сон принимает его в свои заботливые объятия почти сразу: он даже как следует не успел обмозговать произошедшее и подумать над своим планом на завтра. Просто улетел в мир бессознательного, стоило голове коснуться подушки.

…

Будят его по всем законам концлагеря — бесцеремонно скидывают с кровати на пол, потянув за воротник. Он даже прийти в себя не успевает, только тихонечко охает, когда лобешник встречается с твердым лицом беспощадно-холодного пола. А следом идет бодрящий, отрезвляющий пинок под ребра — в лучших традициях «Подземки». — Ты весь день собрался дрыхнуть?! Какого дьявола только тебя все ждут на построении опять?! — шипит Каракал сквозь крепко стиснутую челюсть в ответ на невнятные, слабые поскуливания подчиненного, — Одевайся! Даю тебе минуту. Иначе голяком сегодня ходить будешь. В лицо прилетает стопка штампованной одежды, входная дверь за начальником хлопает. Стрелок с трудом садится. Ешки-матрешки… Это прямо-таки адище. Вчера был, объективно, не такой и тяжелый день физически, но он чувствует себя абсолютно измученным. Уже даже не полуживым, а максимум на четверть. Затекшие за ночь конечности отзываются на любое взаимодействие тупой, протяжной болью, лицо явно подвздулось… Кряхтя, он поднимается и принимается непослушными пальцами натягивать на себя брюки. Все равно его вытащат против воли, вопрос лишь в том, придется ли сегодня весь день светить голым хуем или позволят хотя бы прикрыться. Ему пока что позволяют… Уже своего рода благодетель.

Одеться он до конца не успел. Каракал вновь схватил его за волосы и выволок из комнаты, едва Стрелок натянул на себя рубашку. Застегивал мелкие, бесячие пуговицы, продевая их через издевательски мелкие петли уже стоя на линейке. Хотя бы стоять в этот раз мог, и на том спасибо… Но объявляли все такую же бесполезную хрень, что и в предыдущий день. Что-то про «Гончих», про чужую наркоту, про усиление безопасности… Стрелок пусть и слушал в этот раз внимательно, но для себя ничего полезного не выцепил из этой речи. Наоборот, наверное, лучше бы опять провафлил, потому что, по ощущениям, все, что говорили, было нацелено на то, чтобы подорвать его мораль. Нормальные миссии ему в ближайшее время не светят, оружейку поставили под отпечатки — соответственно, никакого огнестрела. Можно, конечно, схватить кого-нибудь и отчекрыжить палец, чтоб не втыкал, но а что потом? Уложить, дай бог, десяток человек и лечь самому? Ради чего? Чтобы в итоге бездарно сгинуть и похоронить любую надежду на то, чтобы раскрыть Алмаза народу? Нет, тут надо думать шире… Обмотаться взрывчаткой и взлететь на воздух в кабинете Алмаза? Звучит помпезно, спору нет, да и Стрелок уже давно смирился с тем, что в один прекрасный день просто не проснется. Только вот достаточным ли будет масштаб взрыва, чтобы об этом прознала общественность, полиция? Он ведь даже не знает, где находится комплекс. Крайне велик шанс, что они сейчас где-нибудь на отшибе мира в древнем бункере, и подобная выходка не наведет достаточно шуму, чтобы привлечь внимание. Валяться в ногах у Каракала и Тайпана он не будет — бесповоротно, железобетонно и зубодробительно. Лучше ничего не добиться и сгинуть гордым, несломимым следователем, чем половой тряпкой. Но вот… Какие еще у него есть варианты? Может быть, стащить пару ножей с кухни и попытаться вскрыть ридеры? Спиздить пару документов, да дать деру. Надо бы вечерком пошуршать, посмотреть, как они работают… Есть еще такая опция как пробраться в медпункт и попытаться найти там что-то, что можно подсыпать в еду. Проблема только в том, что он уже несколько раз был на грани смерти, но все равно был оставлен на произвол судьбы. «Организм молодой — заживет» — говорили капо. И вот сложно представить, что же такое с этим молодым организмом должно случиться, чтобы ему решили оказать медицинскую помощь. Вскрыться? Нет, хуйня затея… В худшем случае он потеряет руку, в лучшем — сдохнет на месте. Был у Стрелка как-то прецедент, когда подозреваемый вспоролся заточкой прямо в камере. И пяти минут не пролежал, но, пока тащили в медпункт, уже коньки откинул. А с порезом поперек его только на смех поднимут. Нет, абсолютно не вариант… В таких раздумьях он и провел всю первую половину дня. Каракал даже удивился, что он не сопротивляется очередному дежурству на кухне, на что Стрелок уже по обыкновению показал ему фак. Чтоб думать своими комментариями не мешал, сын дерьма. А думал Стрелок о том, куда бы сныкать нож, чтобы потом безопасно его вынести. До вечера он в комнату не вернется, это точно. За завтраком украсть не получится — потом сразу отведут на тренировку, где моментально спалят. Надо бы каким-то образом на вечернее дежурство в столовку напроситься…

…

Так он и не заметил, как начистил еще одну здоровенную кастрюлю овощей. А потом не заметил, как Каракал забрал его, точно ребенка с прогулки в детском саду, и отвел тренироваться. Стрелок тихо, не бросаясь никому в глаза, делал уже привычный для него сет, а сам беспристанно изучал окружение глазами. Цеплялся за людей, обстановку, предметы… И понял, что пытаться протащить оружие через качалку уж точно номер дохлый — каждый тренажер хоть раз да используется, маты практически не освобождаются. Ладно… Не страшно. Вернее, это кромешный пиздец, но, как учил Андре, любой затык — это просто отсеевание плохих вариантов. А значит, освобождается время на проработку остальных. На спарринге его вновь ставят против Могильщика — так, оказывается, кличут кудрявого, которому он прокусил ногу. Тот до сих пор смотрит волком, щерится, шипит гнойным полушепотом оскорбления и обещания зарыть поглубже в землю. Стрелка же это только заводит — пускай потеет, чмоня, тем более что сегодня точно отхватит по первое число. Хлопок в ладоши, звонкое «начали»… Они оба немного прихрамывают, когда вступают в бой, но двигаются все равно четко, отточенно. Нужно отдать должное, в технике Могильщик Стрелку почти не уступает: тоже двигается выверенными рывками, метя ровно в болевые точки. Крепко держит баланс, бьет плавно и грациозно. Разве что ему определенно не хватает гибкости. Поэтому там, где Стрелок прытко и элегатно уходит от ударов, Могильщик принимает их грудью. Хрипит, ругается, но не замедляется не на мгновение. Если честно, это с какой-то стороны весело… Прямо как тогда, с Эреном. Интересно, как он там сейчас? Кормят ли его такими же помоями, что и их? Заставляют ли самостоятельно драить толчки? Является ли бесконечный мордобой их единственным развлечением? С неким прискорбием Стрелок осознает, что, скорее всего, нет. Блядство… Если так подумать, сейчас и он мог бы чалиться на той же зоне. Если бы вовремя остановился, если бы не позволил себе больше трех встреч. Если бы послушал Эрена и признал свою вину в глазах правовой системы, он бы сейчас здесь не был. Хотел как лучше, а в итоге… подвел всех. В груди вновь вскипает стихийная, непредсказуемая ярость. Сволочи… Он не должен быть здесь. Не должен думать о том, как будет плакать его мама, когда узнает о пропаже. Как отец будет прижимать ее к груди и сам отчаянно стараться не разреветься в голос. Как братья и сестры впервые за долгое время будут говорить о нем не через призму подколов и шуточных обзывательств, а как о человеке, с которыми им было весело. Удар. Еще один. В колено, под дых, лбом в лоб. Под хруст носов и скрип матов. Не должен разрываться по частям, думая о том, как бы выловить малейшую лазейку для побега. Не должен относиться к своей смерти как к чему-то неизбежному. Как к шатающемуся молочному зубу, что выпадет со дня на день. Не должен терпеть боль и унижения, не должен испытывать страх и онемение, глядя на Каракала. Костяшки щелкают, выпуская из себя пузырьки воздуха. По деснам размазывается вкус свежей крови. Удар по чужой ноге твердый, необдуманный — в него вложена ярость и обида, скорбь и надежда. Не должен… и все равно он здесь. Потому что сюда его привели его же блядские ошибки. Они уже не стоят даже. Стрелок сам не понял, когда именно они оказались на полу. Когда успели дернуть за волосы, ударить по яйцам и хлопнуть по ушам так сильно, что даже крик Каракала почти до него не доносится. — Так, достаточно! Будто надоевший пластырь, его срывают с поверженного противника. В этот раз Каракал сразу берет за гриву — не церемонится и не жалеет. В старую, тупую боль вмешивается острая, новая. Его швыряют спиной на мат. Что странно, Каракал будто бы даже не злится. Не спешит пнуть, выругать… Стрелок не понимает, что видит на его лице, когда он по обыкновению садится рядом на корточки. — Выносливый ты, — будто бы хвалит он, пока почти заботливо убирает прядь белых волос за ухо, — Может быть, стоило Тараканом окрестить? Стрелок не отвечает. Ему что «Бутхилл», что «Таракан» — одинаково уши режет. Особенно от Каракала. Еще одна порция кровавой слюны приземляется мужчине на туфли. Стрелок хотел в лицо харкнуть, но слишком запыхался, чтобы голову поднять. Мужчина в ответ утробно рычит. — Бутхилл… — он силой выворачивает точеное лицо к себе, чтобы наклониться прямо к уху, — Ты знаешь, что обычно делают с новичками в таких местах? — небольшая пауза, будто ожидает ответа. Щетина колет мочку, — Если продолжишь испытывать мое терпение — узнаешь. Это мое последнее предупреждение. Стрелок фыркает, в очередной раз орошая мужчину мелкими капельками слизи изо рта. Что он сделает? Уже и отпиздить успел, и за волосы оттаскать, и в кипятке его пытались утопить… Действительно сложно представить, что же такого они могут сделать, чтобы его сломать. Пиздеть-то все горазды. Каракал встает со вздохом. — На кухню.

…

«На кухню», а потом толчки драить. А потом отправили мыть полы в качалке, потому что слишком быстро с предыдущими задачами управился. Гадство… Надо было, наверное, изобразить тупого, косого и больного, да ползать у туалетов до ночи, но слишком уж сильно Стрелок был взбудоражен предоставившимся шансом вынести нож. А у него получилось, причем абсолютно блестяще — заткнул за пояс, пока один из поваров отвернулся. Прибор, конечно, оставляет желать лучшего: маленький, короткий, довольно хлипкий. Но его вполне себе хватит для того, чтобы провернуть затею. А еще лучше то, что остаток дня его почти никто не трогал — только приказы отдавали, но до прощупывания не дошло. И вот… долгожданный отбой. Дверь за Каракалом тихонько пискнула, шаги затихли. Уже через полчаса комплекс погрузился в кромешную тишину. Стрелок облизывает пересохшие от нетерпения губы. В процессе и без того истерзанный язык прокатывается по клыкам, сдирая едва-едва зажившие болячки. Черт… Надо завязывать с этой привычкой. Когда выберется отсюда, обязательно поставит себе адекватные импланты. Так, посмотрим… Он присаживается на корточки у сканера. На первый взгляд он ровно такой же, какие ставят в тюрьмах или дорогих отелях: непримечательный темный коробок с углублением в центре, подсвеченный приглашающим зеленым. Стрелок извлекает из-за пояса свой инструмент, подносит к еле заметной впадине на боку. Лезвие осторожно чиркает по длине, потом еще раз с другой стороны. Будь проклято это сучье подобие света, которое ему оставляют на ночь. Такой тусклый, что даже мотылькам был бы не интересен, зараза… А так, вроде, прекрасно видишь, с чем надо работать, но, стоит поднести нож, уровень обзора мгновенно сходит на нет. Так он шуршит возле ридера минут пятнадцать. Ковыряет с разных сторон, подпиливает шов. Изо всех сил старается не оставлять видимых отметин — в его интересах еще закрыть это чудо техники, если за сегодня со всем не управится. Спустя полчаса ювелирного подпиливания коробочка все-таки поддается, вознаградив слух тихим щелчком — ах! — ердце подпрыгивает маленькой пташкой, отправившейся в первый полет. Схема довольно незамудренная, стандартизированная. Всего четыре проводка: черный и красный, зеленый и белый. Стрелок чуть было не заходится радостным смехом — как ему повезло сегодня, матерь божья! Он знает, как работать с такими схемами! Волна возбужденной дрожи прокатывается по задней стенке горла, пальцы мелко трясутся. Для начала… стоит попробовить обрезать «дату»… Кончик ножа натягивает белый и зеленый проводки, осторожно тянет за собой. Так, будто препарирует настоящее живое существо — настолько бережно он действует. Может быть, если повезет, ему удастся просто «перезагрузить» таким образом данные и заставить датчик реагировать на его отпечаток. Это было бы идеально. Чик. Почти неуловимое, тонюсенькое, как однократный взмах крылышек пчелки. Дыхание кубырем скатывается по лестнице ребер вглубь груди, когда он прикладывает к паникующе мигающему светодиоду палец… Ничего. Блять, ничего… Прикладывает еще раз и еще раз, для верности, дергает за ручку, но дверь как насмешливо игнорировала его потуги отстраненной фигурой недоступного родителя, так и продолжила. Дыхание возвращается в форме лавины из тихих завываний и обессиленных вздохов. Ничего, ничего… Просто отдышаться. Возможно, оставшиеся два проводка, отвечающие за подачу энергии, связаны с дверью. Терят уже нечего — завтра все равно его взъебенят по первое число, если сегодня не сможет выбраться. Так что он успокаивает паникующее сердце и вновь наклоняется к плате. Чик. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это сработает. Умоляю, пусть дверь будет открыта. Пожалуйста… Но дверь, будто насмехаясь, остается все такой же гордой и неподвижной. Блять… Почему ему так сильно хочется плакать? Стрелок, вообще, редко плачет от эмоций. Последний раз был еще в классе пятом, а потом как-то не накатывало. А тут вот ощущение такое, что горло сейчас раскроится на сотни лоскутков. В отчаянии руки протискивают нож в щель у замка. Он не ждет, что действительно получится, просто пробует все, что может придумать. Но и здесь глухо — зажимы крепкие, замок неподатливый. Еще и еще, пока не побелеют пальцы, но все тщетно. Хорошо, спокойно… Петли. Каков шанс, что тут слабые петли? Никакой, мать его, ничтожный, мизерный, несуществующий, почти, ебаный его рот, нулевой. Но он попробует. Он должен… Хотя бы разочек. Нож под верхней петлей. Толчок вверх. Снова. Дверь даже не гремит, хотя Стрелок прикладывает все силы, которые в нем остались. Нижняя петля. Все тщетно, безнадежно, тупо и бесполезно. С очередным рывком лезвие входит в палец, впивается чуть выше складки, разводя плоть, что пророк море. Господи! Он распрямляется, хватается за голову руками. Блять, блять, блять… Успокоиться. Просто успокоиться. Еще ничего не кончено, до сих пор есть вариант с медпунктом. Надо только как-то… придумать, как именно туда попасть. Все в порядке. Непоправима только смерть, так? Так. Поэтому, пока он жив — Стрелок впивается губами в кровоточащий порез — он будет сражаться. За Андре, за Гулистана, за тех мирных людей, которых стиснуло жевалами этого омерзительного насекомого по имени «Легион». Еще… не все. Ручеек крови бежит по подбородку, капает на рубашку. На вкус она как будто бы даже приятная, если честно. Живот напоминает о себе протяжным урчанием. Точно… Он ведь уже минимум двое суток ничего не ел. Но да ладно. Не зря столько лет работал над своей физической формой — это тело продержится без подпитки еще хотя бы несколько дней. Ничего… Ничего… Он падает в кровать. Нож перед этим прячет в матрасе — мало ли, когда пригодится. Может, реально вены полоснет себе, если совсем уныло будет. Хотя Стрелку такой расклад совершенно не по душе — если он умрет, то умрет в бою. Веки наливаются чугуном, голова безвольно откидывается на подушку. Завтра… определенно будет тяжелый день.

…

Завтра наступает еще более резко и болезненно, с пробивной силой мчащегося поезда. Будят его, как полагается, бесцеремонным ударом затылком в пол и тяжеленной ступней на животе. — Доброе утро, — рычит Каракал, возвышающийся над ним зловещим исполинским идолом, — Расскажешь, чем развлекался ночью? — Дрочил, — сухо выхаркивает Стрелок, еще даже не успевший прийти в себя. — Я вижу. Знаешь, что меня больше всего бесит в этой ситуации? То, что ты, выблядок, кажется не понимаешь, когда с тобой пытаются по-хорошему. Что абсолютно не ценишь, когда тебя жалеют. Продолжаешь, мать твою, действовать мне на нервы, будто я твой папочка, который должен терпеть твои капризы. Но достаточно. С этого момента ты. Ебаная. Сирота, — с каждым из этих слов каблук ритмично вжимается все глубже в живот, сминает органы, будто пытается достичь позвоночника. Стрелок только всхлипывает. Его руки отчаянно цепляют чужую штанину, колени безрезультатно трепыхаются. — Я не буду больше с тобой няньчиться. Ты будешь учиться жить жизнь на своих ошибках — или сдохнешь пытаясь, — Каракал завершает свою речь обильным снайперским плевком, который приземляется прямо между глаз, — Все. Поднимайся. Если не увижу тебя на построении вовремя — сломаю пальцы. Я не шучу.

…

Построение, где не говорят ничего дельного — есть. Завтрак, во время которого досталось только понюхать чужие порции — есть. Тренировка, спарринг с Могильщиком, который отхватывает по первое число — тоже есть. Казалось бы, Каракал так неиствовал и пенился, а в итоге утро прошло даже проще обычного. Стрелок даже воодушевился немного — зря, видимо, психовал ночью. Да и чего он так истерил, ей богу? Ситуация далеко не безвыходная. Еще есть как минимум план с медпунктом. Кстати о медпункте… Стоит попытаться туда заглянуть. Тем более, что сегодня первый день, когда Каракал его не шкерит и хвостом не ходит, нюхая трусы и планы. Ой, вряд ли все так просто, конечно… Но пока возможность есть, надо ее брать. Как стебли у дурачков-кукурузеров — им без надобности, а для животных из них получаются шикарнейшие настилы. И сено закупать не приходится — сущая выгода! Имеет ли это смысл? Для Стрелка определенно имеет. И он такие сделки научен с руками отрывать. Вряд ли последствия от этой прогулки будут хуже, чем от бездействия. Но сначала надо бы отлить… Уборная встречает его натоптанным полом и зассанными сортирами. Сукина дочь, только вчера же надраил, и опять двадцать пять за рыбу деньги… У него на ферме даже животные так быстро не засирали свои загоны, как эти черти. Что с ними не так? Он протяжно вздыхает, предвкушая то, как будет под вечер все это отмывать по новой. Ладно уж, что… Может быть, к вечеру его здесь и не будет уже. Если в медпункт сможет попасть. Живот устало бурчит, плюется в горло желчью. Ничего…

!

— Ну привет, мордашка, — приветствуют из дверей. Стрелок смеривает пришедшего надменным взглядом из-под приподнятой брови. Или, скорее, пришедших: Могильщик, Пироман и Ржавый — третий член их группы. Все как один расплывшиеся в наглых, зубастых ухмылках. Что-то явно нечисто, и речь даже не про нужники. Стрелок скрещивает руки на груди, вскидывает голову, изображая жест «слушаю». Мужчины едко хихикают, пока подходят ближе. — Ты помнишь Могильщика? — спрашивает Ржавый — худосочный, долговязый и, разумеется, рыжий. Наверняка и бездушный, раз работает в таком месте. Стрелок Кивает, оскаливаясь. Как же, помнит. Этот недомерок дважды от него на тренировках отлетел. И отлетит еще раз, если сейчас полезет. — Так вот, Бутхилл, понимаешь, какое дело… — Ржавый подходит ближе, панибратски закидывает руку на его плечо, окольцовывающая шею тугими тисками, — …ты Могильщика сильно обидел. А у нас тут очень дружный коллектив — коллег уважать принято. Смекаешь? Стрелок делает усилие, чтобы выпутаться из хватки, но на затылок ложится уже другая рука — Пиро — которая удерживает его на месте, пока еще будто бы дружески взъерошивая. — Надо бы извиниться перед ним, — вторит напарнику Пиро. Стрелок только оскаливается. Извиниться за что? За то, что у этого полудурка — он даже не полноценный придурок, а именно его половина, настолько неполноценный — проблема с навыком? Что он даже хромого, голодного и измученного не может уделать в честном бою? О каком уважении к такому человеку может идти речь? — Я жду, — Могильщик уже запер дверь и подступил ближе. Стрелок готов смеяться в голос. Авторитеты, тоже ему… Его даже Каракал не смог под себя подмять, а он в пищевой цепочке на пару голов выше них всех вместе взятых. Он картинно сводит бровки домиком, прикладывает руку к груди и прячет лицо за челкой, изображая чувство вины… А потом, хитро ухмыльнувшись, складывает ладонь в свой любимый за последнее время жест, при этом невинно улыбаясь. — Вот оно как, — только вот Могильщик, кажется, совершенно не расстроен таким поворотом событий. Наоборот, его улыбка становится шире, а глаза — ярче, — Тогда будешь извиняться на коленях. В его руках отражается мимолетный металлический блик. Стрелок не успевает понять, что именно это такое, потому что в следующую секунду под оба колена одновременно грубо пихают, подкашивая. Плечи сводит от того, насколько крепко его руки удерживают за спиной за запястья, лицо запрокидывают вверх, потянув за челку. — Смотри что есть, — в лицо тычут металлическим предметом — не острым, больше похожим на ножницы или кухонные щипцы с выемками под вареники на концах, — У тебя такая симпотная мордочка — устоять невозможно! Но зубки все портят. Я нашел, как можно исправить эту проблему. Обсидиановые глаза расширяются в немом ужасе. Это… определенно расширитель. И Стрелок изо всех сил хочет верить, что его принесли не за тем, за чем он думает. Он дергает плечом, головой. Отчаянно вертит закостеневшим после голодухи торсом, пытается брыкаться ногами, на которые тут же наступают, пригвоздив его к полу. Нет… Нет-нет-нет-нет-нет! — Да не дергайся ты! Чем меньше сопротивляешься, тем проще будет! — гогочет Могильщик. Расширитель тыкается в лицо, проходится по щеке, шлепается об стиснутые в немой борьбе губы. Только через его труп они разожмут его челюсти, некрофаги… Лопатки протяжно саднят, почти неестественно заломанные за спиной, тяжелое дыхание смешивается с отчаянными, перепуганными поскуливаниями, отдающихся от стен неровным ритмом с каждым отчаянным поворотом головы. — Угомонись! — смеются за спиной. Нет… Не так. Он перекусит эти блядские металлические стержни, он вывихнет себе плечи, он сломает лодыжки в попытках сбежать. Сделает что угодно, просто… не так. — Как же ты заебал! — вздыхает Могильщик. Его рука тянется к неподвижной шее, хватка сзади секундно ослабляется. Стрелок уже даже почти верит, что получил свой шанс на неравный, но хотя бы открытый бой, когда за ошейник рывком дергают. А- Аха- Вся та боль, что он испытывал за последние два дня, меркнет и бледнеет, исчезая за грубой вспышкой неперевариваемой, первородной агонии. Уши глохнут от собственного визга, сиреной врезающегося в звонкую плитку, образы перед глазами мелькают сначала яростным, беспорядочным всплеском, точно от шумовой гранаты, затем ежесекундно гаснут, укрытые блевотно-бурым полотном. Спазмом сковывает каждую мышцу, каждый капилляр, каждый эретроцит. Каждый волосок в носу и ноготь на ногах. Пожалуйста… Пожалуйста, это так больно… Трудно понять, сказал ли он это вслух. Хохот сверху с трудом прорезывается через толщу белого шума, захлестнувшую барабанную перепонку. Ресницы беспорядочно быстро трепещут в попытках сморгнуть брызнувшие из глаз слезы. Каждый вдох и выдох — пытка, сродни удушающим объятиям железной девы. Конспирологи говорят, что кислород — это яд… Сейчас определенно ощущается так. Потому что именно неприкрытую, желчную, разъедающе-кислотную муку разносит кровь с собой по венам вместе с ним. — Ну?! — слышится приказной тон сверху, — Извиняйся, ублюдок! Стрелок не может ответить. Даже не так, он не может понять, хочет ли отвечать. Он почти не помнит где он и кто он, как попал сюда, кто эти люди и почему сейчас его раковина отчаянно пытается изрыгнуть из себя этого безвольного, потерянного слизняка сознания. Он не знает, хочет ли протестовать дальше или сдаться, извиняться или стоять на своем до конца… Все, что он знает — это то, что нет в его организме сейчас ни клеточки, где можно было бы укрыться от пожирающих заживо челюстей агонии. То ли рычание, то ли очередной раскат смеха раздается над ним. Может быть, в нем были какие-то слова… Различить невозможно. В живот впечатывается носок чужой туфли, затем в спину чуть выше копчика, потом в голову. Ему бы прикрыться, сгруппироваться хоть как-то… Но Стрелок даже не помнит, как это — двигать собственными конечностями. Удары сыплются на него, что капли дождя на крышу машины. И звучат ровно так же: тук-тук, хрусть-хрусть, всхлип-всхлип. Такие звуки издает его тело? Может быть. А может быть и нет. Тело ли это теперь вообще? Кто его разберет… Безвольное, обезображенное, замученное и искаженное. Новые удары уже даже не приносят боли — настолько забились рецепторы. Новой уже не будет. — Фу, боже! Он обоссался! — смешки становятся чуть тише, теперь походящие на неразумное подростковое хихиканье. Он… да? Да, вполне возможно. К хрусту, стуку и всхлипам добавилось мокрое чавканье. В мыльную картину мира вписывается чье-то смазанное, будто портрет, по свежей краске которого провели рукой, лицо. — Извинишься? Или добавить? — И… и-из… — только и могут промямлить залитые кровью губы. Мужик ухмыляется. — Упрямый как баран… Ладно! — он негромко хлопает в ладоши. Две пары рук подхватывают его под мышки, устраивая в ту же позу, с которой все началось. Ха… Этого стоило ожидать. На этой стадии их не устроили бы уже никакие извинения. Хотя, скорее всего, с самого начала в них не было никакого смысла… Из последних сил он стискивает зубы — последний рубеж обороны, последний кирпичик в баррикаде чести. Разумеется, этот кирпичик обращается в песок сразу же, как только на щеки нажимают. Уже нет сил сопротивляться, буквально. Этот мучительный транс, в который его вогнали, похож на сковывающие по рукам и ногам паучьи путы, постепенно окутывающие каждую конечность плотным коконом. Жужжит ширинка. Десны встречаются с неприветливым металлическим холодом от расширителя. Его ставят немного дальше клыков, раздвигая челюсть почти до состояния хищно разинутой змеиной пасти, до щелчка. Так широко, как раскрываешь рот тогда, когда вопреки наставлениям родителей заглотил лампочку и пытаешься ее достать. Стрелок зажмуривает глаза. Ничего… Наверное, это ничего. Сначала чужая пульсирующая плоть легонько проходится по губам, смазывая кровь и слюну. А потом ее вгоняют внутрь одним резким движением, до предела. Лобковые волосы забираются в нос — это немного щекотно, хочется шмыгнуть. Яйца шлепаются об подбородок с отвратительным мокрым звуком. Головка настойчиво чиркает об гланды, будто надеется выдавить из них назойливые гнойные пробки. Горло сжимает тисками рвотного рефлекса — крутит у задней стенки, давит под кадыком, сопротивляется, давясь слюной, кровью, чужими выделениями и омерзительным кислотным запахом немытых гениталий. Туда-сюда, туда-сюда. Сверху раздаются приглушенные стоны и ободрительные смешки. Грубо, неопрятно, больно, удушающе… Его бы обязательно вырвало, если бы было, чем. Вместо этого миниатюрный вулканчик желудка раз за разом протестует ничтожными выбросами магмы вверх по пищеводу, но не более. Под веками становится тесно из-за обилия слез, притаившихся в уголках глаз и распирающих хрупкую кожу в попытках выбраться на щеки. Так унизительно… Это далеко не первый раз, когда он берет у кого-то в рот. И не первый, когда делает это не по какой-то большой, великой любви. Стрелок вообще никогда и ни в кого не влюблялся, да ему и не хотелось особо. В жизни было банально слишком много факторов, чтобы углубляться в отношения. Но все-таки это… совершенно другое. Если обычно он воспринимает оральный секс как акт страсти и доверия, то теперь это просто беспощадная порка для его опухшего горла и воющей в агонии психики. Головка проезжает по корню языка, забирается глубже. Толстая, рельефная, занимающая собой все доступное пространство. С губ ручьем бежит слюна — он не может сглотнуть, не может как следует дышать. Ему не дают больше секунды перерыва, прежде чем снова вогнать длину до основания. Мужчину над ним начинает мелко потряхивать. Ничего… Да, ничего. Уже почти все. Совсем чуть-чуть осталось. Горячие струи липкого яда врезаются в гортань. По носоглотке распространяется тошнотворный, грязный душок с солоноватой поволокой. Щиплет в носу, бежит в глубину, вызывая кашель. С протяжным стоном, похожим на вздох, Могильщик отпускает его челку и отстраняется. — Ка-айф… — тянет он сипло, — Если только на лицо смотреть, то реально как с настоящей девчонкой. Онемевшие губы делают усилие, чтобы сплюнуть куда-то в сторону. Горло сокращается на коротком, громком хрюкающем звуке, проталкивая нечистоты вперед. Живот в ответ на это протяжно бурчит. Агх… Это самое настоящее издевательство. — Ну что, моя очередь? С этими словами хватка на плечах секундно ослабляется. Одна размытая фигура сменяется другой, и Стрелок почти заходится приступом истеричного смеха. Разумеется… Как наивно было полагать, что все так легко закончится. Очередной член вгоняют так же резко и беспощадно, как и предыдущий. Разве что он намного толще и длиннее — теперь дышать буквально становится невозможно. С каждым ударом кончика будто бы скрипят позвонки и скрежеща вертятся диски, ходят ходуном. Это в какой-то мере даже к лучшему: теперь, когда голова потеряла доступ к кислороду, забыть о происходящем намного легче. Глаза рассредотачиваются, на зрачок выползает полуслепая пыльная пелена, точно во время прогулки в пещаную бурю. Рыдания уже не клокочут в груди, слезы на глазах кончились и почти обсохли. Уже все равно, кто это, чьи руки на плечах, сколько это еще будет продолжаться и чем закончится. Просто… невыносимо сильно хочется спать. Толчки в гортани и покачивания собственной обмякшей головы ощущаются как бережные убаюкивания. Прямо как в детстве, в маминых объятиях… Прости меня, если я умру вот так.

!

___________________

Какавача на мгновение замирает. В руках — пушистое полотенце, смоченное теплой водой, которым он до сих пор водил по лицу и телу любовника, обтирая засохшую кровь. Раньше оно было просто приятного бледно-персикового цвета, а теперь стало похоже на старый кусок гибкого металла — грязного, усеянного, точно язвами, мазками ржавчины. Неудобный тайминг… Прямо на этом моменте полотенце бережно ходило по чужим тонким губам. — Бутхилл, это… — он давится словами. Очень тяжело подобрать что-то правильное в такой ситуации. — Все нормально, — косо улыбается мужчина, громко выдохнув через нос, — Я уже это пережил, правда. Теперь это просто как… не знаю, отправная точка. Просто чекпойнт. Было и было, что теперь, — он бережно подносит кулак Какавачи к своему рту, непродолжительно целует костяшки. — Наверное… Какавача не может ответить ничего длиннее или вразумительнее. У него в голове отчаянно вращаются беспокойные клешни-сортировщики, расфасовывающие по своим местам уже имеющиеся сведения. Это все… Очень сильно имеет смысл. То, насколько Бутхилл был нежен и обходителен с ним во время его первого минета, каким покровительствующим и успокаивающим был его голос. Становится стыдно, что в моменте это раздражало. — Извини за такой вопрос, но… Ты думаешь об этом, когда, ну… — речь снова смазывается, не в силах называть вещи своими именами. Он должен что-то сказать. Хотя бы дежурное «все в порядке» или банальное «мне жаль», а он не может, как бы ни старался. Потому что все это пусто, бессмысленно и неискренне. Хотя собственные эмоции бурлят на дне груди в отчаянных поисках зазорин между ребрами, через которые могли бы выбраться. — Когда мы занимаемся сексом? — мужчина усмехается, слегка закатывая глаза. Когда он это озвучивает, становится только стыднее и неприятнее — вопрос был откровенно эгоистичный, и справедливо было бы выразить его как следует, а не пытаясь посыпать неуместным сахарком, тушуясь, — Нет, не думаю. Связь с тобой я так не воспринимаю. Какавача отводит взгляд. Будет ли уместным поцеловать его сейчас, погладить? Как будто бы это слишком интимно для человека, который только что рассказал о своем опыте изнасилования. Ха… Ну вот, сам себе же сказал. Не так это и сложно, выходит. — Ты переживаешь? — Бутхилл поворачивает его лицо к себе, заглядывая в глаза. Он до странного спокойный — сдержанный, лишенный типичной для него паникующей дрожи и сдавленных интонаций. — Да. — Почему? — Потому что… Как будто бы после такого откровения я чувствую, что все это время делал с тобой что-то страшное. Как будто бы просто повторяю тот ужасный опыт, — честно отвечает Какавача, прикусив губу. — Не надо, — любовник взмахивает пышной, замызганной буроватыми каплями челкой. Придерживая за талию, он нежно притягивает Какавачу к себе, чтобы усадить на колени, — Ты не повторяешь тот опыт. Наоборот, ты напоминаешь мне о том, что это все еще можно делать в удовольствие. Так что на наших отношениях эта история никак не скажется, да? — он проводит острым носом по щеке партнера, мягко чмокает скулу. Такой ласковый… Котеныш. Сейчас так стыдно за все разы, когда сравнивал его с собакой… Такого больше не будет. Теперь это либо кукушонок, либо мягкий, сладкий котик. Как раз уже и помурчать успел — все сходится. — Да, — наконец отвечает Какавача, набравшись смелости. Пожалуй, так будет лучше. Это просто контекст, объяснение некоторым привычкам — не более. Эта старая история не должна мешать им и дальше жить и наслаждаться друг другом так, как нравится, — Поцеловать тебя, солнышко? — Когда я говорил «нет»? Сначала мягкие касания губами, сопровождаемые грейпфрутно-медной горчинкой. Потом сплетение языков — шершавых, скользких, горячих. Выдохи друг другу в кожу, накручивание белых прядок на пальцы, пока бережно оглаживает чужие уши, челюсть и шею. Получается очень чувственно и откровенно, без неуместных лобызаний и страсти. Но и не излишне воздушно и невинно, чтобы успокоить — идеальный баланс. Какавача отстраняется. Теперь и полотенце не нужно — губы у него снова чистые. Бутхилл с ухмылкой щурится. — Даже не укусил в этот раз. Жалеешь? — Нет, — простодушно посмеивается Какавача в ответ, пока бережно треплет его за щеку, — Просто не хочу, чтобы у тебя сейчас встал. Тебе еще остаток истории рассказывать. — Туше.

___________________

Белый… Белый — это больно. Белый бьет с потолка, беспощадно режет роговицу скальпелем. Черный… Черный — это… спокойно. Черный — это цвет забвения. Цвет, за которым можно спрятаться от раскатавшей в тонкое полотно боли. Красный — это обнадеживающе. Он маячит среди болезненно-белой плитки мутными разводами и липкими пятнами, пробирается в ткань и волосы, утяжеляя. Может быть, если красного будет достаточно много, здесь все и кончится. Как будто бы это не такой и плохой вариант — унизительно, мерзко, жестоко. В бензиновом пятне из собственной мочи, крови и слюней. Но хотя бы после этого хуже уже точно не будет. Можно просто навсегда успокоиться. Он прикрывает трепещущие веки. Может быть, если сильно постараться, он сможет заставить себя заснуть. Самым краешком уха он улавливает тихое, эфемерное цоканье. Тоненькое, будто на ксилофоне кто-то неуместно играет… Стрелок рычит, пытается перевернуться на другой бок, будто обленившийся школьник, пытающийся выкроить себе пару лишних минут сна. Наверное, ему кажется… Этот звук напомнил ему топот шпилек, но это исключено — в «подземке» женщин нет. Никогда не было. Иначе его бы… — Эй, — за плечо легонько треплют, — Эй, живой? Так, минуточку. Это все-таки женский голос. Довольно глубокий, немного гнусавый, но все-таки определенно женский. Он с трудом разлепляет веки. — Давай, поднимайся. Я провожу тебя до медпункта. Зрение с трудом передает в мозг очертания и форму. Что он точно видит, так это… красный. Обнадеживающий красный. Где-то ровными, точно начерченными по линейке, прядями спадающий по силуэту, где-то вьющийся рюшками. Стрелок мотает головой, пытаясь прийти в себя, пока чужие костлявые пальцы ложатся на его челюсть и требовательно верят лицо из стороны в сторону, рассматривая. — Ничего. Не так и сильно тебя помяли. Через месяцок заживет, еще краше станешь, — интонация у нее немного грустная, но не сочувствующая, а скорее… уставшая. Женщина берет его за руку и тянет на себя. — Ты… ангел? — вырывается из губ самое банальное, что можно сказать в этой ситуации. — Пха! Додик, — она коротко смеется, тащит уже немного сильнее, поднявшись на ноги, — Вот уж кто угодно, но не «ангел». Давай, не тупи. Если Алмаз найдет тебя здесь, то еще сверху добавит. Пожалуй… Она права. Ничего. Раз уж откинуть копыта не получилось, придется возвращаться превозмогать и продолжать борьбу. Кажется, судьба решила, что его время еще не пришло, и кто он такой, чтобы противиться ее суждению? Поэтому, кряхтя и поскуливая, отталкиваясь полуживыми руками от скользкого пола, он садится. Недолго переводит дух, а потом одним волевым рывком заставляет себя подняться на ноги. — Агх! — только и может выдавить он из себя во время этого маневра. Все конечности такие закостенелые и опухшие, будто вместо крови по ним циркулирует густая смола, а мышцы обратились в неподатливое дерево. И все-таки он вновь на ногах. Незнакомка подставляет ему свое плечо — острое, костистое, будто анорексичное. На него даже опираться страшно — кажется, что оно переломится надвое, если он навалится всем весом, но иначе передвигаться он сейчас банально неспособен. Женщину слегка ведет вбок, но она не жалуется. Вместо этого перехватывает его покрепче и стискивает зубы. — Давай, осторожно. Сначала левой, потом правой. Раз, два, раз, два… Шаг за шагом — черепашьим, наполненным болезненной медлительностью — они выходят из туалета. Женщина тихонько пыхтит, Стрелок прилагает искренние усилия, чтобы не выть в голос при каждом движении. Проходящие мимо легионовцы смотрят на них едко, с насмешкой. Ухмыляются и едва ли не тычут пальцами. Сволочи… Все-таки хорошо, что выжил. Сможет им всем хорошенько размять рожи. — Как тебя зовут? — осведомляется женщина. — С… — он запинается. Стрелок ли? Эрен ли? Бутхилл ли? Так сложно разобраться с тем, как он должен себя называть во всем этом водовороте из дерьма… Но почему-то ей сейчас хочется безоговорочно довериться, — …трелком раньше называли. — Ты дебил?! «Раньше» закончилось. Не говори никому свое настоящее имя, додик, бля. Стрелок куксится. Это было прямо обидно — получить такой ответ от человека, которому хотел доверять. Хотя он для нее никто, по сути… Наверное, он только доставит ей проблем излишними откровениями. — Прости, — коротко реабилитируется он. — Я ничего не слышала, — фыркает незнакомка. У нее жидковатые, прямые волосы и довольно глубокое декольте, которому и подчеркивать-то нечего. За исключением россыпи из синяков и шрамов, укрывшей грязно-пепельного оттенка бледную кожу. — Бутхилл, — представляется он снова. — Бусхилл? — Бут-хилл. — Бутхирр? По ее интонации не понятно, шутит она так или действительно не понимает, но на губах играет тонкая улыбка. Стрелок хмурится, концентрируя на кончике языка смелость. — Бу-т-хи-л-л! — разумеется, клыки соскабливают одну из старых болячек, и в рот попадает новая порция крови. — А-а-а! — задорно тянет женщина, — Тебе б над дикцией поработать! А то нихера не разберешь. Стрелок нахмуривается. Обидно, зараза, но справедливо. Не может же он до конца своих дней говорить смазанными односложными предложениями. Да и нахуй местных посылать станет удобнее, если к новой харе привыкнет. Можно как раз сейчас и начать, что уж… Он набирает побольше воздуха в легкие. — Почему ты помогаешь мне? Ау. — Не все ли равно? Лучше просто поблагодари. — Спасибо… А как тебя звать? Ау-ау. — Тут меня называют Обсидиан, — они останавливаются у закрытой двери в медпункт. Стрелок ожидает, что новая знакомая приложит палец к ридеру, но вместо этого она просто по-плебейски стучит, — Исмаил! Пусти, это я! Из-за двери слышится протяжное старческое кряхтение, затем ленивые, шаркающие шаги. Стрелок уже как-то был в медпункте и знает этого «Исмаила» — мужик апатичный, в крайней степени профессиональной деформации. Ему что кровь, что гной, что дерьмо — все одно. Он в этом без задней мысли копается по самые локти и даже нос не зажимает, настолько привык. В этом, несомненно, заключается его сила, но и недостаток тоже: способность сопереживать у него абсолютно атрофировалась и пожухла, точно сухой стебель борщевика. — Обсидиан? Что у тебя? — датчик пищит, дверь отворяется. Исмаил смеривает их пренебрежительным взглядом из-под сползших на кончик носа небольших очков, — А-а… этот. Н-да… — не переступая порога он вытягивает руку и смыкает ее на щеках пострадавшего, изучая. Стрелок в ответ на это куксится, непроизвольно хмурит брови, но не вырывается. Врач измученно вздыхает, — Заноси. Только побыстрее, я на обед опаздываю. Обсидиан поправляет его на своем плече и помогает проковылять внутрь. Тут освещение еще ярче, перегруженное круглыми, концентрированными лампами почти над каждой поверхностью: стол с раскиданной по нему бумагой, кушетка, тумбочка с несколькими непонятными шайтан-приборами… Взгляд мечется к стройному рядочку упаковочек и бутыльков с лекарствами, построившихся за стеклянными дверцами одного из шкафов. Все-таки Андре был прав: любую, даже самую говеную ситуацию, можно извернуть под себя, если сильно захотеть. Он неровно сглатывает, пока садится на кушетку. — Все? Я пошла? Скинув его, Обсидиан поправляет лямки своего платья. Что интересно, на нее определенно попало немного крови, но она совершенно не смущена. Проходит по ней пальцами так, будто для нее это совершенно в порядке вещей. — Спасибо, Обсидиан, — пересиливая боль в языке, благодарит Стрелок, пока она покидает комнату. Исмаил, между тем, принимается его осматривать. Приказывает ему раздеться, бесцеремонно прощупывает каждую гематому и царапину, заглядывает в рот, нажимает на грудную клетку. Стрелок в ответ на это только тихо рычит — это нереально больно. — Не ломай драму, — сухо приказывает врач в ответ, — Ничего с тобой страшного не случилось. — Это, по-твоему, «ничего страшного»? — фыркает Стрелок, разводя руки, чтобы привлечь внимание к своей грудной клетке, на которой отчетливо видны следы от чужих каблуков. — Ну, может, пара трещин в ребрах. Заживет, — Исмаил пожимает плечами, поправляет свои очки. — Мне дышать больно. Говорить, кстати, тоже. Но да ладно, это мелочи… По крайней мере говорить ему не нужно, чтобы выполнять заданные Каракалом дежурства. А ему придется их выполнять — если Исмаил говорит, что все нормально, значит его без лишних церемоний отправят отмывать от собственной крови толчки под вечер. Даже думать об этом страшно. Благо, любой страх можно успокоить мыслями о том, что прямо за спиной Исмаила маячит шкафчик со спасительными лекарствами… или ядами. Вопрос лишь в дозе, верно? Врач закатывает глаза с таким презрением и наигранной незаинтересованностью, будто перед ним сидит не человек, избитый ногами до полусмерти, а порезавшийся бумагой ребенок. И все-таки он распрямляется, отворачивается к одному из ящичков, откуда извлекает тугой сверток эластичного бинта. — Руки подними. Стрелок немного колеблется. Для храбрости хотелось бы вдохнуть поглубже, но каждая порция кислорода для него сейчас сродни глотанию клинков. — Давай реще, а? — скорчив недовольную морду, требует Исмаил, — Я обедать хочу. Пф… Обедать он хочет. Стрелок бы тоже был не против пообедать, если бы каждый прием пищи для него не сопровождался пинками и насильным запихиванием под стол. А теперь вот еще… Эта ситуация. Полный мрак. Живот протяжно бурчит, отзываясь на эти мысли. — Давно не ел? — осведомляется врач. Его движения быстрые, отточенные, а оттого доставляют больше дискомфорта, нежели приносят облегчения. Кожа, поспешно скрывающаяся под слоями хлопка, тут же начинает зудеть. Стрелок старается отвлечься от нее разглядыванием содержимого шкафчика. Что интересно, лекарства тут, в основном, самые обычные. Такие, какие в аптеках отпускают без рецепта: нурофенчик, аспиринчик, нитроглице… ринчик. Хм. — Кажется, третий день пошел, — отвлеченно отвечает Стрелок. Сейчас он сосредоточен на совершенно другом: если память ему не изменяет, нитроглицерин сильно понижает давление…

-ххх-

— Это зачем? — Стрелок удивленно выпучивает глаза. Андре всунул ему в руки блистер, наполненный малюсенькими красными капсулами. Они глянцевые, полупрозрачные, по виду напоминающие немного несвежую икру. — Пригодится, — усмехается наставник. Они стоят у приоткрытой двери в большой загородный дом. Вокруг то и дело снуют рожи полицейских, снимающих показания, чуть поодаль, за желтой лентой, вьются стаей назойливых грачей репортеры со своими неугомонными камерами. Из-за створки тянет сыростью, металлом и сладковатым запахом, похожим на карамель. Совсем не так Стрелок представлял себе запах смерти, если честно… — А что это? — он подносит лекарство к носу и принюхивается, будто на самом деле надеется что-то уловить. Андре тихо вздыхает, еле-еле сдерживая улыбку. Ситуация сейчас совершенно не та, чтобы умиляться новобранцу, но он всегда неизменно умудряется пробить на пару хихиков своей наивностью. — Нитроглицерин. Давление понижает. Ты что, впервые его видишь? Стрелок пожимает плечами. — У меня со здоровьем все хорошо. — Надейся, что и внутри так будет, — только и может предостеречь наставник. Сам рассосал таблетку еще в машине, — Если станет не по себе — закинь одну под язык. Все, заходим? Стоит Стрелку кивнуть, наставник запускает их обоих в дом. Здесь запах стоит куда более сильный и навязчивый: сладость усилилась, становясь почти невыносимо приторной, чуть-чуть металла, застойный телесный душок… Молодой следователь втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Пора переходить на дыхание ртом. А на кухонном столе их ждет… Господи помилуй. Блять, какая мерзость… Стрелок уже видал кровь раньше, даже как-то на вскрытии присутствовал, но это прямо перебор. На столе, окруженное резными тарелочками из дорогого сервиза и небольшими букетиками, лежит тело молодой женщины. Ее руки раскинуты в стороны, кисти покоятся на блюдах. Живот вспорот и начинен смесью из овощей и фруктов, обильно посыпанных лепестками цветов и разнообразными приправами. Часть ее кишков уже разложена по тарелкам вместе с одной из грудей, жировая масса из которой бесформенными желтоватыми катышками расползлась по фарфору. Е-ешкин кот… В рапорте было указано, что ее начинили яблоками через влагалище, но Стрелку сейчас абсолютно не хочется проверять. Рука сама собой забирается в карман, нащупывает блистер. Пусть и знал, на что идет, искренне верил в свою смелость до самого конца… а конец наступит сейчас — если он срочно не успокоится, он точно добавит к этому застолью порцию блевоты. Шуршит фольга. Холодные от нервов пальцы извлекают икринку из ее домика и тут же отправляют под язык. Наставник кидает ему снисходительный взгляд. — Что, уже не такой смелый, юнец? — подшучивает он. — Не нагнетай. В машине мне расскажешь все о том, какой я дуралей, — с трудом выдавливает Стрелок из горла. Су-ука… И почему не помогает? Сердце до сих пор лезгинку отплясывает в груди, пот мелкими каплями проступает на лбу. Руки сами собой выдавливают еще две таблетки. — Э-э! Куда! — Андре грубо перехватывает его руку, поднесенную ко рту. — Мне не помогает, — икает Стрелок. — Подожди немного. Боже правый, ты и правда первый раз нитроглицерин видишь… — он делает небольшую паузу, прежде чем отобрать из онемевших пальцев ученика таблетки и сунуть их к себе в карман, — Знаешь, что будет, если ты сожрешь больше 50мг за раз? Молодой следователь только головой мотает. Андре всегда такой — с каменным лицом сообщает самые жуткие рабочие подробности. — У тебя очень сильно замедлится пульс, появится головокружение и сонливость. А при 100мг знаешь что? — Что? — Коллапс нервной системы. Полный, — наставник завершает урок так же невозмутимо, как и начал. Стрелок послабляет свой галстук, сглатывая. Обычно его таким не напугаешь, но тут прямо ситуация из фильма ужасов, да еще и с полным погружением. — Ну? Получше тебе? — спрашивает Андре после минутной паузы. Стрелок делает глубокий вдох, затем выдох… Видимо, и правда нужно было просто подождать. За последние пять минут ему стало куда спокойнее, пусть старший и нагнал жути. — Да. Давай работать.

-ххх-

— Третий день… — задумчиво тянет сам себе под нос Исмаил, пока заканчивает перевязку, — Так и до голодного обморока недалеко. Голодного… обморока? Голодного обморока. Х-хах… Точно. В черных глазах загорается игривый огонек. — Я, если честно, уже вот-вот свалюсь. Он врет, причем наглейшим образом. Если толком не отключился после побоев и… того, что там было в этом туалете, то потеря сознания от голода в ближайшее время ему точно не грозит. По крайней мере так это ощущается: сейчас, выплясывающая в возбуждении от возможности заполучить спасительное лекарство, нервная система поддала удвоенную дозу адреналинчика по организму. Главное, чтобы Исмаил этого не понял… — Тогда вставай быстрее и иди поешь, — безразлично наказывает врач. В принципе, логично. Исмаил не из тех, кто будет еду больным в кровать таскать. У него стремления заботиться и сопереживать, несмотря на профессию, столько же, сколько у среднестатистического ушедшего за сигаретами отца. Так, ну… Была не была. Будет больно… Очень больно. Но проебать такой шанс объективно больнее, поэтому… Стрелок поднимается, наигранно сильно покачиваясь. Исмаил смеривает его раздраженным взглядом. Шаг, еще один… Спасибо ватным ногам — благодаря им получается намного убедительнее. И…

ХЛОП!

Он падает на пол, лицом вперед. Перед глазами на секунду проносится ошарашенное лицо врача, белые стены, собственные запятнанные кровью волосы… А потом лицо встречается с плиткой: твердо, беспощадно, зубодробительно. Почти буквально… Кажется, его нос только что хрустнул. Хочется заскулить в голос, но Стрелок держится. Вместо этого он прикладывает все усилия, чтобы изобразить настолько убедительную отключку, какую может: выравнивает дыхание, полностью расслабляет мышцы. Исмаил над ним протяжно выдыхает. Этот звук почти похож на истерическое, измученное рыдание. Громко топая, он подходит ближе, усилием переворачивает тело на спину. — Ты думаешь, это смешно? — спрашивает он приказным тоном. Стрелок молчит. Молчит и тогда, когда его несколько раз хлопают по щекам, и тогда, когда светят фонариком в глаз. Ничего. Правда, ничего. Это больно, унизительно, мерзко, но совсем скоро у него в кармане будет средство, а значит цель оправдана. Исмаил громко выдыхает, шлепает губами. Берет его за запястье. Ага… Вот эту-то проверку он и ждал — они проводили такую же умниками, изображавшими на допросах потерю сознания. Стрелок прикладывает все усилия, чтобы оставаться неподвижным. Сейчас… эту руку уронят ему на лицо. Тск- ау. Блять, ау. Он слышал повторный хруст своего носа, когда собственная ладонь приземлилась на лицо. Шлепнула по щекам и неприятно чиркнула об закрытые веки ногтями. Но его лицо остается неподвижным — не дергается ни единый палец, не трепещут веки. Исмаил сверху поверженно стонет, барабанит за завесой тьмы туфлями по полу. Так проходит еще где-то пара минут: врач ходит вокруг, размышляя и бурча себе под нос, а Стрелок давится смехом и молитвами о том, чтобы он поскорее ушел. Ну же… Ты же обедать хотел. Иди покушай, расслабься, наберись сил… Ничего не случится за десять минут, клянусь. Будто поддавшись его безмолвным уговорам, Исмаил сдается. Скрипит зубами друг об друга, пока выходит и захлопывает за собой дверь. Раздается такое родное, долгожданное пищание датчика. Он проводит еще минуту на полу — для уверенности. Чтобы, если Исмаил решит пасти его за дверью, точно усыпить бдительность. И правда, через некоторое время раздался очередной обескровленный выдох, а затем отдаляющиеся шаги. И вот тут Стрелок вскочил на ноги так, будто у него выросли крылья. Будто ему уже и не нужны здоровые ноги, чтобы двигаться. Тихонечко, но почти бегом он подошел к шкафу. Вот он, нитроглицеринчик — родной, спасительный… Хочется кис-киснуть ему, как оголтелый нелегал на стройке, настолько Стрелок рад его видеть. Еще и сразу в ампулах по десять миллилитров — мечта. Только вот проблема: стоит сей запретный плод под стеклянной дверцей шкафчика, которая, разумеется, заперта. Не страшно. Нет, реально не страшно — взгляд зацепился за плотные металлические скрепки на столе еще тогда, когда он только зашел. А вскрывать замки ими Стрелок еще со школьных лет умеет — они с пацанами так однажды в кинотеатр среди ночи влезли и утянули оттуда почти три кило попкорна. Эх, времена были… Дрожащими от волнения пальцами он разгибает одну из скрепок. Так… ее бы «волной» пустить на конце чем-нибудь… Обычно для этого у него были отцовские плоскогубцы, а в кабинете, как назло, ничего подобного он не видит. Нет, конечно, можно пошуршать по ящикам и понадеяться, что что-то найдется, но у него совершенно нет времени… Ах, была не была. Время попробовать эту скрепку «на зубок». Он зажимает толстую проволоку между зубами… Щелк! Ее кусочек улетает на корень языка. Ч-чего?.. Стрелок вытаскивает скрепку изо рта, чтобы обнаружить острый скол на конце. Ха… А эти зубы и правда что-то с чем-то. Может быть, не так и плохи они, особенно если говорить научиться. Интересно, сможет ли он перекусить так условные наручники? Он надеется, что проверять никогда не придется. А пока… Укус. Еще один. В этот раз помягче, понежнее. Еще парочка… И вот импровизированная отмычка уже красуется в руках — кривоватая, но, несомненно, рабочая. Он протяжно выдыхает через нос, пока делает из второй натяжитель. Затем осторожно вводит его в замок. Смешно думать о том, что когда-то его этому научила мама, когда они потеряли ключ от сарая. Стрелок, наверное, штуки четыре скрепок переломал, пока пытался как следует вставить их в замок. Зато теперь мама бы гордилась — у него получается с первого раза, безотказно. Плавненько, бережно… Сначала поворот натяжителя, потом пошуршать отмычкой. Внутри раздается один глухой, обнадеживающий щелчок. О, да… Еще парочка таких повторений, и вот дверца отворяется — мягенько и тихо, будто потворствует его плану. Его грудь дерганно, возбужденно вздымается, пока он набивает карманы ампулами. Одну коробочку заталкивает за пояс, как сделал недавно с ножом. Кстати о ноже… Интересно, проверит ли Каракал его комнату, пока его нет? Скорее всего, проверит, сука… И уж точно проинспектирует матрас. Остается только молиться, что либо ему попадет песок в глаза в моменте, и он не заметит, либо хотя бы будет достаточно хорошее настроение, чтобы не добавить Стрелку тумаков за его шалость. За дверью раздаются шаги. Стрелок подпрыгивает, поспешно закрывает дверцу и укладывается назад на пол — так, как лежал тогда, когда врач только уходил. Тот возвращается буквально спустя пару секунд — Стрелок не может не благодарить фортуну за ее сегодняшнюю сговорчивость. — Ну че, проснулся? — спрашивает Исмаил. Кажется, обед поднял ему настроение, потому что он как будто бы даже не рычит на каждом слове. — Угу… — тянет Стрелок, изображая растерянность, — Что произошло? — Еблан ты, вот что произошло, — усмехается Исмаил и сует ему под нос глубокую тарелку, до половины заполненную тушеной капустой с мясом, — На, пожри. Второй раз я для тебя работать курьером не буду. Стрелок принимает еду из его рук с осторожностью. Нет, он не боится, что его отравят, просто… Тело сейчас ведет ожесточенную борьбу с самим собой. Желудок брыкается, вибрирует, отчаянно просит закинуть в него хоть что-то. Его сводит настолько сильно, словно он по-настоящему готов выпрыгнуть из тела и насильно поглотить содержимое тарелки самостоятельно. А вот горло… Горло сжимается в рвотном рефлексе от одной только мысли о еде. Вернее не так, о мысли о том, что что-то будет во рту. И все-таки… ему нужно что-то съесть. Это его единственный шанс перекусить без бесконечных смешков и оплеух от напарников. Поэтому… Густая слюна выделяется из-под языка, смешивается с кровью. Соленая и водянистая, прямо как… Не думай об этом. Трясущаяся ладонь подносит ложку ко рту. Металлическую. Блестящую. Холодную, твердую ложку. Она звонко бьется об зубы. Не думай об этом. Капуста попадает в рот. Немного пресная, склизская, мясо твердоватое, но… Хорошо. Это правда хорошо после трех дней голодовки, господи… Сейчас это самое вкусное, что он когда-либо ел. Он почти сразу сглатывает, не в силах терпеть. Кусочек бьется об гланды, проходит мимо задней стенки горла, обильно связанный собственными соками из слизистой… — Кх… Гха! — почти все, что он только что съел, возвращается назад в тарелку с дробящим ребра кашлем и оглушительным, мерзким причмокиванием спазмирующего горла. — Да ебаный ты по голове… — Исмаил закатывает глаза и вновь возвращается в режим брюзжащего, обозленного на весь мир старикашки, — Ты реально инвалид какой-то. Все, уебывай отсюда, если лечить больше нечего. — Есть чего, — Стрелок указывает на свой съехавший нос. — Ты че, сам сделать не можешь? — Я не умею. — Ебаный… — он уже готовится вновь обматерить пациента, но сдается и просто присаживается перед ним на корточки, — Один раз показываю. В следующий будешь делать сам, понял? Стрелок кивает. Он как-то уже порывался сам себе нос починить, на что Андре прописал ему смачную оплеуху. Сказал, что таким самостоятельно заниматься нельзя — велик риск травм… Но где он сейчас, чтобы его остановить? Два пальца на перегородке, сначала тянут вниз — будто бы бережно, жалея — а потом резко и бесцеремонно уводят в сторону одним рывком. По костям головы гулом разлетается треск, лицо пронзает резкая, колючая боль, мигом расползающаяся в щеки и глазницы, будто от внезапного подскока давления. Сквозь стиснутые зубы из горла рвется приглушенное рычание, перед глазами назойливо мельтешат белесые мошки… но дышать наконец становится чуть легче. — Все, шаркай отсюда, — приказывает Исмаил наплевательским тоном, — Ты и так уже слишком много моего времени потратил.

…

Остаток дня пролетел незаметно. Несмотря на то, что его снова запрягли драить толчки — и это было самое омерзительное, что он делал в своей жизни — он смог совладать с крутящими кишки воспоминаниями. Каракал даже по плечу его хлопнул и похвалил за то, что он «и правда выносливый малый». Фу, бля… Потом он убирался в коридорах и в качалке, а потом, наконец-то, наступил отбой. Нож, кстати, Каракал из-под матраса вытащил. Или, может быть, не Каракал — хер его разберет. Стрелок уже смирился с мыслью о том, что в этом месте у него личного пространства меньше, чем в отчем доме с его тремя сиблингами. А их хлебом не корми дай по чужим вещам полазать. Как-то раз его младшая сестра откопала презики в его тумбочке и подняла такой вой, что и мертвый бы оглох. Мама пыталась было поругаться, высказать претензии на тему того, что это «небогоугодно» и неприемлимо в его возрасте, зато отец… Отец быстро успокоил ее словами о том, что это «богоугоднее», чем если Стрелок в свои шестнадцать притащит им карапуза. На том и успокоились. Он вспоминает все это, пока стоит перед зеркалом. Иисусья срака… Нет, теперь он точно выглядит хуже, чем когда-либо в своей жизни. Да что мелочиться? Он выглядит хуже бомжей, которые у них перед церковью на паперти сидели! Немытый, измученный, залитый кровью почти до неузнаваемости… Омерзительно. Но к зеркалу Стрелок наведался вовсе не ради того, чтобы самобичеванием заниматься, нет уж. Он оттягивает свои губы, щелкает челюстью, водит по небу языком в отчаянных попытках разобраться с тем, как лучше его теперь ставить, чтобы не сильно мучиться с зубами. С тем, как класть язык тогда, когда когда он в спокойном состоянии, он уже более-менее определился: достаточно просто немного поджимать к небу. Дальше — дело привычки. Настоящая проблема кроется в звуках «ф», «в» и «л». Смешно, что это ровно те же звуки, с которыми его к логопеду водили перед школой, а теперь вот… Надо насильно отучивать себя делать все то, чему когда-то насильно научили. Какая ирония. Так, окей… Кажется, с «л» все более-менее понятно. Можно просто заворачивать кончик языка к небу. А вот с остальными что делать — неясно… Каждый раз, когда пытается их произнести, губы напарываются на клыки, точно на частокол. А главное, что особо не поэкспериментируешь: каждый маневр — это либо царапина, либо очередная непрошенная капля крови, выступающая на коже. Хотя там от кожи уже одно название… Вместо нее сейчас месиво из старых болячек, содранных сухих шматков и свежих рубцов. Зараза… Какое слово он может использовать, чтобы тренировать эти звуки? Ф-ф… «Флаг». И «волос». Но надо бы что-то, где они все есть… «Варфоломей»… Имя такое — последний раз его слышал в воскресной школе, а потом тот поп приставился. Собака у него была такая — большая, лохматая. Он ее любил. А потом она съела кусок мяса… Нет, нахуй Варфоломея. А что насчет… Вафли? Емко, свежо, аппетитно… Даже слюни начинают течь от одной мысли. Прекрасно! С ней вполне себе может сработать. Ну вот, теперь он как дятел ходит кругами по комнате и повторяет одно и то же. Дожили, бля… Но как будто бы выход есть: растягивать губы пошире, когда произносишь «в». Получается не так четко, как могло бы, конечно, но на первое время сойдет. Так он и вертится в своих двух квадратных метрах, как конь с имбирем в сраке. На губах — фантомные вафли, в голове размышления о доме. Ох, мама, папа… Они ведь предупреждали, что так все и закончится. Когда мама узнала, что он идет работать следователем, она чуть ли не на коленях стояла, умоляя передумать. Дескать, работа опасная, пропадет ребенок. Отец похлопал по плечу и сказал, что это выбор «настоящего мужчины», но все равно продолжал звонить каждые два дня и спрашивать о том, как Стрелок себя чувствует. Как-то, когда загремел в больницу с пулевым — там правда ничего серьезного не было, просто немного задело — он был первым, кто прилетел в палату и дежурил у койки сутками напролет. Х-хах… Интересно, знают ли они? Сказал ли им Гулистан или предпочел не наводить панику? И делают ли хоть что-то, чтобы его найти? Стрелок хочет верить, что делают. Потому что поэтому они с Гулистаном и спелись: они не бросают своих. И ради них… Он должен вытерпеть все эти кошмары. Чтобы в один прекрасный день снова увидеть облегченные улыбки на их лицах, обнять родителей, дать пару щелбанов братьям и сестрам… Ради этой эфемерной возможности стоит бороться. С этими мыслями он и заснул. Даже почти счастливый, с растянутыми в тонкой улыбке губами. Какой бы безнадежной эта ситуация ни казалась, у него есть причина бороться.

…

А следующее утро началось совершенно обычно для «Подземки» — Каракал стащил его с кровати за шкирку. В этот раз Стрелок, правда, даже оклематься малясь успел к этому моменту, будто очком почуял, что что-то скоро будет. Хотя, может быть, дело было в том, что он не мог дождаться своего дежурства — начал бы прыгать, если б не было так палевно. Ампулы тихонечко брякают друг об друга в широких карманах, словно напевают воодушевляющую песню. Когда он заходит на кухню, на него уже никто и не смотрит — все уже привыкли, что с каждым днем он становится все более грязным и помятым, точно плащ на пугале. Он садится на свое привычное место — у огромного мусорного ведра — с ножичком в руках. «Уголок для попущенцев» — так его величают повара. Отношение соответствующее — едва они прочухали, что Стрелок неплохо справляется с заготовками, как тут же скинули почти всю эту дрянь на него. Суки, бля… Ну ничего, ничего… Сегодня они все очень вкусненько покушают его наваристой мести. Благо, на плите прямо у его плеча варят кашу. Надо только подождать, пока повар отойдет. А того и просить не надо — сам постоянно отворачивается, чтобы то одному помочь, то другому, то посуду принести. И каждый раз, когда это происходит, Стрелок вскрывает новую ампулу и выливает ее содержимое внутрь. Прозрачная жидкость мешается с овсянкой, исчезает за считанные секунды. У Стрелка даже у самого начинают слюни сочиться из-под языка в предвкушении. К концу смены у него не остается ни единой полной ампулы. Их всех поглощает вязкая, чавкающая муть, извергающая из своей глубины пузыри, похожие на гнойные нарывы. Достойное мести варево. Он весь трепещет, выходя с кухни. Да, на обеде его все еще запихали под стол и добавили к старым синякам еще парочку, но настроение у него все равно было превосходное. Боже, просто не терпится увидеть, насколько полные отчаянной злобы будут у них лица, когда они слягут от коллапса после этого обеда… Аж поджилки трясутся. А после полагается свободное время. Стрелок решает потратить свое на то, чтобы последний раз прогуляться по коридорам и попрощаться с этим богомерзким местечком. Совсем скоро его тут уже не будет. И всех опарышей, что тут работают, тоже. По крайней мере он очень на это надеется.

!

Он даже тихонечко присвистывает, пока идет мимо туалетов, когда внутрь его затягивает чья-то волосатая рука. Дверь за спиной звучно хлопает — с таким же звуком и отказывает в следующем ударе испуганное сердце. Б-бля… — Ну привет, красотуля! — с широченной улыбкой здоровается Могильщик, — Надо отдать тебе должное: ты на удивление крепкий. Я даже впечатлен! Так, успокоиться… Больше они ничего не сделают. Воспоминания о прошлом дне врезаются в мозг кучей мельчайших осколков, но Стрелок не поддается — сегодня он будет диктовать правила игры. Кто-то скажет, что это не честно — бить человека, который вот-вот испытает на себе отказ нервной системы… Но и бить ногами в три ебла одного — не честно тоже. Это будет карма. Пусть и не мгновенная, но такая же унизительная и болезненная. — Че ты хочешь? — Стрелок скрещивает руки на груди. Хм. После вчерашних упражнений говорить куда легче — это не может не радовать. — Да я тут вот мои друзья в тебе заинтересовались… — он небрежно машет в сторону троих мужчин из первой группы, с которыми Стрелок доселе не имел чести быть знакомым лично, — …решил познакомить. Глаз панически дергается. Пф-ф… ха. Это определенно значит то, о чем он думает. Н-неа. Нет. Никогда и ни за что. — Бутхилл. Будем знакомы. Ну, я пошел? Он старается звучать как можно незаинтересованнее. Так, будто убедил себя в том, что все в порядке, но на деле каждый удар сердца сейчас сродни отчаянно тикающей секундной стрелке, отсчитывающей мгновения до действия лекарства. Пожалуйста, быстрее… — Э-э-э, куда-а? Не так быстро, пострел! — Пиро толкает его ближе к остальным. — Не чужие ж люди, Бутхилл! — Могильщик растопыривает руки, точно хочет его обнять, — Можно и поближе узнать друг друга! Стрелок смеривает их презрительным взглядом из-под нахмуренных бровей. У каждого блестящие озорством глаза и чеширская улыбка до ушей. Мерзость. Просто… мерзость. — Нахуй идите, — отчеканивает он от зубов, словно мантру. Ах, как приятно адекватно это сказать… Группка отзывается разрозненной серией смешков и цоков языками. Могильщик подступает ближе. Стрелок делает рефлекторный шаг назад. — Ну зачем ты так? Мы же только-только помирились. В следующую секунду в живот врезается кулак. Точно струны на расстроенной гитаре, его ребра отзываются протяжным, фальшивым нытьем — каждое болит по-своему, трещит на свой лад и ходит ходуном в груди. Сколько там времени прошло с завтрака? Минут десять? Значит, до действия нитроглицерина осталось совсем недолго. Он просто должен… продержаться чуть-чуть. Из последних сил он напрягает измученный пресс, отпрыгивает от следующего удара, который должен был прийти ровно в лицо. Ничего. Немножко совсем. Пару минут. С телом у него получается договориться с трудом: оно вопит в агонии на каждом повороте и уклонении, натягивается тугим конским волосом и сжимается плотной гармошкой. Удар за ударом, ему удается избегать атак. По крайней мере, пока участвует только Могильщик. Зубы стискиваются, сердце бьется так сильно, будто вот-вот взорвется, как бомба. Учитывая, что грудная клетка у него сейчас в крайне плохом состоянии, он не удивится, если взрыв порвет ее на куски. Но уж лучше сдохнуть гордым кровавым орлом, выпятив вместе с органами напоказ свое достоинство и честь, нежели позволить им повторить это. Он быстро выдыхается. Дыхание жжет пересохшее горло и нос не хуже скипидара, хрипы и свист глушат одобрительные хлопки и улюлюканье на фоне. Черт, они так пляшут уже минуты три точно… Когда уже? Сколько можно? Андре говорил, что эффект наступает минут за десять… Наконец, Могильщику удается поймать его. Он хватает Стрелка за шею, впечатывая в стену. Тот наполовину ожидает, что его снова потянут за ошейник, но вместо этого злосчастный девайс сдвигают немного выше, чтобы сомкнуть на шее плотное колечко из пальцев. — Вот же… Черт! — выругивается Могильщик на тяжелом выдохе, — Сколько же от тебя проблем! Стрелок не может ответить. Рывками его оппонент вдавливает его в стену, выжимая последние капли воздуха из груди, как воду из тряпки. И сворачивает его точно так же — каждая мышца почти неестественным образом выкручивается, сопротивляясь. Он пытается царапать чужую руку, пытается пинать по ногам — ничего из этого не дает результатов. Пожалуйста… Почему не работает? Почему они все еще стоят на ногах, почему улыбаются, почему веселятся? Почему единственный, кто не ел эту сраную, блядскую, злосчастную кашу, сейчас на пороге отключки? Почему? Что-то хрустнуло. Это было не больно, скорее… отрезвляюще. Просто громкий звук на фоне всеподавляющего гула в ушах. Что это было? Его шея? Потому что на нее давят так, словно пытаются напрямую извлечь кадык. Давление на шею становится абсолютно невыносимым, глаза закатываются в череп. Господи, что он сделал не так? Почему, как бы ни пытался, ничего не выходит? С тонущим в агонии хрипом отрыгивается из груди последний воздух. Почему, как только видит свет в конце тоннеля, он тут же исчезает? Наверное, вселенной сейчас смешно. Наверное, это такая шутка — дать ему поверить, что у него есть шанс, чтобы потом выдрать его вместе с печенью из тела. Почему, стоит ему найти повод для борьбы, сама судьба насмехается над попытками? Наверное, это забавно. Просто… почему? У него уже нет сил сопротивляться, когда его отпускают. Нет сил кашлять, нет сил согнуться. Даже дышать как следует не выходит — будто бы язык запал глубоко в горло, блокируя путь такому необходимому кислороду. Уже не так страшно, когда новые «друзья» подступают ближе и тянут его за волосы, заставляя смотреть на себя. Не так страшно, когда губы обдает металлическим холодом. Не так страшно, когда слышится звук расстегивающейся ширинки. Страшнее всего… Осознание, что ничего не получилось. Мелкие блестящие слезинки катятся по щекам. Трагикомедия — вот что это. Комедия для окружившей его стаи грифов-падальщиков, по очереди тыкающих ему в лицо своей омерзительной, гнилой плотью. Комедия для Алмаза, который это все организовал. Комедия для вселенной, которая подарила крылатые сандали только ради того, чтобы обрезать крылышки прямо в полете. И трагедия для него одного. Который не может толком плакать, дышать или сопротивляться. И уже не так противно, когда новая пульсирующая длина проходит по гландам, оставляя на лице пару одиноких, жестких волосков. И уже не так больно, когда наступают на пальцы, ослабшим веером раскиданные по полу. Когда они хрустят и загибаются, раздробленные в пыль. И уже даже как будто бы не хочется позволять себе надеяться и думать, что на что-то способен и может на что-то повлиять. Сейчас просто хочется сдаться и молить, чтобы этот кошмар поскорее кончился. — Какое у него милое личико, когда ревет! — слышится сверху чей-то голос. Ничего… ли?

!

…

— Бутхилл! — раздается над ухом громовой бас. Тот не отвечает, не моргает даже. Весь мир — это фаянсовый, залитый собственной кровью трон перед глазами, в котором хочется утопиться. Его до последнего не отпускали. Шлепали по лицу, тянули за волосы, точно маленький ребенок свою куклу, смеялись и плевали в рот. Оттоптали пальцы на руке до неузнаваемости — теперь на их месте уродливые, синие осьминожьи щупальца, которые не получается расшевелить даже левой рукой. — Ты оглох, что ли?! — его грубо пихают в плечо. Стрелок не реагирует. В голове гуляют шальные ветра, катаются высохшие безродные покати-поля. Но такое сравнение ему совершенно не нравится — сейчас не хочется думать о доме. Как будто бы… он не заслужил возвращаться. Если раз за разом терпит неудачи, позволяет высасывать из себя волю к борьбе? Как будто бы у него нет права показаться на глаза родителям таким — выжатым, истерзанным, помятым и завявшим. С одной лишь мыслью на уме: закончить это все. Ах, почему ему не доверяют оружие… — Отвечай, когда с тобой говорят! — Каракал вздергивает его лицо на себя, потянув за челку. Удивительно, что она еще на месте — Стрелок готов поклясться, что только за сегодня ему выдрали минимум три здоровенных пряди. Лицо непроизвольно расплывается в широкой, усталой улыбке, когда он смотрит на начальника. Уголки губ мелко подрагивают. — Каракал… — это первый раз, когда он говорит после сегодняшнего. Он сам не узнает свой голос — охрипший, булькающий, почти полностью потерявшийся в тисках опухшей трахеи, — …почему ты не застрелил меня? Мужчина над ним фыркает, прищуривает свои мутно-коричневые глаза, напоминающие два небольших кофейных зернышка. — Таким ты мне нравишься куда больше, — мурчит он вместо ответа. Он подносит свой толстый палец к губам подчиненного, чтобы почти бережно стереть с них остатки кроваво-желчной жижи, — Рано тебе пока такие вопросы задавать. Работай. Челку отпускают, подбородок безвольно падает на собственные ключицы. Может быть… Попробовать разбить свой череп об этот унитаз? Хотя Стрелок не хочет испытывать на себе очередной розыгрыш судьбы, когда инстинкт самосохранения не позволит ему это сделать. Он только громко, свистяще вздыхает. — И это, — Каракал останавливается на выходе. Выражение лица у него сейчас до странного довольное, — Помой свою ебаную голову. От тебя шмонит, как от дворовой псины. С этими словами он уходит. А Стрелок так и остается сидеть до отбоя, поочередно моргая глазами, как безмозглая жаба. И даже после отбоя, когда за ним никто не приходит — кажется, он так и заснул. Правда, не отдает себе отчета как и в какой момент. Может быть, просто потерял сознание — хер его разберет. Все, что он помнит — это то, как его разбудили очередным пинком в бедро на полу туалета. И все началось с начала.

___________________

Какавача бережно проводит пальцем по шее любовника. По шраму — бледному, немного выпуклому, розоватому… Такие обычно остаются после ударов молнии. А кто-то вообще подобные бьет себе по своей воле — шрамирование это называется, вроде как. Бутхилл все это время терпеливо ждет, пока он насмотрится. Немного запрокидывает голову, позволяя изучить под разными углами, пощупать тоненькие «лучики», идущие от припухлой сердцевины. В это время он почти не дышит и не встречается с партнером взглядом, просто то и дело сжимает руки на его спине так, будто мнет мягкую игрушку. — О чем ты думаешь? — спрашивает Какавача слабо. — Ни о чем. Вернее, стараюсь ни о чем не думать, — лаконично отвечает любовник, — Это первый раз, когда я озучиваю эту историю. И мне страшно пытаться ее осмыслить. — Пожалуй, я понимаю, — Какавача осторожно кивает, целует его в уголок губ. У него ведь… тоже есть история, которую он отказывается рассказывать даже самому себе, — Хочешь, сделаю тебе чаю? Бутхилл мотает пышной гривой. — Лучше… Дай мне полежать у тебя на коленях. Какавача мягко усмехается. Он и так обычно не против, а тут такое дело, что надо законченной мразью быть, чтобы отказать. Он поспешно пересаживается на другую сторону дивана, прежде чем похлопать себя по ляжкам, подтягивает злополучное платье выше — до талии. Штука-то красивая, но вряд ли он ее когда-либо снова наденет — слишком уж неприятные воспоминания с ней связаны. Партнер переползает к нему и пристраивается на ногах головой. У него такие пушистые волосы, даже несмотря на то, что кончики выкупались в крови. Хочется гладить и гладить их, пока сам не уйдет, либо пока не сгниешь заживо в кресле. — А что все-таки случилось с нитроглицерином? — осторожно уточняет Какавача спустя минутную паузу. — А… Х-хах… — мужчина отворачивает лицо, словно смущаясь. Его нос прячется у живота, влажное неровное дыхание греет кожу, — Ты сейчас будешь смеяться, но… Я на химии ебланил… Какавача и правда едва сдерживается, чтобы не начать невольно хихикать. Какой раз он уже эту фразу слышит? Третий? — …и зря, видимо, потому что не знал, что нитроглицерин распадается при 60°С. — Э-эх… ты, — только и может вымолвить Какавача устало. Всего бы этого могло не быть, если бы Бутхилл не был таким распиздяем в школе. Хотя, по справедливости, Какавача сам про нитроглицерин ни слухом ни духом был — но Бутхилл-то хотел на ветеринара поступать. Ему бы точно пригодилась углубленная химия. — Но я не жалею. Почти, — партнер одаривает его на удивление легкой, непринужденной улыбкой. — В смысле? — Если бы я смог сбежать тогда, то не лежал бы тут сейчас с тобой, — поясняет он, перехватив ласкающую его руку и наградив ее парой крепких поцелуев. Какавача только и может что вздохнуть и отвести взгляд, несколько смущаясь. Да уж… Один бы он всю эту катавасию не вывез. Не будь в его жизни Бутхилла, Алмаз бы его уже спустя пару месяцев работы упахал до состояния ходячего мертвеца — это точно. Пожалуй, как бы цинично это ни звучало, он тоже должен быть благодарен, что у Бутхилла тогда ничего не вышло. Без него бы… жизнь была совсем другой.

___________________

Так и прошел следующий месяц. Стрелок уже даже не ждал, когда его снова затащат в уборную и до полусмерти отпиздят — он просто смирился. Так, как смиряются с четвертой стадией рака. Пару раз, конечно, попытался дать отпор, но чем дальше, тем понятнее становилось, что это не просто бесполезно, но только ухудшает ситуацию. Поэтому, когда его хватали за руки, воротник или волосы, втягивая в приоткрытую дверь, он и не вздыхал больше. Просто позволял этому случиться: безропотно, сломленно, молча. Он закрывал глаза, забывал считать минуты, просто растворяясь в бессознательном. Не хотелось думать о доме — было банально стыдно. Не хотелось размышлять о побеге — все равно это было бесполезно. Круглосуточное наблюдение, контроль за каждой доступной комнатой, вечно бдящие, точно бессменные часовые, «напарники». С каждым днем он все больше чувствовал себя так, словно каждая стена, каждая плиточка, каждая дверь и каждая лампочка в потолке смотрит на него тысячей незримых глаз. Глаза, кажется, начали медленно прорастать и на нем самом, как на перележавшей картошке: уже даже в собственной шкуре Стрелок не чувствовал себя в безопасности. Тело претерпело непоправимые изменения: зубы до неузнаваемости разодрали его язык и щеки, сделали рыхлыми, точно перепаханное поле. Они теперь уже и не заживали нормально, вместо этого оставались полны вредительских кротовьих нор. Пальцы, которые ему сломали в один из первых дней на правой руке, срослись неровно, искривились. Они болели с каждым движением, до сих пор сохраняли припухлость и фиолетовую окраску, хотя прошло уже довольно много времени. На парочке слезли ногти и не отросили до сих пор — вместо них красовались зияющие, красновато-пурпурные, нарывистые подушечки из кожи. Волосы на голове кое-где стали короче, чем в остальных местах — ему подрали шевелюру, оставив проплешины, которые только-только начали возвращаться к своему прежнему виду. Он похудел, осунулся. Вообще, никогда особо мясистым не был, но теперь буквально мог визуально пересчитать свои позвонки и ребра. Немудрено — все-таки последний раз он ел… Когда? Точно не на этой неделе. Помнит, что на прошлой организм все-таки не выдержал, и Стрелок наелся картофельных очистков с пола — даже не взглянул, смотрит ли кто-то на него. А потом тугой струей их выблевал. Спит он и того хуже — дергается от каждого шороха и шага. Пару дней назад ему все-таки удалось наконец уснуть, но он проснулся от собственного храпа. Кстати да… Теперь он храпит. И раньше это случалось, но с переменным успехом, а теперь вот… Его теория состоит в том, что это связано с удушением в первую неделю. Ему тогда, судя по всему, перебили голосовые связки, потому что теперь голос у него хрипучий, сиплый, как у дряхлого старикашки, который курит со школы. Может быть, и прошло бы, но каждая новая ситуация в туалете только сильнее раздалбливает и без того избитое до синяков горло. От постоянных ударов по спине у него начали сдавать почки. Теперь он и пары часов не может протянуть без того, чтобы бегать в туалет. А в туалете… В общем, все очень плохо. Он перестал спрашивать себя, «ничего ли» то, что с ним происходит. Это только курам на смех. Оставалась лишь одна надежда — что его однажды спасут. Потому что свои силы совершенно иссякли. Так время и шло: час за часом, смена за сменой, тренировка за тренировкой, дежурство за дежурством. Потом исчесление пошло на дни, на недели… И надежда уже даже не тлела, она осталась на глубине маслянистого месива из дерьма, слез, пота и истощения обуглившимся фетилем, который уже и не видно под толщей. И так, наверное, будет до конца его дней.

…

Новое утро началось с того, что он уже ждал Каракала под дверью. За всю ночь ни разу глаз не сомкнул — пытался, честное слово, пытался. Но не смог. Видимо, у него уже просто такая крайняя степень усталости, которая порождает бессонницу. И слава богу, наверное… откинется быстрее. Дверь отворяется, жутковатая тень двухметрового мужика загораживает ему обзор. Стрелку все равно, куда его сейчас потащат — все действия он исполняет уже абсолютно на автомате, не задумываясь. Разве что вместо привычного «доброе утро, красавица», он слышит в свой адрес… — Я тебе сколько раз говорил помыться? Он медленно моргает слипающимися веками. — А?.. — Я тебе вчера вечером сказал сходить, наконец, в душ. Какого дьявола ты все еще… — он морщит нос, то ли подбирая слова, то ли от запаха. — Я забыл, — Стрелок пожимает плечами. В его голосе нет наглости, нет желания побесить, какое было когда-то. Просто чистосердечное признание и готовность понести за него ответственность: он и правда забыл. Вернее… толком и не слышал, что вчера говорил Каракал. Он, вообще, уже не раз требовал помыться, но у Стрелок банально не видел в этом смысла. — Забыл… Забыл! — Каракал почти смеется, хлопает об ляжки ладонями, — Потому что ты живешь, как ебаная свинья! Тут находиться невозможно из-за вони! — И что? Реально, и что? Он уже чувствует себя трупом. Запаху впору соответствовать. Каракал рычаще выдыхает. Дверь в комнату тихо закрывается, когда он делает шаг вперед. — «И что»? «И что»?! Все, блять, надо за тебя делать, ничтожная ты скотина! — его рука крепкой хваткой гидравлического пресса смыкается на воротнике, тянет за собой к раковине. Он ставит Стрелка на ноги одним резким рывком, встяхивая, будто пыльный ковер, — Вчера родным языком сказал тебе: с тобой хочет поговорить Алмаз! Ты, сука, как собираешься в таком виде к нему идти? А? А?! Тугой струей бьет из крана вода, шипит и плюется. Почти так же агрессивно, как Стрелок, когда она попадает в рот. Каракал наклонил его под струю насильно, надавив на загривок. Его рука такая беспощадная и твердая, что сопротивляться кажется немыслимым. Вода холодная — нет — ледяная. Она забегает за шиворот, ведет за собой орды мурашек. Стрелок отчаянно вертит лицом, пытаясь отбиться от затекающих в уши и нос морозящих струек. Лицо довольно быстро немеет, перестает чувствовать хоть что-то. Слух притупляется, забитый водным телом, нос непроизвольно сжимается, щекочется и чешется, когда вода пробивается через ноздри дальше в глотку. — Сколько раз тебя просил: помой свои волосы! Помой свои. Ебаные. Волосы! — с каждым словом на шею давят только сильнее, и вскоре Стрелок распластывается щекой на дне раковины, пока ледяные струи продолжают безжалостно хлестать по лицу, — А ты будто бы специально вывести меня пытаешься, гаденыш! Наконец, Каракалу надоедает. Таким же бесцеремонным движением он отдергивает подчененного из-под крана, выкидывает на пол. Тот только слабо кашляет, приходя в себя. Мокрая шевелюра комьями грязной пакли лежит на плечах, покрывшихся гусиной кожей под грязно-белой тканью рубашки. — Тьфу, блять! Животное! — Каракал завершает свое излияние тем, что бросает ему в лицо полотенцем, — Я даю тебе полчаса на то, чтобы привести себя в порядок, ты понял?! Стрелок ежится. Медленно, будто чахлый больной, он стягивает полотенце с головы. К этому времени Каракала уже и след простыл — только дверь осталась открытой, выставляя его на всеобщее обозрение. Алмаз… хочет с ним поговорить. Зачем?.. Сказать ему, какое он жалкое ничтожество? Он и так только что наслушался, да и сам прекрасно осведомлен. Поднявшись, он кидает короткий взгляд на зеркало и — уф — лучше бы он этого не делал. Последние пару недель он принципиально избегал своего отражения — знает, насколько паршиво выглядит. Потому что это существо напротив он уже сам не узнает. Совсем недавно он ведь был красивым… К черту. Он хотел умереть достойно, так ведь? На этот немой вопрос ему отвечает хор из бурчания в животе, хруста в костях чавканья тяжелых век. А умереть достойно значит умереть красивым в том числе.

…

Теплые капельки мягко оглаживают плечи и колени, гладят и ласкают. Когда они приземляются на щеки, их почти можно принять за собственные слезы. Слезы, которых Стрелок почему-то лишен, если из него их не выбивают дубинками. Но да ладно… Так тоже хорошо. Нет, правда хорошо. Он даже чувствует себя немного бодрым: вода притупляет боль, смывает с ран запекшееся жжение. Он даже удивлен в какой-то мере. Слава богу, в душе он сейчас один — у всех остальных линейка. Страшно подумать, что было бы, если бы они увидели его полностью раздетым. Кстати, что интересно, его ни разу не… ну… В общем, позу с ним никогда не меняли, всегда использовали исключительно голову. Почему так, интересно? Может быть, тут типа как в тюрьме? Он мотает гривой, разбрызгивая вокруг себя шматки мутно-бурого мыла. Не хочется об этом думать. Вместо этих размышлений он втягивает полной грудью пар. Ах-х… А пахнет-то благостно. У них тут, вроде как, самый стандартный шампунь, но как же, сука, хорошо подышать чем-то, кроме собственного пота и застоявшейся мочи в туалетах. Каракал был прав — он действительно был в прескверном состоянии. А сейчас даже как-то вот… Жить захотелось. Он проводит по своему телу ладонями — от мышц почти ничего не осталось, пусть и тренируется он регулярно. Теперь он просто тощий, жалкий, облезлый дворовый щенок. А раньше ведь по первому требованию мог нюдсы скинуть — буквально кому угодно, вообще было насрать. Его как-то так слили в «Прошмандовки Пенаконии», с чего он ржал похрюкивая, а потом залутал несколько очень приятных свиданок на один раз. Эх, вот время было… Постепенно нечистоты стекают в слив, теряются среди белоснежной пены и чистой воды. Кожа вылупляется из-под плотной грязно-кровавой скорлупки — она все еще далека от того блестящего молочного полотна, какой была, но выглядит объективно намного лучше. Это немного приятно. Стрелок даже находит в себе силы чуть-чуть посвистеть себе под нос, пока вытирает голову и натягивает на себя свежую одежду. Она пахнет дешевым порошком, немного жжется, когда соприкасается с кожей, но это все равно во много раз лучше, чем было. Стрелок мелко вздрагивает, когда дверь отворяется. Сам собой испытывает страх, ожидая, что сейчас его снова зажмут у стены, но вместо Могильщика или Пиро на него смотрят кофейные Каракальи глаза. Проходятся от пят до макушки, оценивая, задерживаются на лице… А потом мужчина будто бы даже улыбается. Или ему показалось? — Ну вот, другое дело. Почти как новенький, — Каракал кивает ему, слегка хлопает по плечу, подойдя ближе, — Не доводи до греха в следующий раз, да? Все, пойдем. С этими словами он легонько подталкивает Стрелка вперед, как новорожденного жеребенка. Странно так — почему-то его прикосновения ощущаются заботливыми сейчас. Стрелок даже благодарен в некой мере — все-таки благодаря ему он чувствует себя сейчас не так паршиво, как все предыдущие недели. К тому же… Когда он в компании Каракала, его напарники не смотрят на него так с такой неприкрытой плотоядностью. Не давят улыбки, даже периодически отводят глаза, делая вид, что вовсе не пялились. Каракал заводит его в уже знакомый кабинет, и поперек горла тут же встает душный ком: на ковре у стола Алмаза все еще виднеются бледные очертания кровавого пятна. Воспоминания пробивают череп дрелью, вгрызаются в подкорку сознания. Нет, он не должен забывать, где он… Даже если минутно он чувствует себя не при смерти не значит, что все не может измениться в считанные секунды. — А-а-а, Бутхилл! — протяжно приветствует Алмаз из своего кресла. Сидит к ним спиной, только острые локти торчат с подлокотников, — Каракал, душка, оставишь нас на минуточку? Каракал не отвечает, не кивает даже. Просто исчезает из поля зрения так резко, будто джинн после закрытия пробки. Был и не стало — по щелчку пальцев. Стрелок даже удивлен его прыткости. Они остаются один на один с Алмазом. Стрелок напрягается — так, как напрягался тогда, когда вызывали в кабинет старшины в части. Правда, там он чаще всего это делал чисто во имя этикета, а сейчас потому что не по себе. Может быть, придушить скота прямо тут, голыми руками? У него должны быть силы хотя бы на это. — Ну, как тебе у нас? — голос Алмаза вырывает его из раздумий. Тот медленно, вальяжненько разворачивается к подчиненному, и от одного взгляда на его сиятельную садистичную гримасу начинает ходить ходуном челюсть. — Нормально, — коротко отзывается Стрелок. — Нормально, говоришь? — Алмаз ухмыляется, стучит пару раз по своей жирнющей сигаре пальцем в золотом перстне — прямо карикатурный босс мафии, как сам не видит? — А вот ребятам не нравится. Жалуются, что кормят погано, что делать нечего, что качество жизни сильно упало… — он протяжно вздыхает, затягиваясь, почти мечтательно прикрывает глаза, — Что думаешь об этом? Стрелок пожимает плечами. Немного осмотревшись, он заметил припрятанный под бумагами пистолет. Нет… Тут погеройствовать точно не выйдет. Не в его нынешнем состоянии. — А я скажу тебе, что я думаю. Я думаю, что тебе пора бы перестать пинать хуи и заняться делом на благо общества, а не просто дырку в моих карманах проедать. Стрелок фыркает. Он собой заменил ему как минимум парочку уборщиков и поваров и это при учете, что сам не ест нихера. И это он-то дырку проедает? Но он не смеет перечить. Просто смазанно кивает, поджав плечи. Алмаз щерится. — Вот, в чем твоя проблема по моему мнению, Бутхилл, — продолжает он самодовольно, — Ты думаешь, что ты самый умный. Что можешь перехитрить меня. Но на деле у тебя недостаточно клеток мозга даже для того, чтобы понять, что вот это… — он кивает на кровавый след, — …случилось по твоей вине. Сердце пропускает удар. А следующий отдается в ушах настолько громко, будто сраную мышцу только что уронили с высоты пары сотен метров. Со здоровенной башни, при этом огрев по морде колоколом. Он замирает, даже моргает будто бы замедленно, пока Алмаз расслабленно растекается в своем кресле, покачивая ногой и самодовольно скалясь. — Что? Неужели, для тебя это новость? — усмехается он, — Тебе бы стоило поучиться у… Кем он тебе был? Коллега? Наставник, может? — глубокий затяг сигарой. Прогорклый дым заполняет своим душистым запахом комнату. Он тяжелым илистым покрывалом ложится на дно разума, — Он-то почти смог меня убедить, что совершенно не при делах. Я был во-от так близок к тому, чтобы поверить, — он сводит пальцы вместе в насмешливом жесте, — А потом появился ты и оказал мне неоценимую услугу — раскрыл его с потрохами. Ах, за такое я просто обязан был тебя отблагодарить! Дыхание застревает в горле — тяжелое и хриплое, точно последние душные всхлипы старого радио, тонущего в помехах. Он… убил Андре. Он убил Андре. Он. Убил. Андре. Своей тупостью, своей нетерпеливостью, своей безрассудностью и необоснованным желанием геройствовать…

Он убил Андре.

Он не находит в себе сил ответить или отвести глаз от начальника, который сейчас выглядит так, будто его голова сейчас разломится напополам — настолько у него широкая улыбка. Он смахивает очередную порцию пепла в пепельницу. — Это я к чему все говорю? Оставил бы ты эту жалкую борьбу, Бутхилл. Я вижу все, что ты делаешь и знаю все, что делал. Такие, как ты, созданы ради того, чтобы такие, как я, говорили вам, что делать. Иначе вы натворите делов, что не расхлебаешь. — Почему тогда просто не убьешь меня? — шепчут онемевшие губы сами собой. Алмаз в ответ ухмыляется. — Посмотри вокруг, Бутхилл! Я ж не просто так спрашивал про условия содержания. И ребята тоже меня спросили, когда пришлось урезать бюджет из-за твоей выходки. Так что… — он пожимает плечами, изображая свое бессилие, — …поживешь, пока не отработаешь долг. А там уж как карта ляжет. Сука, это все очень сильно имеет смысл… Новые системы безопасности, парочка убитых им работяг, «подарки» на шею и в рот… Это должно было выйти в копеечку. Волосы встают дыбом: на голове, на руках, на ногах, даже в носу, кажется, тоже. Блять… — Так что будь паинькой. Завтра Каракал даст тебе твою первую полноценную работу. Постарайся сильно хотя бы на ней не провафлиться, хе-хе… Пока Стрелок разворачивается, чтобы покинуть помещение, Алмаз вновь окликает его. — Слышишь, Бутхилл! Подай мне бутылочку из минибара. Мне вставать ленивенько. — Какую? — шепотом спрашивает Стрелок, будто не у Алмаза вовсе. Хотя… Это был тупой вопрос. Как и все, что он делает, видимо. Потому что, развернувшись и встретившись лицом к лицу с точеным стеллажом, он видит там лишь один тип напитка: Шива Рыгал, восемнадцать лет выдержки.

…

— Ну? Поговорил? — осведомляется Каракал, все это время ожидавший его на выходе из кабинета. — Поговорил, — отзывается Стрелок лаконично. Разговор с Алмазом отрубил в нем какую-либо связь с реальностью, и теперь он чувствует себя высохшим пучком бурьяна, безвольно качающимся в такт любому взаимодействию без какой-либо на то мотивации или причины. — Все усек? — Все. — Хорошо. Тогда пойдем. Они заходят в уже привычную качалку, разве что в этот раз в ней всего пара людей, помимо них двоих. Это, в принципе, нормальная ситуация — мало кто качается сам по себе, им и тренировок вполне хватает. Кстати о тренировках… Каракал подводит его к одному из манекенов. — Догадаешься, зачем я тебя сюда привел? — осведомляется он. Стрелок только мотает головой. Догадаться-то нетрудно, только желания совсем нет. Вместо этого хочется прямо сейчас лечь на этот матрас и испустить дух. Каракал закатывает глаза и будто бы посмеивается своим вельветовым басом. — Давай, включай думалку, она сейчас пригодится. Я много наблюдал за твоим стилем боя и, должен сказать, я под впечатлением. Из тебя получится отличный убийца — даже учить сильно не надо, только точки отработать. Стрелок кивает. Вроде бы и слушает, а вроде смысл забывается, как только слова достигают ушей. Каракал склоняет голову на бок, изучая его реакцию. — Ты убивал когда-нибудь, Бутхилл? — кофейные глаза прищуриваются, будто пытаются насильно вытянуть из-под его безразличной, поникшей личины реакцию. — Нет. — Как же! — мужчина задорно гаркает, — Уж мне-то можешь не врать. — Я и не вру, — Стрелок пожимает плечами, — Один раз пристрелил террориста, но это все. — А как же наши ребята? — допытывающе щурится Каракал. — Ваши… Ваши не люди. В этот раз Каракал заходится уже искренним, громким смехом, который разносится по всему залу, привлекая внимание зевак. Он даже за живот хватается — настолько его повеселили эти слова. — Какой ты лицемер, оказывается, Бутхилл, — смахнув слезинку с глаза, пыхтит он, — Но лицемер ты или нет — значения не имеет. Если человек способен переступить эту черту — а уж тем более потом найти себе оправдание — то он абсолютно точно не «спаситель», каким ты себя мнишь. Но да ладно, у тебя будет время потом об этом подумать. А пока давай поработаем над твоей техникой, — он подманивает Стрелка пальцем. Когда тот подходит, тычет в заднюю часть головы болванчика, чуть выше шеи, — Скорее всего, ты не один раз слышал раньше фразу «туда-то старайся не бить, потому что могут быть непоправимые последствия». Было? — Угу, — отзывается Стрелок отрешенно. Очень противно сейчас это все слушать, но и сопротивляться не хочется. — Во-от. Забудь это все. Теперь твоя работа — бить как раз по тем местам. Например сюда, — он вновь тыкает в манекен пальцем, — Эти приемы, понятное дело, на напарниках отрабатывать ты не будешь, но вот, пожалуйста, «Васька» помутузить можно. Этот удар может мгновенно вырубить человека, если правильно исполнить, кстати. Дальше… Висок. Хороший удар в висок — это почти гарантированная смерть. — Я знаю… — полушепотом отвечает Стрелок. Ему даже смотреть не надо, чтобы понимать, о чем идет речь. Потому что когда-то ему это объяснял Андре с абсолютно полярным посылом. — Знать недостаточно, юнец. Нужно еще и применять успешно. Поэтому сейчас я тебя быстренько прогоню по теории, а дальше будешь оттачивать точность. Так, дальше… мочевой пузырь…

…

Так и прошел остататок дня. Сначала он бил болванчик под надзором Каракала, затем пошел на тактическое учение — его первое за все время нахождения в подземке. Что интересно, обсуждали темы, которые он обычно за обе щеки зажевывал и добавки просил, но сегодня все они просвистели над его головой, как шальной камень из рогатки. Все естество было исполнено первобытного отчаяния, с которым он был не в силах совладать. Он такой… идиот. Все, чего он хотел — это защитить близких людей. А в итоге не просто не защитил, а приговорил к плахе. Господи, он просто безнадежен… Ватные ноги плетутся по коридору с такой неохотой, будто идет он по вязкой грязи. Губы беззвучно повторяют молитвы. Это не какие-то заученные псалмы, а скорее… Неконтролируемый поток сознания, который может быть кто-то и услышит, а может быть и нет. Стрелок надеется, что услышит. Что услышит Андре и простит его за то, что он натворил.

!

Он не сразу осознает, что проиходит, когда его затаскивают в уборную. Перед лицом маячат уже до боли знакомые ядовитые улыбки напарников. Т-твою же… Он сейчас завоет. Буквально, как волк на луну, от бесконечной безнадеги, захлестнувшей голову. Вот такой жизни он заслуживает как ничтожный, жалкий, отвратительный предатель. Человек, которому нельзя включать голову. Человек, который не создан для собственных решений. — Ой, посмотрите на него! Мамин симпотяга! — Пиро закидывает руку на его плечо, — Ты чего же, думал от нас спрятаться? Мы видели, как ты в качалке сныкался, крысеныш! — Нет, просто Каракал позвал тренироваться, — обессиленным эхом себя самого отвечает Стрелок. Он уже сам встает на колени — его не надо толкать, на него не надо давить. Он уже смирился, — Давайте побыстрее. Я устал. Единственная бровь Пиро съезжает к переносице, изображая непонимание. Остальные тоже, судя по всему, удивлены. Могильщик первым выходит из ступора. Он подходит ближе и отвешивает Стрелку пощечину — звонкую, но как будто бы уже не такую болезненную, какие были раньше. Может быть, просто привык. — В смысле, эй! Ну-ка просыпайся! Где эмоции, где страсть?! Как ты собираешься веселиться с таким настроем?! — Расскажи мне анекдот. Может, посмеюсь, — кисло парирует Стрелок. Мужчину над ним это окончательно выводит из себя. Еще одна пощечина, точно волны на воде после блинчиков, вибрацией растекается от щеки. Звенит в ухе, простреливает мигренью в виске, тянет в шее… Но ему так насрать уже. Пускай делают, что хотят. — Ну же! Ну же, поплачь! — гогочут семь ртов как один. Какафония хрюков, стонов, хрипов — адская мелодия, диссонанс ужаса, который он постепенно слышит все меньше и меньше. Угасает и боль. Когда ему с силой наступают на ляжки, когда хватают за шею, придушивая, когда бьют в грудь и в лицо. Когда дергают за ошейник, заставляя иссохшиеся мышцы предельно сильно сокращаться. Когда давится собственным голосом, кусками языка, соплями и слюной. Ребра заживут, нос он себе вправит, раны зарастут… но свои ошибки ему не исправить уже никогда. Когда мужчинам надоедает его флегматичность, они решают работать с тем, что есть. Вновь ставят в рот расширитель, хотя казалось бы — зачем? Он слишком подавлен, чтобы пытаться воспользоваться зубами. Даже самая кусачая собака… бывает покорной. Теплые струи спермы на лице, от которых слипаются ресницы. Грубые толчки в горле, от которых завтра с утра опять будет охрипший голос. Глухая боль по всему телу, которую придется игнорировать на тренировках. Вот так… как он и заслуживает. Поплакать бы, да не выходит. Отрубиться бы, да не получается. Просто… мягкая водная гладь бесконечных тошнотворных звуков и чувств, с которыми он постепенно срастается воедино.

!

— Так! Ну-ка разошлись! — в жужжание стонов и смешков внезапно врывается голос, которого тут раньше не было: строгий, низкий, приказной. Он затыкает их всех мгновенно, как удар горна, выдергивает Стрелка из почти сожравшего с головой беспамятства. Он промаргивается. Клочья белой жидкости лезут в глаза, мешают понять, кто же перед ним. Мускулистая фигура между тем присаживается перед ним на корточки — так, как всегда это делает. — Ай-яй-яй… Такую красоту испортили, — Каракал цокает языком, качает головой из стороны в сторону. Его толстые пальцы с коротко стриженными ногтями осторожно подхватывают лицо Стрелка, заставляя его дернуться впервые за вечер. Не оттого, что больно или страшно, а оттого… что это внезапно нежно. Нежнее всего, что было за последнее время. Так нежно, что он забыл, как это ощущается. Так нежно, что почти не верит, что не спит. Почему-то… невыносимо сильно хочется потереться щекой об эту руку. — Забрать тебя, мальчик? Сделать так, чтобы это прекратилось? — вкрадчиво спрашивает Каракал, бережно стирая сперму с его лица большим пальцем. Прекратилось… Это может прекратиться, да? Наверное, это эгоистично. Наверное, это та казнь, к которой он приговорен за свои грехи. Наверное, он не имеет права сейчас согласиться — это наказание за то, что он живет жизнь за кого-то, кто умер по его вине. Вот только это… так ужасно больно. День за днем… Невыносимо. В этот раз вместо плевка на ботинки мужчины приземляются две чистые, хрустальные слезинки. Так, как хотела стая грифов. Так, как хотел он сам. Из глаз льются водопадом обескровленные, выжатые до последней капли слезы. Горькие, болезненные, тяжелые… Он сам бросается с объятиями на Каракала, сжимает настолько сильно, что щелкают локти. Вряд ли он сможет взглянуть своей семье, друзьям и коллегам в глаза так же, как делал раньше. Если вообще сможет. — Пожалуйста… Пожалуйста, забери… — голос сходит на болезненный, сиплый шепот, задушенный рыданиями. Горячие слезы смешиваются на рубашке мужчины вместе с соплями и остатками чужой спермы. — Ну-ну… Сначала надо- Каракал пытается отстранить его от себя, но Стрелок цепляется за его одежду так, будто от этого зависит его жизнь. Он… теплый. Он не участвует в объятиях, но это все равно ебучая небесная мана после месяцев боли и голодовки. Просто… чуть-чуть человеческой ласки. Умоляю. Совсем немножко. Скажи, что я достоен чего-то, кроме бесконечных мучений. Каракал громко вздыхает. Когда он начинает вставать, Стрелка бросает в мгновенную панику и холодный пот, но тут же эти эмоции пресекают на корню. Мужчина бережно подгребает его под себя, прижимает к груди. Ему это так легко дается… Обычно Стрелок всех на руках носит. А тут… он внезапно стал маленьким, легким и нуждающимся в защите. Залитым слезами и готовым забраться под крыло того, кого презирал до глубины души. Им не смеются и не улюлюкают вслед, когда они оставляют камеру его пыток позади. Или Стрелок просто не слышит, потому что сейчас все, что его интересует — это звук биения чужого сердца. Тепло, крепкие объятия, размеренное дыхание… Что-то хотя бы отдаленно напоминающее попытку утешить.

…

Каракал занес его в свою комнату и уложил на кровать. Она оказалась просторной и мягкой — в сравнении с ней его собственная койка была все равно что голый пол. Ему пришлось насильно отцеплять Стрелка от себя — тот впился в рубашку, зарылся в плечо носом, хватался за талию ногами. Так страшно было упустить эту мимолетную возможность… — Ты как давно ел последний раз? — осведомляется Каракал, пока поправляет свою одежду. — М… — Стрелок всхлипывает, трет лицо руками, точно истеричный младенец, — М-может быть, на прошлой неделе? Я не знаю. — Так, понятно, — отвечает Каракал после недолгой паузы на размышления, — А ты что ешь вообще? — А, ну… Все, наверное. — Что-то не похоже на «все», — он фыркает, скрещивая руки на груди, — Ладно, я что-нибудь придумаю. Ты пока… — он замирает возле двери, явно взвешивая то, насколько рациональным будет оставлять пленника одного в своей комнате, — …тут посидишь, да? — Угу, — Стрелок кивает. По-хорошему, он бы здесь мог найти, скорее всего, и оружие, и документы, и, может быть, какой-нибудь способ выбраться, но… — Молодец. Свет тебе выключить? — Да, пожалуйста, — одними губами мямлит он. Комната погружается в полную темноту. Боже… Это так хорошо. После назойливой, мигающей тусклым подобием света лампочки в его комнате и режущего глаза дневного освещения, настоящий мрак ощущается, как самое что ни на есть благословение. Стрелок откидывает голову на подушку. Крайне вероятно, что Каракал выключил свет, чтобы он не мог пойти шариться по вещам, но… он бы так и так не пошел. Потому что, стоит ему расслабиться, тело мгновенно бросает в глубокий, забвенный сон.

…

Разбудило его мягкое касание до плеча и щеки — Каракал сидит на кровати, перебирая его волосы. Стрелок даже дергается, не сразу поняв, где он и что случилось, на что мужчина будто бы умиленно смеется. — Вот, держи, — в нос суют пластиковую ложку и тарелку, наполненную мутноватой жидкостью. — Это… что? — он принюхивается так, будто впервые в жизни видит еду. Зараза… Пахнет-то реально хорошо. Железы моментально нацеживают ему полный рот слюны. — Впервые суп видишь? — фыркает Каракал. — Нет, просто… Не знаю, неожиданно как-то. Он бы сейчас так хорошо захавал стейк, сука. Или ребрышки — его отец просто крышесносные делает, с острым соусом. Блять, чуть ложку не выронил от мыслей о них. А тут вот… суп. Даже обидно немного. — А кто тебе виноват, что ты не жрешь нихера? Теперь первые пару дней будешь на супах сидеть, чтоб организм не угробить. Стрелок закатывает глаза. Его на ежедневной основе в живот пинали, а тут от еды вдруг должен откинуться. Смех. Но да ладно… Ложка мелко вздрагивает, когда касается губ, разбрызгивая мельчайшие капельки бульона на одежду. Просто… не думать о том, что было в этом рту часом ранее. Ох- вау. Это очень вкусно. Солененько, свежо, немного кисловато от томатов… Господи, это рай. Он подносит тарелку ко рту, норовясь выпить все залпом, но живот тут же бунтует, грозясь вернуть еду отправителю. Он едва не разливает содержимое, когда скрючивается в уже привычном рвотном позыве. — Тихо, тихо… — Каракал придерживает миску, гладит его по спине, помогая расслабиться, — Глотай маленькими порциями, чтобы плохо не было. Стрелок недовольно фырчит, ерзает, но повинуется. Приятное тепло разливается по системе с каждой ложкой, кусочки овощей крошатся на зубах, нежно обволакивая язык. С новыми глотками его тело как будто бы оживает, будто расправляющиеся лепестки чахлой розы после контакта с водой. Как же хорошо… Он почти готов замурчать. Он расслабленно вздыхает, прикрыв глаза, когда заканчивает тарелку. Если честно, это было даже слишком много для него — теперь на дне желудка поселилась тянущая тяжесть, от которой тут же начинает клонить в сон. Он широко зевает, раззявив пасть. — Все? Наелся? — Каракал принимает пустую тарелку из его рук, ставит ее на тумбочку рядом. Все-таки Стрелок был прав — опция приглушить свет тут есть. Просто ему лишний раз глаза пырить не положено. Он кивает. — Спасибо. А… Сколько времени? — только сейчас он соображает, что совершенно перестал считать время в привычных единицах. Он не знает, во сколько встает и ложится, сколько длится его рабочий день… Все определяется исключительно распорядком. — Два ночи. Отбой уже был. — А во сколько у нас отбой? Каракал тихо смеется. Кажется, он и правда находит его неосведомленность очаровательной. — В полночь. Поэтому давай, раздевайся, я тоже хочу спать. Стрелок непонимающе моргает, колеблясь. Они что… будут спать вместе? Хотя имеет смысл… Он даже, будто бы, не совсем против. Хочется обнять хоть кого-то, даже если это блядский Каракал. Хотя почему «блядский»? Стрелок сам такой же мерзкий, низкий ублюдок и убийца. Пожалуй, в этих объятиях ему и место. — Я думал, старшие на ночь либо уходят домой, либо работают. — У меня сегодня нет работы, — тянет Каракал расслабленно, пока снимает с себя одежду. Сначала на пол падает его пиджак, затем рубашка… Етить же… Он реально, блять, машина. Даже не трактор, а такой самосвал, который в каньонах работает. У которого одно колесо ростом с легковушку, — А живу я здесь. — Почему? — Стрелок и правда озадачен. Когда его только наняли, прямо сказали, что после продвижения по службе снимут наложенные ограничения, позволят покидать комплекс тогда, когда захочется. А уж к кому-то настолько важному, как Каракал, даже вопросов быть не должно, если выходит. — Что «почему»? — усмехается мужчина. Он уже полностью разделся, открывая вид на свои плотные, крепкие мышцы и заросшую лесом темных волос грудь. Стрелок нервно сглатывает. Эта махина, наверное, весит раза в два больше него. — Ты же можешь выходить, когда хочешь. Зачем тебе жить в комплексе? — А зачем жить вне комплекса? У меня тут все есть. И будет то, что захочу, — Каракал добродушно фыркает, тянет к нему руки — устал ждать, пока Стрелок разденется сам. Как только его пальцы цепляют первую пуговичку, тело тут же взбунтовывается, разражаясь истеричными мурашками. — Н-не надо! Я сам, — он стягивает рубашку быстро, будто надеется как можно скорее содрать пластырь. Чтобы отвлечься, он продолжает беседу, — Не знаю, просто… Своя квартира, личное пространство, какой-то уют и вот это все… — бормочет он, пока дерганными движениями стягивает брюки. Вообще, им выдают пижаму, но, видимо, сегодня не положено, — Тебе разве этого не хочется? Каракал пожимает грузными плечами. — Мне уже уютно. И мое личное пространство никто не нарушает. В мою комнату не ходит даже Алмаз. — Во-от как… — выдыхает Стрелок протяжно. Его голосу подпевает мерное шуршание падающих на пол штанов. Что ж… Теперь он полностью голый. И ему абсолютно не нравится то, с каким интересом Каракал изучает его фигуру глазами. Ну да ладно, чем черт не шутит… Он забирается назад в кровать, Каракал ложится рядом. Он тут же подминает Стрелка под себя, закинув на него свою тяжеленную ногу, и утыкается в его волосы носом, довольно мыча. В какой-то мере… эта поза приятная, если честно. Этот вес заземляет и успокаивает, биение чужого сердца, отдающееся в спину, похоже на умиротворенное тиканье часов. Одеяло мягкое, пушистое, обволакивающее со всех сторон заботливым объятием. — Каракал… — зовет Стрелок тихо, пока они еще оба не уснули. — М? — А сколько ты работаешь на Алмаза? — Э-э-э… — мужчина медлит, будто и правда пытается мысленно посчитать, — …всю свою жизнь. — И сколько это — вся твоя жизнь? — Блять, попроще что-нибудь спроси, — усмехается Каракал, зарываясь в его шевелюру носом поглубже, — Начал, когда мне было семнадцать. А сейчас… Не знаю, что-то около сорока? Я давно не считаю. — Как это тебя наняли в семнадцать? — продолжает докапываться Стрелок. Разве что он это делает не с намерением извлечь какую-то выгоду из полученной информации, а просто потому что пытается хоть как-то осмыслить картину, в которой придется существовать. — Меньше знаешь — крепче спишь, — будто в подтверждение своих слов, мужчина протяжно зевает, причмокивая на конце, — Кстати об этом, спи давай. Завтра много работы. Стрелок не смеет спорить. Он уже узнал больше за сегодняшний день, чем за предыдущие пару месяцев. Стоит быть благодарным. К тому же… Когда Каракал прижимает его к себе покрепче, легонько качая из стороны в сторону, он чувствует себя действительно спокойно, будто на руках у родителя. Словно… ему прощают его ошибки. Занавес век, наконец, закрывается, позволяя организму уйти на антракт и насладиться в кой-то веке благостной негой забвения.

___________________

Перед Какавачей сейчас стоит крайне непростой выбор: либо пошутить и разрядить атмосферу, но потенциально угробить их хрупкую ментальную связь, либо погладить, пожалеть и таким образом эту связь углубить, но при этом нахуй свести тон повествования во мрак и депрессию. И как будто бы ничего из этого не является хорошим вариантом. — О чем думаешь? — Бутхилл отрывает его от мук выбора тем, что протягивает сигарету. Забавно, что до сих пор он принципиально не хотел курить в помещении, но в этот раз предложил сам. — Да… Пытаюсь правильные слова подобрать, — признается Какавача. — Для чего? — мужчина фыркает параллельно щелчку зажигалки. — Ну, знаешь… очень сложная тема. Не хочу звучать так, будто насмехаюсь над этим опытом или что-то такое… — Насмехаешься? А что ты такого хотел сказать? — Не сказать. Сделать, — Какавача мотает головой, а потом, украдкой кинув любовнику заискивающий взгляд, продолжает, — Я, э… Я хотел попробовать откопать твой слив в «Прошмандовках». Бутхилла прорывает. Он давится дымом, сгибается напополам, потом распрямляется снова, запрокинув голову. Гогочет настолько сильно, что на уголках глаз начинают собираться слезинки, а голос начинает свистеть и теряться в хрюках. — Б-бля… Не надо… — чуть отдышавшись, просит он слабо. — Почему? — Какавача замирает с телефоном в руках. Эта реакция выглядела как согласие, а потому он уже пролистал половину стены, пока партнер успокаивался. — Потому что я там общаюсь как такой спермотоксикозник, что мне стыдно будет потом тебе в глаза смотреть. — Да ты и сейчас… — полушутит он, все еще не прекращая смахивать все более и более старые посты пальцем. — Не понял, — Бутхилл наигранно хмурится, тянется к нему, — Ну-ка дай сюда! — Э-э-э, нет! — Какавача визжит сквозь смех, заваливается на диван, пыхтя в отчаянных попытках отбиться, — Давай я обменяю его на свои старые посты! — У тебя там нет такого кринжа, это неравноценный обмен! Бутхилл вжимает его в диван, вслепую пытается выхватить из вскинутой вверх руки телефон, пока мягко покусывает губами шею и ухо, игриво рыча. Какавача приобнимает его бедра ногами, довольно хихикая и прикусывая челюсть в ответ. Его так разнежило в процессе, что он и забыл сопротивляться, и вот девайс уже победно красуется в ладони любовника. Тот довольно скалится, откладывает его на столик рядом. Какавача надувает губки. — Будто бы я от тебя кринжа раньше не видел, — бурчит он. — Хей! Я тут пытаюсь наши отношения спасти! — сипловато защищается Бутхилл, пока водит по его неровно вздымающимся груди и животу кончиками пальцев. — Спаситель нашелся! Ты мне пеплом диван засрал! — Какавача фыркает, переведя взгляд на дотлевающую жопку самокрутки в металлических пальцах, во время игрищ покоившихся на спинке дивана. — Я пропылесошу, — примирительно тянет Бутхилл. Он тушит бычок об тарелку и помогает партнеру сесть. Какавача только фырчит, но чисто из наигранной вредности. — Я все равно сам потом найду… Любовник только поверженно машет на него рукой. — Делай что хочешь. И вот как-то… после этого всплеска эмоций стало кисловато. Ведь… Бутхилл во время БДСМ сцен говорил приблизительно то же самое: «Это то, чего я заслуживаю». И очень сложно найти подходящие слова для человека, который узнал, что виновен в смерти близкого. Хотя Какавача… Какавача понимает. И именно поэтому он знает, что нет в мире такой фразы, которая могла бы закрыть в груди дыру, которую проел в себе сам, точно жертва аутоимунного заболевания. Поэтому он решает успокоить так, как умеет: наваливается на партнера плечом, мягко целует в щеку, сплетает его пальцы со своими веерочком. — Хочешь, сделаем перерыв? Нам все равно обоим надо ополоснуться.

___________________

Стрелок просыпается оттого, что кто-то трясет его за плечо. Не сильно, но весьма настойчиво. Под веки забирается тусклый свет, тело лежит на простынях неподъемным грузом. Где он? Точно не у себя в комнате. Тогда… В-вот черт! Он подскакивает, путаясь в одеяле, пока беспорядочно дергает ногами. — Воу, полегче! Ты чего? — удивленно спрашивает Каракал, сидящий на краю кровати. Он уже полностью одет, в руках дымящаяся тарелка с кашей, от которой тянет сытненьким маслицем. — Н-ничего. Потерялся просто… — Стрелок трет заспанные глаза кулаком, приходя в себя. За дверью уже слышится разрозненный гомон снующих туда-сюда работяг, — Сколько времени? — Одиннадцать почти. Ты проспал построение, — с притворным укором констатирует Каракал, а затем сует ему под нос завтрак, — Но не парься, один раз я разрешаю. Но вот завтра придется встать вовремя. Стрелок тяжело выдыхает, успокаиваясь. Он не совсем уверен в том, как стоит относиться к этой всеподавляющей заботе — после сна и еды голова немного прочистилась, и теперь он снова смотрит на старшего с недоверием. Однако кашу принимает и, обжигая губы, принимается закидывать в себя — желудок, наконец ощутивший живительное касание нутриентов, зажил своей жизнью и теперь чуть ли не как пылесос втягивает в себя все, до чего дотянется. Каракал смотрит на это с нескрываемой снисходительной улыбкой. — Н-да, храпишь ты, конечно, будь здоров… — подмечает он задумчиво, — Даже громче меня. Я и не думал, что это вообще возможно. — Сорян, наверное, — отзывается Стрелок между чавканьем. Реально, сказал так, будто ему самому это нравится… Но делать акцент на том, что за это надо благодарить Могильщика, он не будет. — Да похуй. Беруши куплю или еще что… — продолжает размышлять вслух мужчина, — Давай лучше я в курс дела тебя введу по сегодняшней работе. Стрелок навостряет уши. Вот это уже интересно… — Короче. Сегодня не будет ничего особо сложного: поедете с остальными понюхать, чего там происходит у парка. Слышал же, что там «Гончие» шныряют? — Что-то такое было, да, — припоминает Стрелок. Каракал дожидается, пока он проглотит, а затем отвешивает крепкую оплеуху. Назидательную такую, отцовскую, но у него настолько мощные руки, что от одного шутливого шлепка вполне может переломиться хребет. — Ау! За что? — Стрелок поднимает на старшего полные кислого непонимания глаза, обиженно сопит. — Потому что слушать надо внимательнее, что на построениях происходит, оболтус, — твердо отвечает собеседник, — У рынка они, а не в парке. Построения как раз и созданы для таких балбесов, как ты, чтоб вы знали, что вам делать. Завтра будешь рапортовать мне, что услышал, понятно? — Так точно, — хмуро бурчит Стрелок, заглатывая остатки каши. Каракал между тем принимается рыться по ящикам у противоположной стены. Да уж… Уютом тут и не пахнет. Стены настолько голые, что их бы вырезали для показа в кинотеатре — тут тебе не безобидная обнаженка и сосок на секунду в кадре, тут прямо неприкрытые гениталии во весь экран — компьютерный стол, заваленный бумагами, несколько стеллажей с разнообразным содержимым от безобидных кактусов до, блять, коллекции метательных ножей на витрине, здоровенная плазма… И, внезапно, гитара. Уже через минуту Каракал приносит ему набор одежды: простые футболка и толстовка. Штаны по размеру в его гардеробе искать стопудово бесполезно. — Ты играешь? — интересуется Стрелок, пока натягивает их на себя. — А? Ну так, немножко. Раньше играл. А потом не до того стало, — незаинтересованно откликается Каракал, — А что? — Ничего. Просто я сам играл периодически. — Вот как? — Каракал удивленно вскидывает брови, — Для меня сыграешь? Стрелок морщится, оглядывая свои синие, кривые пальцы на правой руке. И захочет не сыграет, бля… Каракал тоже замечает их. — М? Они тебе мешают? — Да, надо бы отрезать, — фыркает Стрелок флегматично. Каракал подходит ближе, наклоняется, чтобы рассмотреть их получше. — М-мда… — с пониманием выдыхает он, — Ты ж с этими культями и стрелять нормально не сможешь. Я поговорю с Исмаилом, чтоб подлатал тебя. — Э-э, я пошутил! Не надо ничего резать! — Стрелок отдергивает руку. — Резать пока рано. Сначала просто переломаем, — он твердо, жизнеутверждающе хлопает подчиненного по плечу, — Все, давай. Вкинулся и погнал, тебя уже ребята ждут.

…

Пока ехали до места, Каракал наглядно пояснил, что да как: возле рынка засели «Гончие», надо посмотреть, что да как, а именно: постараться определить, кто гражданский, а кто «ихний», попытаться определить, с кем они работают, в чем их цели, а потом составить карту для штурмовой группы. Работа, как он и сказал, несложная, но, сука, скучная — хоть вешайся. Хотя это, объективно, самая важная часть любой операции, все равно, Стрелок бы лучше картошку копал. Но сегодня ничего не может испортить ему настроение, потому что он в кой-то веке вдохнул свежего воздуха. Даже все травмы как будто бы разом прошли от одного вдоха — так стало светло, легко и непринужденно… Правда, выводили его из комплекса и везли до точки все еще с мешком на бошке, но это не так страшно — едва он вышел из машины и ощутил солнечный свет на коже, едва заслышал вдалеке людской галдеж, сердце тут же затрепетало а глаза напитались счастливым блеском. Рынок тут здоровенный: множество рядов, наполненных всякой всячиной. У них за городом такие сборища не редкость — разве что там немного более камерно и… цивильно. Потому что тут чуть ли не на входе стоит небольшой ломбардик, тут и там раскиданы будочки, торгующие техникой по подозрительно низким ценам, куча мужиков циркулируют между рядами, предлагая незарегистрированные симки… Ну и грязно, конечно. Ужасно грязно. Крыс под стойками невооруженным глазом видно. И очень сильно пасет гарью. Их группа рассредотачивается по местности: Могильщик и Ржавый уходят сами по себе, а вот Пиро наказали следить за Стрелком. Блестяще… Но да ладно. Наплевать. Даже в его компании послушать что-то, кроме разговоров о том, кто, кого и как прирезал, уже услада для уха. Так они и прогуливаются между рядами, глазеют на ассортимент. Пиро не отступает от него ни на шаг, бдит и чуть ли в жопу нос не сует, на что Стрелок только показательно закатывает глаза. Слава богу, никаких лишних разговоров у них не возникает, это радует. Правда, и ничего дельного они не находят: туда-сюда, туда-сюда, как заводные обезьянки. Патрулируют, слушают и слушают, где-то пытаются завести разговор, но не узнают ровным счетом ничего полезного. Где-то там сахар подорожал на десять кредитов, у кого-то собака ощенилась, у кого-то дочь замуж вышла… И по «Гончим» — полный глухарь. Через пару часиков оба начинают зевать. — Слышь, Бутхилл, — окликает его Пиро. Стрелок даже опешивает на секундочку. Весь день молчали как воды в рот набравшие, а тут вдруг «слышь». — Чего? — Я сбегаю до ларька за сигами. Если пацаны спросят, прикроешь? Это напрягает. Почему это Пироман вдруг решил оставить его одного? Каракал же строго-настрого запретил это делать. Но вслух все-таки соглашается — ему только на руку, если ему дадут личного пространства. — Без б. В ответ напарник хлопает его по плечу и растворяется в толпе. Стрелок грузно выдыхает. И что он должен вынести из этой ситуации?.. Насрать. Он и сам вполне себе может с этой работенкой справиться — не новичок. Поэтому он просто продолжает маневрировать между палатками, пока его внимание не привлекает… на удивление не ядовитый запах. Пахнет душистым, начиненным специями мясом, и особенно выделяется на фоне всей остальной баланды, что тут продают. Не в силах совладать с убедительными мольбами желудка, он подходит поближе к стенду чуть поодаль, за которым стоит румяная, пухловатая старушка. Она умело жонглирует выходящими из пароварки булочками — бледноватыми, но даже на вид мягкими, как пуховая подушка. Стрелок сглатывает обильную порцию слюны. — Чего? — заметив его, женщина лучезарно улыбается, — Интересно, малец? Стрелок робко кивает, точно потерявшийся школьник. Почему-то говорить с кем-то обычным так непривычно и дискомфортно… — А что это? — все-таки выдавливает он из себя. Уф… Ну и голос у него. Как лязганье несмазанных металлических ворот. Женщина тоже подмечает это и морщится. — Ба! Сразу видно, местный. Такой мелкий, а уже прокурил все горло, — подмечает она то ли с сочувствием, то ли с осуждением. Стрелок мотает головой. — Я не курю. Это… после травмы. — А-а-а! То-то я думаю, тощий, как скелет, бедолага! — она сердобольно всплескивает руками в коротких одноразовых перчатках, — Чего случилось с тобой? — Да… — Стрелок тушуется, не в силах подобрать убедительную ложь, — …знаете, жизнь помотала. Только вот из больницы. — А это на шее у тебя одна из новомодных «лечилок», значит? Он невольно вздергивает руку вверх, пряча ошейник за воротником. Зараза… Нельзя, чтобы его видели. Но в то же время это не его вина, что вся одежда Каракала ему велика на несколько размеров. — Типа того. Помогает с дыханием. — Во-от оно что! — пока они общаются, старушка продолжает замешивать новую порцию теста уверенными рывками — явно не первый год этим занимается. Даже завораживает, — Ну и правильно, что не куришь! Если проблемы с дыханием, то это смертный приговор! У меня, знаешь, зять астматик был, а все равно пыхтел как паровоз! В итоге и преставился до того, как внука своего увидел, царствие ему небесное! А так хороший парень был — в дочери души не чаял, на руках носил, как королеву. И работящий такой! Тоже тут на рынке держал палаточку — продавал телеви… Ой, что это я заболталась, язык как помело на старости лет! — она одергивает себя и показательно прикусывает язык. Стрелок ухмыляется с пониманием. Ворованные телевизоры это были. А бабуля пусть не стесняется, рассказывает… Ему это только на руку. Во всех смыслах. Он подходит ближе и с интересом заглядывает на ее доску, любуясь ловкостью. — Вы не против, если я посмотрю? — Не против конечно, малец! Я ж для того тут и стою, чтоб люди видели: у меня все свое, все натуральное! Все делается ручками и с любовью! А тебя, кстати, как звать? — Э… Эрен, — кашляет Стрелок первым, что пришло в голову. — О, мы с тобой на одну букву начинаемся! — восклицает женщина. Теперь, раскатав тесто, она начинает заворачивать в него начинку — смесь из какого-то мяса и зелени, — А я баба Эля! Ну, Эльвира. Это там от названий каких-то духов пошло, уже не помню, каких точно. Но звучит волшебно, согласись, а? — Просто сказочно, — соглашается Стрелок. Она так сильно напоминает ему его маму — такая же неугомонная, резвая и с несломимым стержнем, — Так что Вы готовите? — Национальное блюдо с Лофу Сяньчжоу — бао! Ты попробуй, они такие мягкие и сочные! Стрелок вздыхает. Он бы отдал руку — правую, на ней все равно пальцам пизда — за то, чтобы их попробовать, но ему пока что деньги не положены. Поэтому он поджимает губы и мотает головой. Женщина в ответ свешивает голову набок, ухмыляется. — У тебя денег нет, да? — она щурится. Стрелок растягивает губы в виноватой улыбке, больше похожей на гримасу боли. — Что, так заметно? Баба Эля только рукой на него машет, заливисто хохоча. — Ни капельки! Но даже если ты врешь, мне одной булочки не жалко. Потом все равно за добавкой вернешься — и тогда я сдеру с тебя втридорого! На, налетай. С этими словами она протягивает ему пышную булочку размером чуть ли не с его ладонь. Стрелок виновато опускает глаза, принимая угощение. Он бы… правда очень хотел вернуться. Если вдруг их снова отправят в этот район, он с удовольствием купит у нее все бао. А на вкус… Бля, на вкус это рай. Мягенькое, тающее на губах, точно сладкая вата, тесто, щедрая порция сочного мяса, обваленного в специях, нотка землистости от трав… — Баба Эля, ты крутая… — только и может протянуть он, не поднимая глаз. Женщина в ответ смеется только громче и переливистее. По голосу совсем не скажешь, что вся седая и в морщинах — он у нее такой звучный, точно у певицы. — Ой, комплиментами сыта не буду, малец! Но спасибо на добром сло… А? Чего такое? Ее тон мгновенно меняется на взволнованный, когда к ней под брезент забирается другая женщина — поменьше, посмуглее. Она говорит на каком-то непонятном Стрелку языке, тараторит, молитвенно сложив руки, пока Баба Эля стягивает свои перчатки, чтобы приобнять ее и погладить по голове. Она отвечает спокойно, размеренно, на том же языке, а затем, воровато оглядевшись, двигает в сторону бочонок в глубине палатки и прячет незнакомку за ним. Когда она возвращается, ее брови до карикатурного сильно нахмурены, а дыхание настолько громкое в проявлении гнева, что похоже на корридского быка. — Что-то случилось? — уточняет Стрелок осторожно. — Ой, да помилуй господь, что у нас не случилось?! — женщина раздосадованно притопывает ногой, пока принимается за работу как ни в чем не бывало, — Сначала Миговские хозяйничали, ото всех разрешения на торговлю требовали. Потом их оттеснили, и стало невозможно практически купить свежее мясо. А теперь вот эти нарисовались — дерут с нас какой-то оброк, будто мы сильно хорошо живем! А главное — за что платить? За «защиту», говорят. Только какую, леший его дери, защиту?! Как воровали так и воруют! — «Эти»? — Стрелок щурится. Кажется, тут пахло не булочками… Тут пахло инфой. — Да «гонщики» эти не «гонщики»… Пес их разберет! Они вот таких как Янцхан первыми подгребают, потому что за них заступиться некому. Но им повезло, у них есть я, — она с силой разрубает здоровенный кусок мяса, будто подчеркивая свою опасность, — Меня пусть попробуют напугать, щенки! Стрелок фыркает. Забавно, что она не понимает, как правильно называть «Гончих», но все равно бьет точно в цель выражениями. — И чего, часто они к вам приходят? — Ко мне-то? Пф-ф! Ко мне они не сунутся. Баба Эля войну прошла, у бабы Эли дробовик под кассой, — она самодовольно улыбается, растягивая румяные щечки, — А вот их… — она кивает на бочку, — …жмут регулярно. Да ты погляди, прям сейчас один ошивается! — с этими словами старушка тыкает пальцем в лысую макушку, трущуюся несколькими стендами дальше, — Слышишь, что говорила, паразит?! Дробовик у меня есть! Пошел оттуда, пока не достала! Забавно, как что Стрелок, что мужик одновременно натягивают свои капюшоны на лицо в ответ на этот возглас. Баба Эля реально очень, очень крутая. Стрелок, вон, от каждого взгляда дергается, а ей хоть бы хны — у нее один дробовик и нож для разделки мяса, которыми она на одном характере уложит целую роту. Прямо восхищение берет. — А ты почему интересуешься, Эрен? — старушка обращает свой взор на него, проницательно блестит серыми глазюками, навалившись на стойку локтем. — Я, эм… — он оглядывается. Благо, Пиро все еще не вернулся, остальных в поле зрения тоже не видно… Господи, Стрелок обязан попытаться. Последний рывок. На втором дыхании, пока есть возможность. Сегодняшний день придал ему смелости, уверенности, что еще не все потеряно. Напомнил, что есть, ради чего продолжать. Даже если он виноват в смерти Андре, он должен ему хотя бы нормальные похороны. Должен извиниться перед его семьей и Гулистаном. Должен рассказать, что он умер храбро, воином. Пожалуйста… — …баба Эля, ты говоришь, тебя не напугаешь, да? — он наклоняется к уху женщины, шепчет быстро, сбивчиво, постоянно оборачиваясь. — Еще бы! Баба Эля такое вида- — Да потише! — его шепот становится громче, напористее, чтобы показать серьезность. Старушка даже затихает, выражение ее лица меняется на стальную рассудительность. — Рассказывай, малец. Не переживай. Стрелок набирает полную грудь воздуха. Была не была, бля… — Возьми ручку и запиши себе куда-нибудь номер, я продиктую. Ты дозвонишься в детективное агентство человека по имени Гулистан. Скажи ему, что ты видела меня сегодня, что я жив, что меня держат в заложниках. Хорошо? Пожалуйста. Женщина на секунду медлит, пару раз дерганно моргает. Стрелок даже на секунду боится, что совершил ошибку, когда она твердо кивает и извлекает из-под кассы блокнот. — Я поняла тебя. Давай номер.

…

После разговора с бабой Элей Стрелок пошел дальше бороздить палатки как ни в чем не бывало. Сердце трепетало и подпрыгивало, он изо всех сил пытался скрыть с лица обнадеженную улыбку. Пироман нашел его с десять минут позже — тоже довольный, с блестящими глазами. Видимо, потому что за время своего отсутствия выкурил уже полпачки. Вот про кого старушка говорила… И хорошо. Стрелок искренне надеется, что Пиро сгниет так же быстро, как и ее — прости господи — зять. А уже через полчаса они отправились обратно в машину. Их, точно отец наигравшихся в парке развлечений детей, встретил Каракал. Рапорты он принял прямо так, за рулем, и Стрелок не мог не почувствовать взбурлившую в душе капельку гордости, когда оказался единственным, у кого получилось нарыть что-то стоящее. Так приятно было утереть нос остальным… Каракал, судя по всему, тоже остался доволен, потому что потрепал его по голове. Фу, боже… Почему Стрелок радуется похвале от него? Отвратительно. В комплексе их ждал обед, во время которого Стрелок впервые сидел за столом с остальными. Говорить ему особо не хотелось, но и в еде он себе в кой-то веке не отказал. Затем тактические, на которых обсуждали яды — и в этот раз он слушал в оба уха. Потому что теперь, когда есть надежда, что его вытащат, ему нужно ловить каждую крупицу информации, чтобы потом пересказать своим. Ах, скорее бы… Так и прошел день. Впервые за последние пару месяцев он не чувствовал себя смертельно уставшим, впервые искренне интересовался происходящим и впервые не хотел рассечь себе череп об ближайший угол. Даже коридоры будто бы окрасились новыми оттенками. А ближе к отбою Каракал вновь позвал его к себе в комнату. Стрелок пошел с кривым ебалом — если бы ему не было это необходимо для выживания, он бы перед этим гандоном не стелился. Ну да ладно… Совсем немножко жополизания во имя великой цели его не сломает. — Ну, как тебе твое первое дело? — спрашивает Каракал мягко. Он устроился на кровати, пока подчиненный стоит напротив. — Мне понравилось, — Стрелок даже не лукавит. Это правда было довольно приятно. — Это славно. Продолжай хорошо работать и, может быть, тебя даже начнут уважать. — А ошейник? — сердце подпрыгивает. Возможно, преждевременный вопрос, но так сильно хочется верить… Каракал цокает языком, разочарованно мотает головой из стороны в сторону. — Боюсь, тебе придется остаться верной собачкой на привязи, пока не научишься не своевольничать. А… А? — Ты ничего не хочешь рассказать мне, Бутхилл? — два кофейных зерна сверкают из-под пушистых бровей. Пульс тут же сбивается. Нет… Нет, он не может быть серьезен. Это должна быть просто проверка, правда? Обязана ею быть. Стрелок мотает головой, с трудом сглотнув ком горькой слюны, вставший поперек горла. Каракал только вздыхает, словно усталый родитель, которому только что в очередной раз принесли двойку. — На колени, мальчик, — командует старший глубоким, рычащим басом. И Стрелок не смеет ослушаться. Потому что… даже сам себя не смог убедить в том, что это «просто проверка». Нет… Он опять… опять проебался. Боже, нет… — Давай я объясню тебе ситуацию: вот моя правая рука. На ней лежит твоя хорошая работа за сегодня. Вот левая, на ней лежит твой проступок, — под аккомпанемент его гортанного гудения ладони встают на одном уровне друг с другом. Стрелок задушенно вдыхает, не в силах даже моргнуть, — И я был бы рад закрыть на это глаза, правда. Я считаю, что у тебя есть хороший потенциал. Но знаешь что? — с этими словами левая рука опускается ближе к колену, — Ты продолжаешь этим пользоваться. Каждый раз я протягиваю тебе оливковую ветвь, а ты перегрызаешь ее, как бешеная собака. Как думаешь, хочется ли мне жалеть тебя и дальше? Кажется, Стрелок сейчас снова заплачет. Глаза колет и жжет, руки сжимают складки на джинсах, воздух отказывается ходить по легким как следует. А Каракал… выглядит еще более угрожающим сейчас. Точно небоскреб он возвышается над ним: его лица почти невидно в полутьме, его лапищи двумя буйными цунами качаются из стороны в сторону, широкие плечи и грудь кажутся поистине необъятными, будто могут в любой момент задавить. Как древнее божество: всевидящее и всемогущее, вершащее свой беспощадный суд. — Я… — он не находит слов в свое оправдание. Язык заплетается, зубы бьются друг об друга. Каракал вновь качает головой. — Я дал тебе шанс, Бутхилл. А ты поверх этого шанса навалил здоровенную кучу. И из-за тебя опять пострадали невинные люди. Невинные… Господи, только не это. — Где она? — полувсхлипывает Стрелок на грани истерики. — Сам после разговора увидишь, — безразлично отвечает Каракал, — Сейчас надо разобраться, что ты будешь делать со своей ситуацией. — П-прости, я… — он прикусывает язык. «Я» — что? Что он сделает? Сейчас его снова бросят голодным дворнягам, которые разорвут его на куски заживо. Даже самому смешно от того, насколько быстро пустили по ветру его уверенность… — М? Я не расслышал. — Прости… — Стрелок горбится, громко втягивает носом, — Этого больше не повторится. — Понимаешь, ты мне такое уже обещал, — Каракал пожимает плечами. Обещал?.. Стрелок не помнит, чтобы давал такое обещание. Хотя он в принципе мало что помнит из последних недель, кроме сбивающих с ног усталости и боли. Может быть, он и правда говорил что-то подобное… И, кажется, придется сказать снова. Если он не хочет вернуться в бесконечную круговерть агонии. Он поднимает глаза на Каракала. Тот сидит, раздвинув ноги, что-то выжидает. Извиниться… Так же, как перед Могильщиком, что ли?

!

Он громко вздыхает, сглатывает. Подползает немного ближе, так, чтобы были понятны намерения. Каракал сверху шумно усмехается, его рука залезает между белых прядок, легонько тянет из стороны в сторону, будто гладит. — Нет уж, не так быстро, мальчик. Что называется, начнем с самого начала. Я до сих пор не забыл, как ты обхаркал мне все ноги. Пусть Стрелок не плачет, он всхлипывает, проглятывая горький ком густой мокроты. Он колеблется, переводя взгляд с туфель на лицо мужчины, затем назад. Он не ждет, что тот передумает… Просто собирается с силами. — Я не буду ждать вечно. Либо я, либо те за дверью, — Каракал слегка нажимает на его голову, намекая. Да… Если бы он хотел, то мог бы одним пальцем вдавить Стрелка в пол. Но ему это не нужно. Ему нужно, чтобы Стрелок сделал выбор. Хотя нет. Суть не в том, чтобы сделать выбор, а в том, чтобы показать, что Стрелок выбирать не способен. Иллюзия, очередное волнение единственной привязанной к нему ниточки. К человеку, который не рожден мыслить и не рожден иметь собственной воли. Потому что иначе… умирают невинные люди. — Прости, — будто в трансе он наклоняется к чужим туфлям, тыкается в них носом. От них пахнет натуральной кожей — приземленно, немного затхло, душисто… Как будто бы свежей прогулкой по лесу с отцом в его огромных сапогах до колена. Когда собираешь шишки и прыгаешь до веточек в попытках проверить, насколько подрос. Наверное… это не так плохо. Язык касается носа туфли. Немного робко, нерешительно… По вкусу не так плохо: чуть-чуть смазанно из-за пыли, вяжуще. Он как-то лизнул седло своей любимой лошади — случайно, потому что заснул на нем — и оно было приблизительно таким же. Если так об этом думать, то это занятие как будто бы даже умиротворительное. — Прости… Язык забирается в складочку, образовавшуюся на месте сгиба, проходит по длине. Губы целуют ближе к началу щиколотки. Он уже не смотрит, где касается, просто сосредотачивается на том, чтобы манифестировать в моменте хорошие воспоминания. Язык проходит ближе к пятке, потом по бокам широкими, осторожными мазками. Так, что слюна начинает стекать с губ и хлюпает при каждом движении. Как самая настоящая верная собака. — Прости, прости… — повторяет он снова, будто сломанная шарманка, вновь и вновь. Уже даже не для Каракала, а для всех тех, кого подвел. Каракал бархатно, довольно посмеивается, пока легонько тянет его на себя за волосы. Теперь подбородок Стрелка покоится на его колене, пока старший размазывает по его губам слюну большим пальцем, нажимая и изучая рельеф лица. — Это будет важным уроком для тебя, Бутхилл, — говорит он вкрадчиво. Как всепрощающий, милостивый праведник, — Не кусай руку, которая тебя кормит. Особенно если она держит нож. Тот в ответ только зажато кивает. Он знает, что будет дальше. — Давай. Сделай что-нибудь полезное этим красивым личиком. Стрелок на секунду забывает, как дышать. Потому что у этого человека огромное все: начиная от фаланг пальцев и необъятной спины и заканчивая его массивным членом, который шлепается об лицо, точно тяжелый удав, только что выбравшийся из нагретого террариума. Горячий, пульсирующий и длинный — Стрелок и правда не верит, что сможет взять его в рот даже с расширителем, который Каракал, кстати, не ставит. В отличие от остальных он прекрасно понимает, что это ни к чему. Потому что ни одна сломанная кость не болит так сильно, как сломанная воля. Он громко вдыхает, собираясь с силами. Когда приоткрывает рот, между губами тянутся вязкие ниточки густой слюны. Язык покоится на зубах — так, как он уже привык. Нерешительно, сантиметр за сантиметром, орган проходит глубже. Скользит между гландами, задевает небный язычок, который отзывается недовольной вибрацией. Протискивается глубже и упирается в заднюю стенку, а затем… Каракал сминает его своей ручищей, запрокидывая голову в почти неестественную позицию. Так, что подбородок вздернут почти под углом 90°, а шея выпрямлена натянутой прямой. Так, что им приходится смотреть друг другу в глаза. И в такой позиции совершенно не выходит отвлечься. Более того, это ощущается чуть ли не хуже, чем боль: если раньше Стрелок был уверен, что страдает во имя великой цели, то теперь… Он получает мягкое, всепрощающее, нежное наказание. От диссонанса рвет голову по швам. Он не хочет этого. Но и не хочет вновь оказаться в немилости местных гиен. И поэтому ему приходится терпеть эту смешанную с душным отвращением ласку, ласку единственную, которую он получит и единственную, которой достоин. Только такую. Через боль, слезы и унижения. — М-м… — довольно тянет Каракал между громкими, неровными выдохами, — Слезки на тебе смотрятся просто прекрасно. Стрелок хмурится, зажмуривает глаза. Ему даже не приходится ничего делать, на самом деле: Каракал двигает его сам, насаживая на себя, точно безвольную куклу, лишенную права слова. — Хей! Смотри на меня! Его нравоучительно шлепают по щеке, выводя из транса. Стрелок послушно открывает глаза, чтобы встретиться с полузаплывшим, жадным взглядом Каракала. Раньше помогало не думать об этом, диссоциироваться, расслаиваясь на две сущности: тело — лишь временный сосуд, который и не важен толком, и душу, которая улетала куда-то далеко в страну воспоминаний, где было не так тяжело это все переносить. Но сейчас это совершенно невозможно: он оказывается прикован к своему мучителю и благодетелю одновременно, слитый с ним воедино, слишком остолбеневший и обессиленный, чтобы перестать смотреть. — Мф… — вскоре Каракал отводит взгляд сам, закатив глаза и громко выпуская сквозь зубы воздух, пока кончает куда-то вглубь чужого горла онемевшего настолько, что уже и не чувствует ни желания кашлять, ни того, как по нему струится обильный поток непрошенной спермы. Каракал держит его так еще недолго, а затем сам бережно стягивает с себя, словно перчатку с руки, — Хороший мальчик, — полушепотом хвалит бархатистый бас, пока ладонь одобрительно хлопает по залитой слезами щеке, — Ты прощен. На этот раз.

!

Стрелок громко шмыгает носом, съеживаясь. Обеими руками начинает тереть глаза и рот в попытках успокоиться. Все уже закончилось. И ему совершенно не нравится то, как он чувствует себя после слез: пустым, вымотанным, разбитым. Они, по идее, должны приносить облегчение, но вместо этого с ними будто бы вытекает что-то очень важное… И хуже всего то, что местным очень нравится на это смотреть. — Держи. Он не сразу понимает, что именно Каракал сует ему в лицо. Что-то продолговатое, тонкое, пахнущее как будто бы горьковатыми специями. Стрелок морщится, отводя сигарету в сторону ладонью. — Не курю. Каракал фыркает, наклоняется и настойчиво пихает самокрутку ему в задний карман брюк, не упустив при этом возможность лапнуть за ягодицу. — Принципиальный какой… Бери, раз я угощаю. А теперь вставай. Сегодня ночуешь в крематории.

…

Что интересно, Стрелок впервые видит местный крематорий. Вернее, он уже как-то заглядывал внутрь, проходя мимо, но не увидел ничего особо интересного. Ну комната. Ну большая. Ну с ящиками и столами для трупов и здоровенной металлической печью посередине. Такие комнаты еще со времен работы в агентстве не вызывают в нем особых эмоций. Единственное, что отличает сегодняшний визит от предыдущего — наличие складной табуретки и небольшого столика, за которым сидит вытянутый, сутулый мужчина на вид парой лет старше самого Стрелка. Что интересно, несмотря на довольно нелепые пропорции и позу кузнечика со вздернутыми до ушей острыми коленями, лицо у него все равно довольно миловидное. Пара шрамов проходят через правую щеку и подбородок, но все-таки он объективно привлекательный. — Слышь, Картежник! Принимай свежую кровь, — Каракал слегка подталкивает подчиненного вперед, — Обучи его там, как туда-сюда, ага? Мужчина моментально вскакивает, отдает честь. Каракал в ответ фыркает и хлопает за собой дверью. Стрелок немного мнется, разглядывая нового коллегу. Он определенно уже видел эту темную, растрепанную шевелюру и наивные голубые глазки раньше… Только в каком контексте? — О, ты ж это… — Картежник щелкает пальцами, пытаясь расшевелить память, с пару секунд, а потом щелкает еще громче, изображая прозрение, — …Бутхилл! Смотри-ка, вспомнил! Стрелок кивает, немного удивленный. То ли неловко ему должно быть, что они знакомились, а он забыл, то ли слухи о его заслугах перед обществом разлетелись сильно дальше уборной. И вот это было бы реально неловко. — Картежник, — осторожно приветствует он, протянув руку. — Приятно познакомиться! — со странным энтузиазмом отвечает мужчина. Он принимает жест своими паучьими пальцами, кожа на которых на удивление мягкая и шелковистая, будто не наемник он вовсе, а какая-нибудь модель, — Какими судьбами в моем логове? — Проебался, — цедит Стрелок сквозь зубы. Последнее, чего ему хочется — это обсуждать причину своего наказания. — Да это я уже понял! — когда Картежник хохочет, обе его губы до неестественного высоко поджимаются, открывая вид на чуть ли не все тридцать два зуба и розовую мякотку десен, — Обычно мне помощь не отправляют! Ну, вне особых случаев. — У тебя тут постоянная вахта, я так понимаю? — Ага. Отвоевал. Да ты не стой как бедный родственник, проходи! Сегодня, к сожалению, на полу будешь сидеть, но, если часто будешь «проебываться», то я тебе собственную табуреточку притарабаню. Хм. С ним на удивление просто говорить. Стрелок ожидал какого-нибудь отморозка — потому что в «Подземке» другие не водятся — но Картежник, по крайней мере, на первый взгляд, кажется очень приятным человеком. Стрелок даже расслабляется: опускает плечи, позволяет себе вдохнуть полной грудью. Пока он ходит, изучая обстановку, коллега следует за ним по пятам, тыкая пальцами во все вокруг и беспрестанно тараторя. — Так, тут у нас тела, значит. Их приношу не я, их сюда просто сваливают в течение дня, какие есть. На мне, значит, их раздеть, если есть что-то важное, то отдать старшим. Если наши, то одежду в стирку отправить. А остальное — пусть горит синим пламенем. — А как же типа… Не знаю, почести там? Какое-то прощание? — мямлит Стрелок. Его семья, пусть и не относилась к смерти как к особой трагедии, верила, что каждый должен уйти достойно. Поэтому каждому погребению предшествовала долгая панихида, а после были щедрые поминки. И Стрелок искренне верил, что именно так делать правильно. — Пф-ф! Какое прощание? Ты хоть знаешь, кто эти люди? Горькая иголочка виноватого шиповника впивается в совесть. Он… скорее всего, знает как минимум одного из них. — Это все еще люди, и они заслужили уйти нормально, — бубнит он, опустив глаза. Картежник хлопает его по спине, звучно выдыхает. — Понимаю. Но как раз потому что они все люди, они горят одинаково. Наши и чужие, хорошие и плохие… Разницы нет. Все встретят свой конец в той печи, и им всем будет одинаково на это насрать. Стрелок мнется. Он отворачивается от собедника, крутит саднящие пальцы на правой руке. Ему это все кажется довольно диким. Но еще более диким кажется то, что это, будто бы, имеет смысл. Картежник между тем примирительно пожимает плечами и возвращается за свой столик. — В любом случае, я не собираюсь тебе мешать делать то, что считаешь нужным. Можешь им там молитвы почитать или песенку спеть на прощание, мне похуй. Главное просто не тормози работу. — Спасибо, — выдыхает Стрелок. Он быстро изучает все остальное помещение: корзина с документами и оружием, таз под одежду… Все, в принципе, интуитивно понятно и ровно так, как объяснил Картежник, — Так что, мы работать будем? — Позже, — мужчина отвлеченно машет ему рукой, — Там один уже готовится. Ему осталось где-то, э… Минут пятнадцать, может? — Вот как… И сколько в среднем занимает одно кремирование? — От габаритов зависит, — в его голос вплетается тихое шуршание карт, — Какого-нибудь подростка за час бы зажарило, а вот ребят типа Каракала — за два. Нас с тобой за полтора, соответственно. Но это все примерные числа, нет ничего такого в том, чтобы достать и потом еще разочек запихнуть. Это ж тебе не индейка, тут выверять особо не надо. Хотел бы Стрелок его осудить, да не будет. Потому что на него тоже округлившимися глазами смотрели, когда он барным знакомствам рассказывал случаи с работы. Про необычные вскрытия, про лужи крови, про истощенных пленных, вызволенных из подвалов маньяков… И все это с прямым лицом. Люди в таких случаях от него двигались на один стул дальше, а Стрелок для себя уяснил: профдеформация та еще сволочь. И, пусть два слова «частный следователь» звучат достаточно сексопильно, чтобы с ним захотелось уединиться в туалете, то больше к этому количеству добавлять не стоит. Вместо этого он пристраивается напротив Картежника на корточках. — Если честно, я не ожидал в крематории встретить человека с именем «Картежник». — Да? — ухмыляется мужчина не глядя на него, — А кого ты ожидал? — Пиромана. — Пха! — он заходится коротким приступом искреннего смеха. Колода в руках заметно подрагивает, — Знаешь, справедливое предположение. Только ответь мне, почему, как ты думаешь, у него ожог на лице? — не дождавшись утвердительного ответа, он поясняет, — Его зовут Пироманом, потому что он хату чуваку поджег и сам случайно там застрял. С тех пор огня боится как… ну, огня. Стрелок фыркает. Ладно, это забавно. Может быть, его погоняло еще ничего. — Даже не знаю, почему тебя зовут Картежником. — Сам без понятия, — мужчина поддерживает шутку, выкладывая перед ним карты веером, — Давай по случаю фокус тебе покажу! Выбери карту. Мне ее не показывай. Стрелок даже слегка улыбается. Кажется, он знает, что это будет за фокус. Но почему бы не развлечься, раз делать все равно нечего? Он вытягивает первую попавшуюся карту — пиковую семерку — и отдает ее собеседнику так, чтобы не было видно. Тот пихает ее обратно в колоду, принимается тасовать стильными подсечками, завораживающими внимание. Стрелок подпирает ладонями челюсть, наблюдая за ним. — Ты из первой группы? — Да-п… Ну, вернее, как… Я то с первой работаю, то с вашей, то вообще с молодняком. У меня такая… Специальность довольно узкая. — Какая? — Сейчас узнаешь… — тянет мужчина многозначительно. Он встает со своего стульчика, подходит к Стрелку поближе и наклоняется к нему, чтобы сунуть колоду под нос, приглашая, — Тяни верхнюю. Стрелок закатывает глаза, мягко посмеивается. Разумеется, сверху окажется не пиковая семерка. — Твоя? — осведомляется Картежник. — Нет, — ответ немного вздрагивает на губах, смешавшийся с усмешкой, — Моя у меня за ухом. — О как! Догадался! — Картежник причмокивает губами, наклоняется еще ближе и, феерично взмахнув ладонью, действительно достает из-под белой шевелюры семерку пик. — Вау. Почти удивил, — Стрелок шутливо закатывает глаза. — Потому что фокус не в этом, — мужчина шаловливо блестит глазами. Он распрямляется, прокручивает между пальцами уже не карту, а… несколько помятую сигарету. Стрелок тут же тихонько ахает, хлопает себя по карману, чтобы понять, что его только что ювелирно обчистили, точно неразумного школьника. И вот здесь он по-настоящему впечатлен. — Я эксперт по кражам и взломам. Еще хорошо в проводах ковыряюсь. Ловкость рук и очень много мошенничества, короче, — хвастается Картежник, протягивая самокрутку ему обратно. — Вау… — одними губами восхищенно шепчет Стрелок, — Признаюсь, удивил. А это… — он кивает на сигарету, — …можешь себе оставить. Мне без надобности. — Чего, реально?! — мужчина воодушевляется, подносит самокрутку к носу и громко принюхивается, — Ох-х… Хороша, чертовка. Что за табак? Стрелок пожимает плечами. — Понятия не имею. Мне ее Каракал дал. Картежник замирает на мгновение, пытливо щурится, а затем сам настойчиво вкладывает сигарету в руки коллеги. — Раз Каракал дал, значит, она тебе вскоре понадобится. Оставь. Первый раз должен быть особым. Стрелок морщится. Мягкая бумага приятно лежит в ладони — немного шершавая, с парой смятых остреньких краев на концах. Ему очень не нравится то, что сейчас закурить кажется как будто бы не таким и плохим вариантом. Нет — он встряхивает головой, пока сует сигарету обратно в карман — его организму и без того досталось неслабо, издеваться над ним еще и курением было бы самоубийством. — Так! — Картежник громко хлопает себя по ляжкам, отворачиваясь, — Думаю, можно вытаскивать. Пойдем, научу тебя, как это делается. А делается это крайне незамудренно. Они проходят к другому концу печи, где Картежник берет здоровенный ухват, открывает затворку, а затем одним прытким, плавным рывком выдвигает громыхающий металлический поднос на ленту перед ними. Прах к этому времени уже остывший, перемолотый, его абсолютно не отличить от крошки черного перца или, скажем, жженого мака. Пепла, короче. Тихонько посвистывая себе под нос, Картежник принимается сгребать его щеточкой в совок и выкидывать в черный мусорный пакет рядом, параллельно просеивая. — Ну вот… Как-то так, — он довольно быстро управляется с работой, после чего подхватывает поднос с одной стороны и кивает ученику на вторую, — Давай, понесли его назад. У нас еще два тела сегодня. Два… тела. Стрелок не хочет знать, какое идет следующим. Потому что любое умиротворение, обретенное за эти минуты, мгновенно теряется при одном взгляде на цветастое платье и побледневшие пухлые щечки, безжизненными потухшими фонарями глядящими на него из ящика. — Ну, чего застыл? — подгоняет его Картежник, уже успевший схватиться за пухлые ножки женщины, — Помогай давай! Ох, как хорошо, что тебя сегодня прислали! Один бы я замучился с ней! — причитает он, пока они тащат тело женщины к столу, а затем укладывают на нее с негромким, жидковатым ударом, с каким падают на землю тюки с навозом. Господи… Он отворачивается, не в силах смотреть. Б-блять, нет… Это его вина. Его тупая, неосмотрительная, жгучая, острая вина… Вот, что бывает, когда кукла позволяет себе думать. Когда собака позволяет убежать без ошейника. Когда такие как он не слушаются приказов. Страдают светлые люди, у которых была своя небольшая, но такая важная жизнь. Это ведь… не только смерть бабы Эли. Все иммигранты, которых она спасала и прятала под своей красочной юбкой, только что лишились защиты, осиротели. Все потому что… его бесполезная бошка посмела помыслить, что что-то может. Он садится на корточки. Не вывернуться сейчас в порыве неконтролируемой рвоты — это невероятное усилие. Пальцы зарываются в волосы, тянут, словно надеются оторвать не просто скальп, но всю голову вместе с позвоночником отсоединить от шеи. Они были знакомы совсем немного… и от этого только больнее. Если бы эта чудесная, отзывчивая женщина не пожалела его, не отвлеклась на минутную беседу, с ней бы ничего не случилось. Господи, как хочется реветь… Только не можется. Потому что слезы — это проявление сочувствия. А он не имеет права себя жалеть после того, что сотворил. Ненавижу. Ненавижу тебя. Ненавижу… Хриплый скулеж вырывается из горла, пережатого в горькой агонии, будто после выпятого отвара девясила. А ведь его предупреждали… Ему давали шанс. А в итоге… Он только лишний раз доказал себе и окружающим, что абсолютно ничтожен и бесполезен. Ненавижу, ненавижу, ненавижу… — Эй, ты чего? — перед носом раздается звучный щелчок пальцами, вырывающий из угольного, смердящего напалмом водоворота отчаяния, — Если здесь наблюешь, убирать будешь сам. — Я… знаю… — сипит Стрелок в ответ, — Я просто… не могу… — Не можешь? — фыркает Картежник, — Если не можешь, то тебе тем более надо это сделать. Потому что дальше будет только сложнее. — Нет, я… нет… — скулит Стрелок, зарываясь лицом в свои колени. Картежник стоит над ним несколько секунд, барабанит ногой по полу, размышляя. А затем снова щелкает пальцами, озаренный идеей. — Знаешь что? Вот как мы поступим: так как я тебе должен, я с тобой сыграю. И если ты победишь, то я дам тебе отсидеться до конца смены, идет? — А если проиграю? — То будешь помогать. На первый раз смягчим правила, так уж и быть, — Картежник ухмыляется. Он почти насильно помогает Стрелку встать и проводит его к столу, даже уступает собственную табуретку, чтобы тот немного пришел в себя. Стрелок немного благодарен, но… от каждого взгляда на тело его вновь начинает вертеть и корежить. Картежник тем временем уже раздал каждому по руке. — Ты с переводами и подкидываниями любишь или как? — С подкидываниями… — тихо отзывается Стрелок. Он, если честно, даже не знает, чего ему хочется больше: выиграть или проиграть. Последнее, наверное, кажется самым простым выходом: забиться в угол, качаться на заднице, обнимая колени, и биться головой об стену до тех пор, пока по одной из них не пойдут трещины. Но в то же время… Разве заслуживает он избежать ответственности? Разве может позволить кому-то, кто так относится к смерти, похоронить бабу Элю? Картежник ведь и «до свидания» ей не скажет… — Ты проиграл, — констатирует коллега, выкидывая последнюю карту из руки. Вот… черт. Стрелок настолько заплутал в своих мыслях, что и не заметил, как его рука заполнилась картами. Просто бездумно швырял на стол то, что первым в руки попадется… Что ж. Видимо, судьба решила, что справедливее будет так. И… в этот раз он не ослушается. Он молча встает со своего места, молча проходит к столу. Молча повторяет слова извинения и то, что помнит из панихид. Упокой, господи, душу рабы твоей Эльвиры… Картежник приподнимает грузное, припухшее тело. Волосы на макушке запеклись, запечатанные сургучным сгустком старой крови. Когда Стрелок расстегивает молнию на спине, его руки трясутся, а глаза непроизвольно зажмуриваются, отказываясь видеть. Трупные пятна — сливово-зеленые, будто синяк на подгнившем яблоке — уже выползли на кожу, встали между крупными родинками и бородавками. — О, у нее аж два золотых зуба! Если настоящие, можно будет загнать, — воодушевленно комментирует Картежник, совершенно не смущаясь. …и прости ей все согрешения вольные и невольные… Она тяжелая. Наверное, килограмм девяносто. Ее руки двумя жалкими, беспокойными кусками мягкого теста повисают, пока тело перекладывают в таз. …и даруй ей царствие небесное. Если такое есть. Ненасытная пасть печи отворяется, готовая заглотить старушку. Вдогонку Картежник небрежно кидает ей на живот ее платье и кардиган, которые осматривал ранее. Теплый, излишне приветливый свет падает на ее побледневшую кожу, на ее седые волосы, на непокрытые плечи… Плечи, которые несли на себе много ответственности и спасали многих. Так, как Стрелок спасать не может. Он шмыгает носом. Поднос исчезает в жерле, точно в кривозубой — именно так выглядят полосы гари по периметру — пасти. Лязгает заслон. Картежник громко выдыхает, довольный своей работой. — Ну вот, теперь еще часа полтора можно балду пинать. Во что поиграем? Стрелок молчит. Он все еще не может отвести взгляд от устья. — Картежник… — шепчет он обессиленно, — …а ты убивал когда-нибудь? — Что за тупой вопрос? — смеется коллега, — Тут все когда-то да убивали и все когда-то да предавали. А я вообще Сигониец, для нас это вторая натура, считай. Я первый раз челу почки отбил еще в начальной школе, для меня- — Я понял… — перебивает его Стрелок грубовато. Тут… все когда-то убивали, — Знал я одного Сигонийца… — М-м! Дай угадаю, не понравился тебе? Наши редко кому нравятся, мы тут все немного безумны. — Тогда не понравился. А сейчас… Как будто бы понимаю его немножко, — признается Стрелок дрожащим голосом. — И ты хочешь мне об этом рассказать? — Картежник фыркает. Он не дожидается собеседника, просто плюхается обратно на свою табуретку, вновь вздергивая ноги к ушам, — Я тебя сразу предупреждаю: я выражения подбирать не буду. Если ты где-то протупил, я тебе прямо скажу, что ты олень. Стрелок закатывает глаза, хмыкая. Да… Он тот еще олень. Они обсудили в общих чертах Эрена, Сигонию. Картежник рассказал немного деталей о своей жизни: оказалось, он тоже сирота. И почему Стрелок не удивился… Потом поведал о том, как пришел к жизни такой и как обучился своему мастерству. Сказал, что они с каким-то напарником еще со школы начали подворовывать в местных магазинах и карманничать на улицах в Золотом. И это, судя по всему, вполне себе стандартная сказка для Сигонийца: блюдо из тягот и лишений, щедро приправленное отчаянной борьбой и животной волей к выживанию. Стрелок уже и не посмел судить, просто послушал, кивнул и принял к сведению. А потом они проделали все те же махинации с последним телом — какого-то несчастного салаги-новичка с первого этажа. Картежник сказал, что знал его — мутный был тип, неприятный: бычил на всех, у своих подворовывал, при жизни отсидел за то, что жену свою расчленил. И так противоречиво было смотреть на то, как этого человека принимают ровно такие же гостеприимные объятия пламени, что и бабу Элю. И на то, как их прах смешался друг с другом, став абсолютно неотличимой друг от друга однородной массой.

Потому что единственное место, где по-настоящему возможно равенство — это в печи.

___________________

М-мда… Эту историю ничем не скрасишь. Какавача правда попытался: сначала душ, потом непотребства, потом душистая сигаретка губы в губы… Но, видимо, пора смириться с тем, что сегодняшняя ночь будет нарисована исключительно оттенками синего. Они развалились в привычной позе: Бутхилл внизу, а Какавача распластался на нем, оперевшись подбородком на грудь, чтобы поддерживать зрительный контакт. — Надо бы матрас тебе новый купить… — задучиво сетует Бутхилл, ерзая в попытках устроиться поудобнее, — А то на этом невозможно лежать. Какавача показательно закатывает глаза и фыркает. Ебаться ему, значит, все это время было нормально, а тут вдруг старые косточки заныли. Но он не откажется, понятное дело. — Не знаю, меня все устраивает, — саркастично отвечает он. — Еще б тебя не устраивало, — смеется любовник, пока треплет его за ухом кончиками пальцев. Должен ли он вообще как-то это комментировать? Или, может быть, просто позволить выговориться и обнять в конце? В баре он слушал истории разной степени жути: и про поножовщины, и про препарированных — вне урока биологии, естественно — домашних питомцев, и про самоубийства… Но к такому уровню черни ни один клиент не подготовит. Хотя… Бутхилл ведь и есть его клиент, по сути. — Хей, а какой из моих напитков твой любимый? — спрашивает он, все еще отчаянно пытаясь спасти обстановку от полнейшего депрессняка. — Все, — не задумываясь отвечает Бутхилл. — Да ладно, так не честно! Нужно выбрать какой-то один! — Я не виноват, что у тебя они все супер-вкусные, — Бутхилл вскидывает голову, чтобы непродолжительно поцеловать его в лоб. — Подли-иза… — шипит Какавача с наигранным недовольством, пока плюхается на его грудь щекой. И все-таки… Кое-что не дает ему покоя. — Бутхилл… — М? — Ты сказал, что у тебя были предрассудки насчет Сигонийцев, так? — Ну типа. Я впервые с вашим братом на Эрене узнался. Впечатления были — сам понимаешь… — его рука на спине Какавачи сжимается немного посильнее, почти впивается подушечками в кожу, будто держится за нее. — А про меня ты что подумал в первую встречу? Бутхилл рычаще выдыхает, немного выгибается в спине, оттягивая ответ. — Ты прямо вот… подробности хочешь? — дождавшись кивка, он набирает в грудь побольше воздуха, будто вот-вот нырнет глубоко под воду и бог весть когда оттуда вынырнет, — Если ты спрашиваешь, ебало ли меня, что ты Сигониец — нет. Я к тому моменту уже давно людей перестал делить на «плохих» и «хороших». Они все стали просто… либо трупами, либо будущими трупами. Какавача слушает затаив дыхание. Не потому что ему страшно или неприятно, а потому что не хочет мешать. Вряд ли Бутхилл может сказать хоть что-то, что его по-настоящему напугает теперь, если честно. И в какой-то мере он рад, что подождал с этими вопросами до сих пор, потому что теперь это не кажется угрозой или неуместным подкатом маньяка, а… просто откровением. От самого дорогого человека. — Что же до тебя… — продолжает Бутхилл уже тише, смущаясь и с каждым словом все больше зарываясь в подушку. Какаваче даже насильно приходится ее сдвинуть, чтобы слышать нормально, — …я подумал, что у тебя потрясающее личико. Но это я уже говорил. И что ты бы чудесно смотрелся с членом во рту и завязанными руками, пока ты извиняешься за неуважение. Что было бы приятно укусить тебя за шею и попробовать на вкус. Вот что я подумал тогда. Какавача фыркает. И всего-то? Так говорит об этом, будто это что-то страшное. Они уже половину этих вещей сделали, чего стесняться? — А страху-то нагнал… — шутит он, а затем мягко прикусывает возле чужого соска, — Но подробности сочные. Я же правильно понимаю, что ты передернул на эти мысли? С протяжным стоном Бутхилл снова прячет лицо, но в этот раз за своей рукой. Надавливает, будто надеется насильно утопить свою голову в матрасе. — Не заставляй меня говорить это… Какавача ухмыляется. Он подползает ближе к чужому лицу, укус перемещается на ключицу, потом на челюсть, пока не останавливается на губах, заставляя мужчину все-таки убрать руку. Ох, до чего же у него лакомое личико… Он сам прекрасно смотрится с членом во рту и связанными руками, если на то пошло. Только сейчас это озвучивать уж совсем неуместно. — Я тебя начну щекотать, если не скажешь, — он заглядывает в глаза любовника, желая показать насколько серьезен. Пальцы уже юркают под одеяло, находят местечко на талии, готовые пустить запретную технику в ход. — Господи, ладно! — сдается Бутхилл, — Да! Прямо в машине. И не один раз. — Другое дело, — Какавача ухмыляется и возвращается в свою изначальную позицию. — Вот надо же тебе меня выводить… — канючит Бутхилл, вновь пряча лицо за ладонями. Но Какавача-то прекрасно чувствует: он расслабился. Задышал немного ровнее, живот вышел из режима бесконечного напряжения. И славно. Потому что теперь, когда он знает о нем немного больше, он понимает причину этих желаний. И бесконечно уважает то, как партнер поступил в итоге. Правда в том, что, знай он эту историю… Ему было бы нечего бояться с самого начала.

___________________

Так и прошел следующий месяц. Может быть, два — кто его разберет? Не Стрелок точно. Он ходил на задания, тренировки и учения. Периодически запирался с Каракалом в его комнате и уже совершенно этому не сопротивлялся. Ну ебут его в горло и ебут, чего такого-то? Может, это и не совсем приятно, но зато это обеспечивает ему спокойствие — пока Каракал благосклонен к нему, остальные и пальцем трогать не смеют, и он может спокойно заниматься своими делами. А дела у него… признаться, не сильно важные. Но бесит, когда отвлекают. Почти все свое свободное время он проводит в качалке, потому что больше делать нехуй. Зато практически вернулся в свою старую форму: снова стал крепеньким, подтянутым, поджарым… Любо-дорого смотреть. Разве что пара шрамов прибавилась, но ему как будто бы даже идет. Брутальности добавляет. А сегодня, по словам Каракала, у него должна быть какая-то очень важная миссия. Стрелок пока не знает, какая, но как будто бы он даже в предвкушении: до сих пор он плескался только на мелководье, в основном занимался тем, что собирает инфу или следит за жертвами, а сегодня будет что-то особое. И, пусть немного страшно помыслить о том, что есть «важное» в контексте роли, которую его заставили играть, он может хотя бы позволить себе заняться чем-то серьезным и интересным, раз выбора у него все равно нет. — …и имя нам легион! — отлетает от его зубов вместе с остальными с подачки Алмаза. Рядочек черных галстуков, белых гладких рубашек, выпрямленных по струнке спин… — Ну-у! — Каракал чуть ли не пританцовывает, пока подходит к нему, стоит Алмазу скрыться из виду, — Как ты чувствуешь себя? — Нормально, — коротко отвечает Стрелок. За последнее время он выработал довольно стабильную тактику общения со старшим: холодновато, чтобы успокоить собственную совесть, но в то же время достаточно любвеобильно, чтобы не потерять нагретое местечко под его крылом. — Рад слышать, — Каракал по-родительски треплет его волосы, на мгновение задерживает руку там, где раньше была здоровенная проплешина, — О как! Уже отросли почти. Ну красота! — Так что у меня за работа сегодня? — Стрелок спешит перевести тему. Не впервые Каракал делает ему комплименты, но каждый раз как, блять, первый, ему после этого хочется помыться. Каракал щурится. Его рука все еще покоится в чужих волосах, перебирая шелковистые пряди. — Тебе так не терпится? — Ну типа, — кисло отзывается Стрелок. В этой ситуации вымораживает все: взгляды от коллег, безмолвно называющие его подстилкой и шалавой, прикосновения без согласия там, где старшему вздумается, и так сильно, как он захочет… А хуже всего то, что Стрелок не имеет права это прекратить без веской причины. Каракал пожимает плечами, принимая его недо-аргумент. Его лапа исчезает с макушки, вместо этого машет, подзывая за собой в направлении столовой. Когда Стрелок нагоняет его, Каракал начинает объяснение. — В общем, это будет правильнее называть… аттестацией, наверное. Ты недавно пробивал Рико, помнишь? Рико… Рико Кеттиль — так его звали, да. Стрелок работал над ним около недели назад. Обычный мужик: двое детей, жена, которая раньше писала на него заявы за побои, а потом прекратила из-за бездействия Сигонийской полиции. Работает на заводе слесарем, из хобби — засыпать бухим в подворотнях и царапать ключами машины, которые слишком дорого выглядят. Торчит Алмазу несколько миллионов. В общем, стандартная такая отрыжка Сигонийской действительности. — Помню. — Ну вот сегодня мы его долг закроем, — кофейные глаза блестят сверху с намеком. Стрелок громко сглатывает. Он определенно понимает, что это значит. Пока они берут подносы со своей баландой и присаживаются за стол, пока подносит ложку ко рту — все это время он чувствует себя так, словно в горле застряла тонкая куриная кость. Он тихонько прокашливается, поднимает заискивающий взгляд на начальника. — А… Я, честно, не уверен, что готов. И что когда-либо буду готов. Каракал хмыкает, одобрительно хлопает его по плечу, прижимая к себе. От остальных членов группы слышутся едкие смешки в ответ на этот жест. — Я лучше тебя знаю, когда ты готов. И не вздумай выкинуть что-нибудь, — бескомпромисно отрезает Каракал, пока закидывает в себя остатки омлета. Его глаза — кофейные, теплые — обычно кажутся вязкой горьковатой жижей, в которых можно увязнуть, точно в свежей грязи. Но в такие моменты, когда он серьезен… они превращаются в давящие авторитетом высоченные скалы, способные своим весом раскатать в ничтожный блин все на своем пути. — Понял, — шепотом икает Стрелок. Тяжелая рука вновь ложится на его макушку, шепчущий бархатный бас обжигает ухо. — Хороший мальчик.

…

Темные тучи, похожие на плотные клубы ядовитого дыма, обволакивают и без того полуживое, бледное Сигонийское небо. Мир вокруг затих, воздух наполнен заряженным запахом горючей грозы. Ох… Давненько Стрелок не видел дождя. Он искренне надеется, что сможет растянуть сегодняшнюю работу на достаточно долго, чтобы застать его. — Готов, юнец? — тихо спрашивает Каракал. В его голос прорезаются нотки насмешки. Стрелок медленно кивает. На самом деле, нет, нихуя он не готов. У него тянет в животе, сердце бьется барабанной дробью, зрачки паникующе расширены. Сегодня… он убьет. Впервые сделает это напрямую, просто руками, как животное. Убьет человека пусть и не самого лучшего, но все же… Смешно думать о том, что раньше он делал все возможное, чтобы жизнь оберегать. Сумерки быстро сгущаются, последняя дырочка в ткани облаков затягивается по мановению заботливой иглы невидимого божества. Кончик сигареты Каракала тлеет маячком на фоне полужидкого мрака подворотни, в которой они ждут жертву. Приблизительно через шесть минут Рико будет проходить мимо этого угла. Тут неподалеку есть магазин, где продают паленый алкоголь — вот туда он и пойдет. Стрелок это все прекрасно знает — сам пробивал, как никак… Чем ближе час «Х», тем сильнее его начинает трясти. Лоб покрывается испариной. Какие у него есть варианты?.. Отказаться? Он уже отказывался. Уже брыкался и вставал в позу. И к чему это привело? Попытаться вырубить Каракала и сбежать? Он даже тихонечко смеется над этой мыслью. Против Каракала у него нет ни единого шанса. Попытаться договориться с Рико? Номер дохлый — мужик уже какой год под наблюдением Алмаза ходит, получает пиздюли за пиздюлями, а привычки не меняет. Он самый настоящий отморозок и навстречу точно не пойдет. Так какой… у человека с ампутированной судьбой может быть выбор? — Хей, Рико! — Каракал застает врасплох их обоих — и жертву, и Стрелка. Тот настолько задумался, что упустил момент, когда мужчина появился в поле зрения. — Че? — мужик подходит поближе, его кулаки тут же сжимаются в проявлении враждебности. — Давно не виделись, дружище, — ухмыляется Каракал улыбкой рыночного зазывалы, принимающего своего постоянного покупателя. Рико делает еще пару шагов вперед, вглядываясь в темноту… А затем, разглядев белые рубашки, расчерченные ровными галстуками, тут же переключается с угрожающего рычания на испуганный писк. — Помоги-ите! Режу-ут! — он подпрыгивает на месте и пускается вниз по улице с отчаянным воем полицейской сирены. Жаль только, что чем громче ты кричишь о таком, тем меньше шанс найти в Сигонии помощь. — Почему не схватил? — теперь претензия Каракала обращена к Стрелку. Одна бровь недоумевающе вскинута, руки скрещены на груди в ожидании оправданий. Тот поднимает стушевавшийся, исполненный мольбы взгляд. — Затупил… Каракал только усмехается, вскидывает одну из рук, пожимая плечами. — Догоняй теперь. Или тебе нужна команда «фас», чтоб начал двигаться? Стрелок громко вдыхает, набирая полную грудь воздуха. Фас… Собаку спускают с поводка, да? Чем дольше он раздумывает над происходящим, тем выше шанс, что цель уйдет. А Стрелок хорошо выучил свой урок: когда он позволяет себе думать, случаются непоправимые вещи. Поэтому он разворачивается и стартует следом за мужчиной в направлении того самого магазина. Больше ему тут укрыться будет негде. Каблуки стучат по неровному асфальту, душноватый воздух обращается ласковым ветерком на щеках. Он сносит капельки пота, играет с упавшими на лицо прядками волос, забирается за шиворот, гуляя под рубашкой. Мышцы приятно разогреваются, от ляжек и икр ползет жгучее тепло, обволакивающее вскоре все тело приятной вуалью легкого напряжения. Мимо мелькают потемневшие окошки домов и разбитые машины, фонарные столбы, косые лавочки, переполненные до краев мусорные баки… Так быстро, будто слились в единое грязноватое пятно. Ебать… Как же хорошо! Боже, как приятно! Он и забыл, насколько обожает бегать! Насколько приятно чувствовать огоньки в легких и слушать шум ветра в ушах. Сейчас Стрелок снова чувствует себя так, будто как можно скорее летит по полю домой, чтобы успеть укрыться до того, когда начнется гроза. На горизонте начинает маячить плотная фигура Рико — тот и километра за это время пробежать не успел. Стрелок даже разочарован. Его единственный шанс в кой-то веке хорошенько побегать, а тут такой облом… Нет… Еще. Нужно еще. Он нагоняет мужчину быстро, буквально за десять секунд, преграждает ему дорогу, будто выскочивший из табакерки черт. К этому моменту на губах уже поселилась задорная, дикарская улыбка, подстегиваемая безжалостными хлыстами адреналинового безумия. Рико ойкает, неуклюже тормозит, меняя направление. Все так же нелепо, размахивая во все стороны руками, он заворачивает в небольшой просвет между домами. Стрелок смотрит на это с по-настоящему взрывным восторгом. Да! Да, не останавливайся! Давай продолжать! Он почти вприпрыжку он направляется вдогонку, смакуя легкую боль в членах и свист в больном горле. Под первый раскат грома перед ним падает мусорный бак — Рико пытается его замедлить, но это бесполезно. Стрелок перемахивает через преграду прытко, одним атлетичным скачком. Все новые и новые вещи летят в него из темноты переулочка — мусор, чья-то одежда с сушилок, забытые на лестницах детские игрушки и миски питомцев. Он уворачивается от них, изящно изгибаясь всем телом и вертится, будто танцует. Он забывает и про угрызения совести, и про гнетущего Каракала, и про то, зачем все это делает. Просто играет со своей жертвой, прямо как щенок, кусающий хозяина за пятки. Он забегает вперед запыхавшегося мужчины, дергает за руки, по-хулигански ставит подножки и громко хохочет, когда сам впечатывается в стены, углы или препятствия. Не знает, почему это делает. Но и прекратить тоже не может: заливистый хохот рвется из груди скрипучей мелодией, вплетаясь в раскаты грома и задушенный скулеж жертвы. Ему бы искренне хотелось, чтобы этот безумный акробатический номер не кончался. Чтобы они так и продолжали носиться друг за другом в экстатической хореомании, пока оба не свалятся без сил. Но все хорошее подходит когда-то к концу: они забегают в тупик. Рико еле успевает развернуться, когда Стрелок налетает на него, сбивая с ног. Мужчина тихо стонет, распластавшись на заплеванном асфальте, его дыхание перебивается и хрипит. Стрелок сидит сверху, на его животе, все еще слегка дрожащий от остаточного смеха и так счастливо улыбающийся, будто никогда в жизни не испытывал большей радости. Очередной раскат грома. Кривая стрела молнии прорезает небосвод, освещая холодной вспышкой застывшее в панике лицо мужчины снизу. Он вскидывает руку, но вместо того, чтобы ударить нападающего просто… крестится. Несколько раз, быстро, будто увидел перед собой настоящего демона. — Господи помилуй… Что ты такое? — шепчет он остолбеневше. Что… он такое? Стрелок… или Бутхилл? Он не может дать себе ответа на этот вопрос. Он в целом не может сейчас думать, задушенный гормональным всплеском. Покорной собаке… сказали укусить. В этой мелодии три звука: раскаты грома, полубезумный смех и удары. Один за одним они приземляются на лицо мужчины, превращая его в грязную, трудноразлечимую кашу. Нос меняется со ртом, уши выползают на глаза, будто на чудаковатой картине душевнобольного. Волосы летят во все стороны, кровь переползает с щек и губ на костяшки Стрелка, будто пытается стать частью него, соединив их с Рико воедино. С каждым ударом стоны человека становятся тише, сменяясь на хлюпанье и хруст. Его зубы оставляют вмятины на кулаках, его слюна вгрызается в белые рукава рубашки. Ему так… хорошо сейчас. Бессознательно хорошо. Так приятно слушать, как рвется не твоя кожа. Так экстатично наблюдать, как ломаются не твои черты. Так умопомрачительно избавить себя от всей той боли и унижений, что перенес за последние месяцы. Как же — удар — сука — еще один — круто! С неба падает первая капля дождя. Тело под ним уже совершенно не двигается, лицо перемолото в фарш. Даже после выстрела из дробаша люди выглядят лучше. Задание уже выполнено, цель мертва, но Бутхилл все равно не может остановить себя. Бьет и бьет, пока не будут видны кости на собственных кулаках, пока смех не раздерет грудь и пока зубы не зажуют собственный язык. Пусть… умирают такие, как он. Чтобы не приходилось умирать таким, как Андре или баба Эля. Еще две капли приземляются на кулаки, омывая залитые алым руки. Из нагрудного кармана Рико выглядывает блестящий в подмигиваниях молнии уголок зажигалки. Бессознательно Бутхилл тянется за ним, пока выхватывает из заднего кармана брюк ту самую измятую сигарету дрожащими пальцами. Первый раз… должен быть особенным. Сначала это странновато. Легкие протестуют, и без того обожженные бегом, дым душит и лезет в нос, пощипивая. А затем… Мозг захлестывает волной блаженства такой силы, что все тело начинает вести назад. Одна слепящая вспышка молнии, один рев небесного зверя, и вот Бутхилл уже лежит на земле «валетиком» со своей жертвой, сплетаясь с ним ногами. Дым струится по легким — мягкий, густой, приятнее и живительнее любого воздуха. Голова кружится, мир заворачивается в косую спираль из удовольствия и облегчения. Каракал выныривает из-за угла, наверное, минуты через три. К тому моменту, когда Бутхилл валяется уже весь мокрый, с потухшей сигаретой в зубах, еле-еле осознающий, где находится, пока лицо хлещет безжалостными потоками дождя. Он останавливается, довольно облокотившись на ближайшую стену. На его лице играет выражение непередаваемого удовлетворения. — Говорил же Алмазу: я не ошибаюсь, — довольно мурчит он, растягивая слоги, пока упивается картиной, — Молодец. Хороший мальчик.

…

Назад они ехали молча. Вернее, Каракал пытался что-то сказать, спросил, хочет ли Стрелок отпраздновать, съесть что-то вкусное или выпить. Но Стрелок молчал, скукожившись в комок пережеванной, смятой бумаги, прилипшей к сидению. Когда голова прочистилась, и он осознал, что произошло, его пробило таким шоком, будто голый провод схватил без перчаток. В голове вертелись вопросы: какого дьявола он сделал? Как Каракал нашел его, несмотря на то, что они с Рико забежали в глубину трущоб, намного в сторону от изначального маршрута? А главное… почему, блять, ему так сильно понравилось? Почему не мог остановиться в моменте, почему чужие страдания казались такими красивыми, завораживающими, привлекательными? Почему потряхивало даже тогда, когда сел в машину? Почему не отказался, когда Каракал сунул ему в губы свою собственную сигарету, уложив на себя и почти любовно вжавшись в его волосы лицом? Просто… множество вопросов, на которые страшно дать себе ответы. Когда они вернулись, Каракал тут же отправил подчиненного в душ. Стрелок простоял под струями, наверное, минут сорок, с абсолютно пустой головой. Казалось, что любые дальнейшие размышления порвут ее на куски. Поэтому Стрелок просто сдался, отложив размышления на потом. Только вот эмоции отложить не получалось: вина и попытки оправдаться голодными кошками скреблись под ребрами, боролись между собой, поднимая клочья самоненавидящей пыли. На этом этапе хотелось просто лечь плашмя и понадеяться, что, когда сгниешь, из тебя вырастет хотя бы дерево и хоть где-то сделаешь что-то хорошее. — Бутхилл, — фигура Каракала показывается в проеме душевой, пока Стрелок лениво сушит волосы. — М?.. — отвечает тот совершенно опустошенно. — Сокровище ты мое… — Каракал подходит ближе, выхватывает из его кривых, переломанных пальцев фен. Он сам направляет струю горячего воздуха на чужую шевелюру, в процессе играется с ней, мотая из стороны в сторону, — Надо бы шампунь тебе какой-нибудь подогнать нормальный… А то этот жопой Мойдодыра пахнет. Есть предпочтения? И Стрелку после этого жеста хочется помыться снова. Если Каракал так к нему обращается, это уж точно не значит ничего хорошего… И даже не в плане домогательств — хер бы с ними, вот честно — а скорее в вопросе того, что он сам за человек, что смог очаровать кого-то подобного. — Мне похуй, — он пожимает плечами и спешит перевести тему, чтобы избавиться хотя бы от одного мучающего вопроса, — А как ты меня нашел? У меня трекер в шее? — Да-п, — отвечает Каракал спокойно. Что ж, этого следовало ожидать. В принципе, Стрелок с самого начала так и думал. И это уже даже не бьет по больному, а просто добавляет еще одну безразличную кроху осознания в и без того внушительную копилку. — Вот как… Трекер, шокер… Может, отвертка там еще найдется? — кисло шутит он, опустив глаза. — Пф. А что, нужна? — Нет, — Стрелок пожимает плечами. Он уже и не верит, что сможет снять эту штуку. Да и нахера? Что с ней, что без нее, он никуда отсюда не уйдет. Он набирает побольше воздуха в грудь. Собственные волосы пушистым лисиным хвостиком щекочут плечи, горячий ветер лижет шею и щеки. — Каракал… Скажи мне, почему вы не убили меня? Мужчина мягко посмеивается, выключает фен, чтобы оставить его на раковине рядом. Затем он приобнимает подчиненного за голые руки, кладет подбородок на его плечо и, легонько подтолкнув лицо пальцем вверх, заставляет посмотреть в зеркало. — Алмаз порывался. Потом решил, что это будет слишком милосердно и решил припахать тебя в качестве дешевой рабочей силы. Но я… Я с самого первого дня увидел в тебе потенциал и убедил его позволить мне тренировать тебя. Ну и вот… ты здесь, — он прижимается к белобрысому виску щекой, довольно вздыхает, — Ты — мой маленький кусочек обсидиана, из которого я сделаю великолепный нож. Стрелок только больше ссутуливается, пытается увести взгляд, но ему не позволяют. — Зачем? У вас и без того народу как дерьма. — В том и дело, что дерьма, — смеется Каракал, — Настоящий талант можно встретить редко, а ты не просто талант — тебя даже учить толком не надо. Просто немножко отполировать, и ты спокойно встанешь на мое место. Тонкие губы искривляются в гримасе отвращения. Хера с два, блять… Если уж так, то он точно нахуй вышибет себе мозги. — Почему просто сына для этого не сделаешь, я не понимаю? — Бутхилл, скажи мне, ты видишь здесь женщин? — Каракал ухмыляется, с намеком гладит его голый живот пальцем круговыми движениями. Стрелок поджимает губы. Видел как-то одну… Да после этого испарилась. И что это было за навождение такое? Стоит ли сообщать об этом Каракалу, или это только поставит Обсидиан под угрозу? Пожалуй… он побережет эту информацию от греха подальше. Чтобы опять из-за него никто не страдал. — Нет. — Вот ты сам и ответил на свой вопрос, — Каракал распрямляется, кряхтя, а затем кивает на вновь опухшие, посиневшие после сегодняшней работы, пальцы подчиненного, — Кстати, я чего пришел. Сейчас до Исмаила дойди — я с ним договорился, чтобы починил тебе руку.

…

— Так, ну что… — Исмаил рассматривает его пальцы с разных сторон, бесцеремонно сгибает и вертит, будто по ГОСТу оценивает, — Будет больно, это я могу гарантировать. Но гибкость почти не потеряешь, — с этими словами он еще раз нажимает на одну из фаланг, заставляя пациента скрючить лицо и зашипеть. — Может, хотя бы обезбол тогда дашь? — У меня местная кончилась, — мужчина безэмоционально пожимает плечами, — Можешь подождать, пока закуплю. Через пару дней должна быть. Стрелок вздыхает. Да… В пизду. Он уже и похуже переносил, а не иметь возможности адекватно шевелить ведущей кистью откровенно заебало. Хочется уже поскорее вернуться в норму. — Насрать. Ебашь так. Исмаил ухмыляется, будто его забавит эта реакция. Он недолго думает, а затем отворачивается, чтобы через пару секунд сунуть пациенту под нос пластиковый стаканчик, наполовину наполненный… кажется, чистым спиртом. Стрелок вскидывает бровь. — Водка? — Пха! Щас, разбежался. Этанол. Стрелок колеблется. Как будто бы это дно — пить чистый спирт. А как будто бы… только этого ему сейчас и не хватает. Он уже побывал на самой глубине канавы, можно закрепить это достижение. Падать все равно дальше некуда. — Ну? — подгоняет Исмаил, все еще держащий напиток на вытянутой руке, — Либо берешь, либо по живому будем делать. Ах… Да к черту. Стрелок выхватывает стаканчик из рук мужчины, громко вдыхает и залпом опрокидывает всю жидкость. Ахуеть… Как будто мазута глотнул. Спирт ползет по гортани и, пусть мгновенно ее преодолевает, обосновываясь в желудке, после него на слизистой все равно остается след пряного, густого жжения. В нос бьет испарениями, заставляя морщиться, но Стрелок надувает щеки и смыкает губы, задерживая дыхание. Один, два, три… Спустя десять секунд он выдыхает: громко, будто чихнул. Носоглотка все еще свербит, точно по ней прошлись наждачкой, но остальные неприятные ощущения исчезают почти сразу. Вместо них в желудке начинает вскипать дружелюбное тепло, словно на живот положили грелку. Исмаил, глядя на это, лыбится и даже будто бы выглядит довольным. С его сжатых губ слетает что-то, похожее на воздушную мелодию. Он отходит к своему столу, недолго шуршит там бумагами, пока дожидается, чтобы Стрелка взяла «анастезия». А она берет быстро: уже через пару минут у него начинает сушить во рту, зрение расплывается, тело начинает легонько заносить вбок. Когда врач возвращается, Стрелок уже сам пихает ему под нос свою руку и бодро, уверенно кивает. — Давай. Он даже не зажмуривается, когда доктор берет его ладонь. Он недолго примеривается, еще пару раз щупает, а затем резким, внезапно сильным движением щелкает фалангу надвое. Это действие немного похоже на то, каким лузгают семечки или открывают презики: тоже придерживает двумя пальцами одной руки, а из-под щепотки второй раздается хруст. — А! Аха-ха! — Стрелок сам не ожидал, что из его горла выйдет именно такой звук в результате этой манипуляции. Он думал, что будет скрипеть зубами и мучить клеенку под собой, сжимая до острых складок, но в итоге каким-то неведомым образом… ему практически не больно. Даже как будто бы щекотно: по кости разлетается мелкая вибрация, ладонь сама собой дергается от воздействия. Боль получилась глухая, смазанная, будто он ощущает не ее саму, а лишь доносящееся откуда-то издали эхо. — Че ты? — Исмаил смотрит на него исподлобья. Только по мине в этот раз у него распласталось не холодное тупое безразличие, а как будто бы интерес. — Ниче. Ломай дальше, — откликается Стрелок, еле перебарывая поселившуюся в горле смешинку. Странно это… Почему-то ему доставляет удовольствие этот процесс. Один за одним пальцы снова ломаются и кривятся, теряют отзывчивость. А ему за этим искренне по кайфу наблюдать: он не думает о том, как мерзко это выглядит или какие после этого будут неровности или шрамы, забывает о дневных переживаниях. Вместо этого процедура приносит облегчение — как выдавить бесячий прыщ, достать занозу или высморкать комок соплей, стоявший поперек носа. Он не рационализирует, вместо этого откинувшись затылком на холодную плиточную стену и прикрыв глаза. Может себе позволить — он только и делал, что мучился совестью последнее время. А эта боль как будто бы намного легче: за ней сразу наступает блаженное облегчение, адреналиновый всплеск, эмоциональный подъем. В отличие от бесконечных страданий душевных, когда она проходит, то оставляет за собой легкую поволоку эйфории, а не бесконечную высасывающую жизнь горечь. Стрелок бы с удовольствием обменял на нее эти грызущие изнутри бесполезные мысли. — Все, закончили, — объявляет Исмаил удовлетворенно. Стрелок и не заметил, в какой момент ему закрепили пластины и наложили повязку. Вполне возможно, что он уснул под хруст собственных костей, как под треск костра. Это подтверждает возвращающаяся координация и начинающая прорезываться мигрень. Ну вот, сука… Полчасика побалдел, и сразу назад в психологический ад. Нигде ему нет покоя… Он кидает заискивающий взгляд на врача, затем на бутылку за его спиной. — Слышь, Исмаил… — Нет, — твердо отвечает тот, прочитав намерения. Стрелок только вздыхает. Зараза… Ладно, нет так нет. Он машет на врача здоровой рукой, вставая с кушетки. — Ладно. Спасиб за руку.

…

Уже через десять минут головная боль стала невыносимой, но это даже не было самым плохим, если честно. Потому что вместе с чистым сознанием вернулись и мысли. И вот от них было по-настоящему дерьмово. Хотелось выдрать из себя нервы, расковырять череп и проделать дыру в той части мозга, которая транслирует эти слова. Хотелось поджечь волосы, как старую траву, в надежде, что на их месте вырастет что-то полезное. Но вместо этого… Стрелок только продолжает стоять перед зеркалом и пялиться на себя остекляневшими глазами. Бутхилл… Мертвый ковбой, павший в перестрелке. Или Стрелок — тот, кто из этой перестрелки вышел живым? Кто он такой? Чьи глаза смотрят из отражения? Черные, бездонные… Две маленькие несуразные точки на бледном полотне. Точки, которые он больше не узнает. Если раньше они были полными живительной воды колодцами, в которых ярко отражался солнечный свет, то теперь это необъятные черные дыры, в которых теряются мысли, чувства и жизни. Что это… За лицо? Почему улыбается? У него была не такая улыбка раньше. Она не была такой широкой, острой и дикой, не излучала опасность и не пахла утробными материями и напалмом. Это… не он. Он не может быть таким страшным. Может быть, это белка? Ага, белка. От пятидесяти грамм спирта. Нет, это… Этому должно быть объяснение. Это не может быть его тело — покрытое свежими шрамами и синяками. Как же! То самое тело, которому понравилось получать новые увечья. Это не могут быть его руки — изломанные, трясущиеся, совсем недавно залитые кровью по самые локти. Мм! Еще что скажешь? Эти руки убили человека сегодня. Это… не может быть его сознание. Сознание, которое насмехается и подтрунивает, кричит оскорбления напрямую в уши. Это сознание… Которому было приятно убить. Нет! Это не может быть правдой, не должно ею быть! Почему блядская улыбка в зеркале не исчезает, как бы он ни пытался совладать с нею?! Почему, вопреки, уголки губ ползут все дальше, пока не достигают предела?! Он зажимает рот руками, не в силах больше смотреть. Зубы впиваются в здоровую ладонь, в губы, язык и щеки. Точно из свежего фрукта, из них брызжет телесный сок, появляется между складками пальцев, капает с подбородка на раковину. Кто этот человек перед ним?.. С тем же лицом, с теми же волосами, с той кожей, но совершенно иной… Будто мерзкий доппельгангер, который пытается червячком пробраться в мозг, захватив контроль над телом. Ты можешь сколько угодно бороться и отрицать. Но факт остается фактом: Андре, баба Эля, Рико — все они умерли из-за тебя. Ты убил их. Смотри… у тебя же кровь на руках. Но это… его собственная кровь. Ха… Иронично, не правда ли? Он здоров. У него уже почти не осталось переломов, у него снова румяное лицо и лоснящиеся волосы. У него живое, гибкое тело. Живое, потому что он обменял свою жизнь на чью-то еще. Здоровое, потому что отнял здоровье у кого-то другого. Он не хотел… У него не было выбора! Раз за разом его ставили в ситуации, в которых он был абсолютно бессилен! Он не мог поступить иначе! Ох… Но ведь тут-то ты не прав. Выбор есть всегда. Был у тебя с самого начала. У тебя был нож, был нитроглицерин, был ошейник — были все возможности, чтобы закончить это. А ты… выбрал стать убийцей. По собственному желанию лег под ноги Алмаза и Каракала, бил того несчастного мужика в подворотне… Посмотри на себя. Посмотри! Он поднимает глаза. Глаза, полные немых слез, которые видят отражение собственное, искореженное и плывущее, безобразное, кривое и испачканное плохими решениями с головы до ног. Из губ вырывается тихий всхлип. Не реветь! Такие, как ты, не заслуживают жалости. Ты считал себя спасителем, но на деле спасать нужно было от тебя. Потому что ты, Бутхилл, ничуть не лучше Эрена, Пиро или Могильщика. Ты — такая же ржавчина на тупом клинке морали. Ты — гнойный нарыв на теле общества. И пора бы тебе перестать пиздеть самому себе. Н-нет… Как заставить этот голос успокоиться?! Как выкинуть его из головы?! Зеркало звонко дребезжит и разлетается на десятки маленьких осколков, летящих под ноги. Боль пулей пронзает здоровую руку, но и это не спасает. Господи, как заставить его замолчать? Никак. Потому что я — это ты, Стрелок. С озверевшим визгом пальцы сами собой забираются под ошейник и с дергают. Спазмы в теле, что раскаты грома, запах крови в носу, звук падения мешка с дерьмом на пол. Застрявшее в горле дыхание, отчаянно вытянутая вперед рука, хватающая воздух… Больно. Но уже как-то… не так. Потому что после этого тут же наступает тишина. Он лежит так — дрожащий, на полу своей комнаты — позволяя бешено колотящемуся сердцу успокоиться, а глазам перестать дергаться. Пусть это кончилось, в одном голос был прав… У него всегда есть выбор. И как только он заполучит оружие, он спасет мир от себя самого.

___________________

Какавача громко затягивается уже, наверное, десятой сигаретой за эту ночь. За окном светает, часы показывают почти семь утра. Он даже после работы обычно так поздно не ложится. Хотя чего не сделаешь ради любви, ебать ее в рот… — То есть, я правильно понимаю, что курение тут совсем не при чем? — он бесцеремонно тыкает Бутхиллу в кадык. — Ну, лучше оно точно не сделало, — смеется мужчина. Он скурил ничуть не меньше партнера, а может и больше — в какой-то момент им пришлось идти рыться в мешках в поисках заначки Бутхилла. И запах в комнате стоит соответствующий: головокружительно-травянистый, горьковатый, душащий. Но открывать окно почему-то никто не спешит, — Но да, голос у меня похерился еще в первую неделю. Ты, думаю, тоже замечал. — В смысле? — Ну… — любовник уводит глаза, смазанно говорит куда-то вбок, словно чувствует себя виноватым, — Когда я придушил тебя… У тебя же тоже была шишка в горле пару дней. Розмариновые глаза расширяются в осознании. Какавача даже приподнимается на локтях, заглядывая в лицо любовника. — О-о-оу! Так вот что это было! — Ну да, — Бутхилл фыркает, — А ты что думал? — Да я не думал… просто трогал, кайфовал… — он упирается в плечо любовника носом, елозит, желая развеять неловкость. Потому что Бутхиллу определенно стыдно — ему даже смотреть не надо, чтобы это понимать. И… Какавача хочет показать ему, что это нормально. Что они вместе как раз потому что могут дать друг другу такое необходимое безумие. — Мое ты золото… Я тебя обожаю, — Бутхилл целует его в макушку, легонько щипает спину — первое, куда легла рука, — Очень постараюсь быть аккуратным с твоей шейкой, чтобы ты не закончил так же, как я, — он хмыкает, изображая то ли сожаление, то ли горькую насмешку над самим собой, — Но у меня, по справедливости, ситуация была хуже — зажить толком не давали. Вот и получилось что получилось. — А что получилось? У тебя нормальный голос. Тебя в том же блюзе с руками оторвут. — Пф, как же, — Бутхилл закатывает глаза, отчаянно пытаясь скрыть смущенно порозовевшие щечки. — Так, ну-ка! Сказал, что у тебя нормальный голос, быстро! Любовник шутливо фыркает. — Это еще откуда взялось? — От верблюда, бля! Я тебе не дам себя гасить, понял? — с этими словами Какавача с силой вгоняет два пальца мужчине под ребра, выбивая из него испуганный писк. — Ау! Да, понял, боже! Обзываться нельзя, зато бытовым насилием заниматься — пожалуйста! — Это не бытовое насилие, — Какавача задорно прихрюкивает, — Ты в быте еще не участвуешь.

___________________

— Все, готов? — Каракал поправляет воротник его рубашки и галстук, будто отец своему ребенку перед выпускным. Стрелок нерешительно кивает. Сегодня его вызвали к Алмазу — доложить о результатах аттестации, обсудить повышение и вот это все. Каракал чуть ли не светится от гордости — чувствует себя могучим дрессировщиком диких зверей. Стрелок же заряжен куда меньше, после вчерашней истерики у него до сих пор пульсирует голова и ноет язык. Единственное, что его радует — это шанс получить огнестрел. В кабинете у Алмаза будто бы открывается другой мир. Снаружи — белые больничные стены, абсолютная бездушность, блевотно-мертвая стерильность в отсутствие хоть каких-то декораций и личности. А тут и стены обиты деревянными панелями, и ковры лежат, и стеллажи резные. Бутылки виски на стене, здоровенный глобус, который, однозначно, существует только для понтов и… Распластавшееся на полу тело женщины в красном. — М, доброе утро! — приветствует Алмаз настолько непринужденно, будто прямо сейчас не втаптывает ее плоскую грудь в пол. По телу пробегает крупная волна дрожи. Обсидиан лежит ровно на кровавом пятне. Ее руки отчаянно цепляются за штанину мужчины, она изгибается, будто перевернувшийся на спинку жук, раз за разом вскидывает голову, надеясь укусить. — Доброе, — отвечает Каракал так же спокойно. Он даже не переводит на женщину взгляд. — Ну, рассказывай, — приглашает Алмаз. — Я прав оказался, вот что! — Каракал задорно притопывает ногой, — Я тебе говорил, что ему не место в обслуге. Вчера он закрыл свое первое дело, причем блестяще, от и до. Сам собрал инфу, сам выследил, сам убил. — М-м! Жене его тоже тело показывал сам? — спрашивает Алмаз под неровный аккомпанемент из стука чужих зубов. — Не. Ты на это разрешения не давал. Алмаз очевидно доволен этим ответом. Он причмокивает губами, на секунду переводит внимание на Обсидиан, которой наконец удается как следует ухватиться за его брючину и натянуть на себя. — Да успокойся ты, ведьма! — прикрикивает начальник. Он силой вырывает ногу из ее хватки, награждает ударом под ребра, из-за которого женщину скручивает кашляющей спиралью. А затем его глаза обращаются на Стрелка, — А ты что думаешь, мальчик? Как тебе твое первое дело? Стрелок вздрагивает, усилием промаргивает пересохшие глаза, которые до сих пор не мог отвести от душераздирающей картины. Какого дьявола здесь творится? И каким образом он должен заставить себя просто наблюдать? — Отпусти…те ее. Пожалуйста, — он быстро соображает, что нахальность и требования здесь будут неуместны, а потому просит тихо, заискивающе. Глаза Алмаза расширяются, губы растягиваются в насмешке. Каракал впивается в его локоть пальцами, безмолвно приказывая закрыться. Но Стрелок не имеет права. Не после того, что она для него сделала. — М? С какой стати? — изумленно спрашивает начальник. — П… просто, — мямлит Стрелок онемевшими губами. Он опускает взгляд. Если бы его поддержал Каракал, было бы намного проще, но тот явно не горит желанием вмешиваться. Громкое «Ха!» вырывается из губ начальника. Такое легкое и наивное, будто он действительно не верит своим ушам. Теперь он обращается к Каракалу. — Это так ты «воспитываешь»? Повезло, что бубенцы не звенят, а то таких унтерменшей бы повыращивал! Каракал не показывает свои эмоции ни одной мышцей. Вместо этого он еще сильнее стискивает хватку на чужой руке, намекая. — Он идиот и ему жаль, что он влез в твою личную жизнь. Стрелок поджимает губы. Алмаз смотрит на него, выжидая, что он повторит сказанное, но… — Нет, мне не жаль! — выпаливает он необдуманно, — Вернее… извините. Просто ей совсем плохо. Я не знаю, что могу предложить взамен на то, чтобы отправить ее в медпункт, но я… — продолжает он уже робее, — В общем… если позволите… Господи, как же это отвратительно — вот так выслуживаться перед ним. Но другого выхода банально нет. Это единственный способ воздействовать на Алмаза, который ему доступен сейчас. Последний же хмыкает, слегка улыбается. Вальяжно подходит к своему столу и садится на него, закинув ногу на ногу. — Я позволю, отчего ж нет? Если ляжешь на ее место, — его бирюзовые глаза кровожадно сверкают, язык проходит по тонкой верхней губе, — Так что скажешь, герой наш? Возьмешь за нее смену? Стрелок раздумывает совсем недолго — буквально несколько секунд. И те требовались только ради того, чтобы собраться с силами. Если такова цена свободы Обсидиан — пусть будет так. По крайней мере, уж это он ей должен. Он твердо кивает. — По рукам! — Алмаз вскакивает со своего места, хлопает в ладоши, — Каракал, отнеси ее Исмаилу. А этому я проведу аттестацию сам. Они даже не обменялись взглядами, пока Каракал покидал комнату. Он просто подошел, осторожно поднял Обсидиан, которая даже на него продолжала пырить бешеными глазищами дворовой собаки, а затем вышел, тихо закрыв за собой дверь. Стрелок остался наедине с Алмазом. Он встал по струнке, вытянулся, ожидая приказов. Или, скорее, ударов. Однако вместо этого Алмаз просто устроился на своем кресле и подманил его пальцем с лукавой улыбкой. — На самом деле хорошо, что нам выдался шанс побыть вдвоем, — ухмыляется он, обнажая белоснежные зубы — виниры, определенно, — Я как раз хотел посмотреть, как там твои подарочки поживают. Ну-ка, открой ротик. Стрелок слушается. Алмаз фыркает, закатив глаза. — Как, по-твоему, я должен отсюда смотреть? Встань на колени, как и полагается собачке, — когда подчиненный выполняет и этот приказ, Алмаз довольно выдыхает через нос, — Ай молодец! Сегодня так весь день и будешь ходить. Договорились? — Да. — Хе-ей, — Алмаз куксится, точно маленький ребенок, сводит бровки домиком, — Разве так говорит собака? Стрелок опускает взгляд. Он и поверить не может, что именно так все разворачивается: перед ним сидит грозный, опасный криминальный авторитет, а интонации и выражения у него до карикатурного ребяческие. Он такие последний раз видел у своей младшей сестры, когда ей было лет шесть. И все-таки он повинуется. — Гав. — Во-от, другое дело! Хороший мальчик! — начальник трижды шлепает его по щеке, а затем, раздвинув его губы пальцами, бесцеремонно заглядывает в рот. Вглядывается внутрь, изучает что-то в течение нескольких секунд, затем проводит по клыкам пальцем и тут же отдергивает руку, — Ауч! Ну каковы красавчики! До сих пор острые, прямо как в день установки. Тебе самому как, нравятся? Я бы с удовольствием прокусил ими тебе ногу. — Гав. — Хороший мальчик, — хвалит Алмаз. Затем он наклоняется, но на этот раз для того, чтобы проинспектировать, ошейник. Стрелок даже вскидывает лицо, чтобы ему было удобнее — прямо так, как Алмаз того хочет. Последний на это издает звук, похожий на голубячье воркование, — Ага-а… Ага. Удивлен, что не попытался его вскрыть чем-нибудь. Совсем, что ли, на свободу не хочется? Хе-хе… А ты только того и ждешь, падла. Стопудово там есть какой-нибудь механизм, который меня шандарахнет током за любую попытку взлома. Правильно мыслю, скот безродный? — Гав. Алмаз только ухмыляется, а затем дергает за ошейник. Прямо так, как сделал это в самый первый день. И прямо так же, как в первый день, по телу Стрелка прокатывается волна дрожи. Разве что в этот раз она… как будто бы ему нравится. Настолько, насколько может нравится крутящая кости агония, по крайней мере. Просто… когда он испытывает ее, он забывает, насколько ненавидит все. Как ему противен Алмаз, как ему жалко Обсидиан, как сильно его тошнит от домогательств Каракала, а главное… от самого себя. Не помнит, в каком унизительном положении сейчас находится, не видит взбудораженных огоньков в глазах начальника. Эта боль просто на время позволяет ему забыть. — Охуеть… Это тебе так мозги поплавило на тройке? — полушепотом спрашивает Алмаз, удивленно приоткрыв губы. Только сейчас Бутхилл… вернее, Стрелок осознает, что смеется. Заливисто, громко, настолько искренне, что начинает кашлять, разбрызгивая по ковру пенящуюся слюну. Сука… как круто. Он почти надеется, что Алмаз сделает так еще раз. Но тот, к сожалению или к счастью, настолько потрясен, что не решается сделать это вновь. Вместо этого прочищает горло, шмыгает носом и манит его пальцем, приказывая встать в прежнюю позицию. — Все, похихикали и хватит. Мне работать надо. Повернись ко мне боком, подставкой побудешь.

…

Еще несколько часов проходят в почти полной тишине. Алмаз курит сигару, что-то щелкает на компьютере, смотрит документы. Периодически он приказывает Стрелку налить ему еще виски — Шива 18, у него уже на подкорке записано — и каждый раз он делает это неуклюже, перебираясь на четвереньках. Но так даже лучше, если честно — по крайней мере ему есть, чем заняться. А пока есть, чем заняться, он не думает. Думать ему с каждым днем нравится все меньше и меньше. — Ох-х! — Алмаз откидывается на спинку кресла, почти тонет в нем, потягиваясь, — Хорошо-о! Сбегай мне за обедом, мальчик. Стрелок облегченно вздыхает. Когда он разворачивается, Алмаз вдогонку награждает его крепеньким пинком — чтоб не расслаблялся. Но хотя бы в коридоре смог в кои-то веки распрямиться и пощелкать поясницей, пока шел до кухни. Стоило выползти из кабинета, как на него тут же уставилась пара недоумевающих, насмешливых глаз — Ржавый проходил мимо. Однако его запал довольно быстро улетучился, когда Стрелок поднялся и щелкнул в его направлении зубами, дернув шеей, как обычно быкуют пьяньчуги у баров. Повара, услышав, что обед для Алмаза, выдали ему не поднос, а полноценную тарелку, в которую положили красиво украшенный летним салатом шницель. У него даже слюнки потекли — сука, вот оно какое на вкус, классовое неравенство. Он сегодня весь день в нем варится и уже успел пропитаться насквозь. И как Каракал умудряется глаза на это закрывать уже который год? Он же Алмаза сложить напополам может, если захочет. Когда принес еду, он еще у двери встал на колени. «Думалка» — как бы ни хотелось ее выключить — сообразила, что Алмаз ожидает его именно в таком виде. Алмаз показательно громко отпивает из своей кружки, переводит взгляд прищуренных бирюзовых глаз на подчиненного. Тот сидит так же, как и сидел весь день: на коленях, сложив руки, точно кошечка передние лапки. — Не тот кофе. Подставь ладони, — раздается приказ. Стрелок задерживает дыхание. Кажется, он знает, что сейчас будет… Раскаленную коричневую жижу выливают ему прямо на руки. В процессе он шипит, жмурится, ощущая, как ею напитываются его бинты и как она струится вниз по запястьям. Дыхание срывается на неглубокое, прерывистое, пока кожа, кажется, бурлит и закипает по живому. Из глотки рвутся задушенные полустоны, похожие на скулеж. Вот, значит, что переживает Обсидиан каждый день? Не так и плохо, на самом деле. Однако сейчас, сидя на мокром ковре, пока руки трясутся, точно маракасы, он чувствует искреннее облегчение. Если хотя бы на день он избавил ее от такой судьбы, он совершенно не против. Он даже легонько улыбается. Алмаз удивленно вскидывает бровь. — Херасе. Может, почаще тебя вместо этой шалавы вот так ставить? От тебя на удивление мало проблем! На удивление… мало проблем. Вот оно как… — Гав. Алмаз фыркает и отворачивается. В начале дня он выглядел заинтересованным, взбудораженным, а теперь интонации у него почти скучающие. Он даже забывает о том, чтобы в очередной раз пнуть подчиненного, пока отправляет его за новой кружкой кофе.

…

Остаток дня прошел на удивление спокойно. Да, Алмаз еще пару раз потянул его за ошейник, пнул в живот, заставил сожрать окурок. Но Стрелку было как-то… абсолютно фиолетово, если честно. Он отключал голову, когда ему доставляли боль, воспринимал происходящее, как само собой разумеющиеся вещи. И опять же, не потому что он «прогнулся», а потому что такова была его миссия, как человека, который должен помочь Обсидиан. И человека, которому вредно думать. Когда Каракал забрал его, Стрелок наполовину ожидал, что его снова отведут в комнату. В некой мере даже ждал этого — это была бы возможность поспать на мягкой кровати, в полнейшей темноте, под мягким одеялом. Но Каракал просто приказал ему следовать за собой и отвел в крематорий. И вот здесь… сердце на секунду подпрыгнуло. Нет… неужели?.. — П-почему мы здесь? — выпучив глаза, спрашивает он. Он так надеется, что ответ будет не тем, который он ожидает, господи помилуй… — Потому что тебе нужно подумать над своим поведением, — коротко отвечает Каракал. У него снова абсолютно каменное лицо — даже не понятно, чем именно Стрелок его обидел на этот раз. Пф… Преступный мир — это какая-то карманная вселенная, где каждый персонаж — одновременно и самый нарциссичный сукин сын, и обладатель премии «самая низкая самооценка года». И шагу вокруг них ступить нельзя, чтобы не задеть их честь, блин… Пока Стрелок безмолвно говнится на него, Каракал открывает дверь и заталкивает внутрь. Разве что в этот раз делает это куда бережнее — просто легонько надавливает на спину, чтобы не тупил. Дурдом какой-то… Стрелок уже совсем потерялся в их мыслях и намерениях. То они из него отбивную сделать пытаются, то обращаются бережно, как с младенцем. А потом еще и обидки кидают за то, что недостаточно театрально вертелся в агонии. — О! Пламенный привет тебе, коллега! — завидев его, Картежник вскидывает руку вверх. За спиной хлопает дверь, грузные шаги Каракала постепенно отдаляются. Подумать над своим поведением… Сейчас Стрелок думает лишь о том, что искренне рад видеть Картежника вновь. — «Пламенный привет»? — он усмехается, — Ты что, тамада? — Это мои крематорские каламбуры, — Картежник в ответ скалится, манит его пальцем, — Пора бы тебе ознакомиться с рабочим лексиконом, раз уж ты зачастил. — Вау. Жжешь. В ответ на эту тупую шутку Картежник разражается не менее тупым «гы-ы». Стрелок не сразу подходит к нему — вместо этого его глаза мечутся к трупному ящику. Дыхание прячется где-то в глубине легких, когда он подходит поближе, чтобы заглянуть внутрь. — Че ты? — спрашивает Картежник беспечно. — У нас сегодня… много тел? — спрашивает Стрелок еле слышно, притаившимся полушепотом. — Не, одно всего. Одно… Всего одно. Нет-нет-нет! Пожалуйста, только не это. Он не может пережить это снова. Ради всего святого… Рука отдергивает грязную тряпку, все мышцы напрягаются, замирая. Под саваном лежит… какой-то мужчина. Шумно, облегченно Стрелок выдыхает с громким вздохом — таким, что Картежник дергается и подпрыгивает на своей табуретке. — Да чего такое, екарный бабай?! — восклицает он. — Ничего… — отзывается Стрелок. Кажется, одна единственная капелька пота с его лба приземляется на безжизненную руку человека, — А в печи сейчас кто? — А? Да какой-то «Гончий». Да что за истерики у тебя опять с ночи пораньше?! Из горла лезет облегченный смех. Быть не может… Он и правда… смог кому-то помочь. Искренне не верится. Хочется прыгать, хочется танцевать, хочется пробежать несколько кругов по комнати на радостях. Но вместо этого он просто озаряется яркой улыбкой и садится на корточки напротив Картежника. — Забудь. Давай развлечемся лучше. — Теперь ты говоришь на моем языке! — размашистым движением он достает из-под табуретки начатую бутылку джина, — Ля какая! С клюквой! Стрелка даже пробирает от пят до макушки возбужденными мурашками. Вот это событие… он еще как хочет отпраздновать. — Блять, да-а… — тянет он, полуприкрыв глаза. Наверное, это было похоже на стон, но вообще насрать. Он просто хочет наконец-то расслабиться в компании приятного человека, — Картежник, я люблю тебя. Тот замирает, отдергивает напиток, прижав его назад к груди, и смеривает коллегу недоверчивым взглядом. — Вот щас без шуток: я с тобой спать не буду. Стрелок взрывается бурлящим, искренним хохотом, будто только что откупоренная бутылочка игристого. Ну наконец-то, блять. Хоть один человек в этом ебаном месте, рядом с которым можно не бояться поднимать мыло. — Я тебя только больше полюбил после этих слов.

…

Пока горел «Гончий», они уже успели порядком накидаться. Настолько, что начали не смущаясь делиться откровенными подробностями из жизни и самыми стыдными историями. Стрелок даже рассказал немного подробностей о работе следователя — казалось бы, прямое потворство тактикам противника, но ему просто невыносимо сильно хотелось доверять Картежнику. Да и тот не замалчивал особо о себе: говорил о том, какие техники использует в своей работе, как именно стал настолько хорош, как чуть было не отсидел… трижды. Богатый жизненный опыт, ничего не скажешь. А еще Картежник учил его играть в покер. Стрелок, вообще, и так более-менее умел. Ну, вернее, правила знал: отец с друзьями периодически уединялись за отдельным столиком во время барбекю и играли. Мама категорически запрещала детям участвовать, поэтому Стрелок подглядывал втихую, из-за угла. И, нужно сказать, искренне верил в то, что покер — игра простая как пять копеек. Сидишь себе, втыкаешь, собираешь комбинации… — Стрит, — Картежник самодовольно выкидывает свою руку, — Ты опять проиграл. — Да как так-то, ядрен батон?! — а оказалось… Что даже в такой до смешного примитивной игре он безнадежно насасывает. Это прям фарс какой-то! — Слушай, а как мне знать, что ты не подтасовываешь?! Ты ж дилер! Картежник только гогочет, собирая карты. Он делает еще один смачный глоток из почти опустевшей бутылки — прямо из горла, стаканчиков у них нет — и не глядя всовывает коллеге колоду. — На, сам раздавай тогда, — он хитрюще прищуривается, подмигивает. Стрелок картинно закатывает глаза, принимая ее. Перемешивает он, надо сказать, намного менее эффектно, особенно когда пьяный: у него вываливаются карты, торчат в разные стороны, загибаются… Никакой ловкости рук, мошенничества — тоже, только непробиваемый лоб и настолько крепкая синька, что даже физики не посмели бы про рассеивание рэлея душнить. Он раздает карты, куксится, глядя на свои… Ебен-бобен, да что ж за непруха-то? Он же — одним глазком, случайно, честно — видел там туз наверху! А в руку все равно как нарыгал кто-то. Бредятина… Он надувает щеки и откидывается на холодную стену спиной. Картежник, глядя на это, оскаливается. — Я поднимаю. — Да какого дьявола?! — с остервенением Стрелок машет своими картами, осматривает их со всех сторон, даже не заботясь о том, что видно лица, — Они че, помечены как-то? — Пф-ф! Ты настолько мне не доверяешь, коллега? Стрелок смеривает его пренебрежительным взглядом — и на этот раз только наполовину в шутку. Этот человек, несомненно, смог бы хорошо смухлевать, если бы захотел. — «Ловкость рук и очень много мошенничества», — цитирует он, нахмурившись, — Фолд. Оппонент в ответ ржет еще громче, по-конски, так, что забрызгивает мелкими капельками слюны весь стол. Он выкидывает свой веер, и у Стрелка от содержания его руки глаза на лоб лезть начинают: у него… еще более неудачная рука. Недоумение заставляет немного подуспокоиться, начать говорить тише, с меньшим гонором. — Вот теперь я вообще нихуя не понимаю. — Бха! Ха-ха… Ой, господи, какой же ты дурачок! — Картежник с трудом давит из себя слова между взрывными приступами пыхтящего смеха, — Не кидаю я. Просто у тебя на лице написано все, что ты думаешь. Стрелок поджимает губы, переваривая сказанное. Заметив, что у него с «пищеварением» совсем туго, Картежник вздыхает и назидательным тоном поясняет: — Покер — это, по-твоему, что? — Ну… Карточная игра. — Вот тут-то ты и не прав. Покер — это в первую очередь игра в людей. Карты тут роли практически не играют, они так — рычаг. По-настоящему побеждает тот, кто убедительнее всех наебывает и не наебывается сам. Стрелок только хмыкает. Сейчас для него это все какая-то тарабарская грамота и шифры. Может, на трезвую голову получше бы пошло, но сейчас у него это все только над ушами свистит. — Наверное, покер — это не моя игра просто, — он поверженно опускает руки, а затем допивает остатки ягодно-елового джина. — Вероятно, — Картежник пожимает плечами, сгребает колоду в кучу, — Но лично мне было весело за твоими потугами наблюдать… Так! — он звонко шлепает себя по коленям, распрямляясь. Пока встает, его легонько ведет вбок, и он чудом удерживает равновесие только благодаря широкому, доверительному плечу стены рядом, — Ох, бля… Крепенько вставило… — бурчит он, вылавливая баланс в отчаянной битве с собственными ногами, — А ты че сидишь? Вставай, работать надо. Стрелок ерзает по стене спиной, устало стонет, выражая недовольство. — Я заебался, я не хочу-у… Об меня сегодня весь день ноги вытирали. — Слышишь, не охуевай! — начинает Картежник, а потом запинается. Он недолго думает, неглубоко наклоняя голову из стороны в сторону, а затем щелкает пальцами так громко, что Стрелок аж пугается, — А знаешь что? Хочешь, сыграем? — В покер? Ну уж нет. — Да не, в покере у тебя ноль шансов, — Картежник отмахивается, недолго роется в карманах и извлекает из них копейку, — Просто монетку подкинем. Проигравший сам будет последнего жечь — я тоже не то чтобы дохуя хочу что-то делать. По рукам? — Я орел, — без раздумий соглашается Стрелок. — Гордая птица… — Картежник фыркает и подкидывает монетку. Так красиво она блестит сейчас… Вращается, почти теряясь на фоне холодного света ламп, подмигивает ребрами. Стрелку искренне приятно за этим наблюдать: если честно, он в принципе бы так и остался тут навсегда с Картежником, если бы можно было. Что-то… есть в нем. Не в романтическом плане. Просто он очень расслабленный, приятный человек, с которым Стрелок ощущает родство. — Решка. Иди потей, — сообщает результат коллега, довольно облизнувшись. Стрелок хмурится. Нет, ну вот с монеткой этот кудесник точно мог бы что-нибудь да учудить. Поэтому он вытягивает вперед ладонь. — Два из трех. Картежник безмолвно передразнивает его, растянув губки и тихо пощелкивая языком, но монету все-таки передает. Она взмывает вверх повыше, вертится агрессивнее, будто это по-настоящему может как-то зарешать ситуацию и помочь Стрелку выиграть. Только вот когда она шлепается об ладонь, на него все еще смотрит… — …блядская решка, — кряхтит он, поднимаясь со своего места. — Э-э, монетку верни! Она удачу приносит! — Только тебе, судя по всему, — насупившись, Стрелок всовывает копейку ему в руки. Пока он, показательно охая и вздыхая, идет к ящику, Картежник растекается на полу, вытянув ноги, и тоже вздыхает, только, наоборот, расслабленно. — Не мне, а своему хозяину, — нравоучительно поправляет он, разглядывая монетку. Вертит ее перед глазами, дышит на поверхность, а затем окололюбовно вытирает ее рукавом пиджака, — Она принадлежала корешу моему раньше, а потом мне перешла, когда он… — он прикусывает губу, будто стесняясь сказать заветное слово. — Как-то сомнительно она удачу приносит, если умер, — подмечает Стрелок. То ли алкоголь постарался, то ли что, но его совершенно не смущает то, что он сейчас делает. Вернее, он бы предпочел не стоять сейчас над окоченевшим трупом и не пытаться стянуть с него изорванное шмотье, но это только потому, что работать неохота. Так-то вид покойника его особо не смущает. — А вот ты прикинь, это случилось именно после того, как он ее лишился! Он мне ее дал на мое слушание. Меня оправдали, а вот он… тем же вечером того, — Картежник усмехается со смесью ностальгии и кислинки в голосе. — Ты переживаешь об этом? — мягко, сочувствующе уточняет Стрелок. — М? Да не, не особо. Каждый из нас однажды так закончит, я не исключение. Поэтому я просто пообещал себе, что буду брать от жизни все, пока этот день не настал. Стрелок хмыкает. Пожалуй, это реалистичный взгляд на вещи для таких, как они. Пока он грузит тело на поднос, изляпанный горелыми останками его предшественников, он не может не думать о том, что и сам вскоре встретит свой конец именно так. Даже сентиментальность какая-то от этих мыслей накатывает внезапная… Он ведь столько всего еще не успел сделать. Не занимался подводной охотой, не путешествовал в другие страны, не посадил сына, не построил дерево и не вырастил дом. Блять, да у него ведь даже отношений ни разу за всю жизнь не было! Господи, какой мрак! А главное, у него нет выбора, кроме как при первой же возможности пустить пулю себе в висок. Про таких, как он, обычно говорят «самые светлые всегда уходят молодыми»… А про него, наверное, уже сказали. Только вот тогда, когда он уйдет по-настоящему — ногами вперед, в чавкающее жерло металлической печи — он будет абсолютно один. — Ты чет притих. Все нормально? — окликает его Картежник. Правда, он сам к этому моменту куда менее заводной, чем обычно. Видимо, алкоголь чутка подотпустил, и теперь они перешли в сопливую фазу пьянки. — Слышь, Картежник, — он подходит к мужчине, садится рядом с ним. Их плечи легонько касаются, ноги перекинуты через друг друга. Они оба задумчиво пялятся в бетонный потолок, — А мы с тобой друзья? — А? Не знаю. А почему ты спрашиваешь? — Да просто… — он делает небольшую паузу, раздумывая о том, хочет ли сейчас вываливать все свои переживания на стол. — А что вообще такое «друзья»? — протяжно философствует сосед. — Сериал. Картежник прогоркло усмехается. — Я просто никогда особо никогда не понимал эти ярлыки. Что нужно, чтобы стать друзьями? Пройти огонь и воду, железную печь? Или просто друг другу руки пожать и сказать «давай дружить»? — Я в душе не ебу… — со вздохом признается Стрелок. Он и правда никогда особо не понимал, как это работает: своих школьных братанов он знал еще с пеленок, а потому никогда и мысли не возникало, когда именно они стали именно «друзьями». С Рубеном они тоже вслух никаких пактов не заключали и на крови не клялись. Просто пересекались, помогали друг другу, а потом как-то уже само по себе пришло понимание, что по-настоящему стали близки. С ребятами из агентства примерно так же — по прошествии некоторого времени начал им доверять и заботиться о них. А тут… Виделись с этим человеком два раза. Один раз нажрались, два раза поговорили по душам. С тем же Каракалом они провели вместе куда больше времени, но боже упаси назвать его хотя бы хорошим знакомым. А вот с Картежником как-то… странно спокойно и тепло. И хочется уже считать его близким. — Ну и не нассать ли тогда? Ты это к чему вообще? Дружить со мной хочешь? — Типа того. — Ну давай. Вот и все, мы подружились. Стрелок фыркает, протяжно, рычаще выдыхает. Поправляет свой ошейник и задает уже новый вопрос. — И вот… раз уж мы друзья… тебе будет грустно, когда ты будешь меня сжигать? Картежник переводит на него немного рассеянный, но полный твердой, непоколебимой решимости взгляд. — Ты чего, вскрыться собрался? Стрелок, на удивление для себя самого, кивает без промедления. Картежник отвечает звучным цоком языка а затем небрежно, приятельски нажимает на его голову и укладывает на свое плечо. — Я останавливать тебя не собираюсь, — отчеканивает он уверенно, но при этом как будто бы утешающе хлопает его по виску кончиками пальцев. Так, как хлопают по спине, когда пытаются успокоить, — Хрен его знает, с какого ляду тебе так рано в гроб захотелось, но я в чужие дела не лезу. Хочешь — значит есть зачем. Но я вот как скажу: я над тобой стоять с платочком и кутьей не буду. Поэтому, если ты хочешь, чтобы мы продолжали быть друзьями, то придется оставаться тут, на этом свете. Что ж… Это было в какой-то мере трогательно. Такая… Очень искренняя поддержка. Пожалуй, Стрелку самому было бы не по себе, если бы Картежник сейчас завыл о том, как ценна жизнь и как ему еще много что предстоит сделать, начал бы раскидываться мотивирующими цитатами или историями о том, как те, кто пережил суицид, в итоге научились видеть в жизни прекрасное. Нет… Он сказал так, как думает. Прямолинейно, грубовато и в лоб, но очень отрезвляюще. И этого уже более чем достаточно, чтобы разжечь тонюсенький огонек улыбки на фетиле губ. — Черное тоже не надевай. Ты и без того на слендермена похож, — подмечает Стрелок, устраиваясь поудобнее на его костлявом плече.

…

И все-таки с «планом» пришлось немного повременить. Несмотря на то, что, по словам Каракала, Алмаз все-таки одобрил ему повышение, Стрелок с пару недель не мог наложить ручки на заветное оружие. Потому что пальцы еще не зажили — так сказали старшие. Стрелок же думал, что они это делают для того, чтобы убедиться, что он точно не войдет в режим берсерка, когда его заполучит. Поэтому все это время он вел себя как шелковый: послушно выполнял любые задания и дежурства, которые на него скидывали, был хорошим мальчиком с Каракалом, внимательно слушал на учениях. И так… погано становилось на душе с каждым заданием, которое он закрывал. Не важно, были то прямые убийства или избиения, простой сбор информации или, может быть, встречи с посредниками — Стрелок знал, что его действия неприменно приведут к чьим-то страданиям. Голова от этого осознания пухла, свербила и дребезжала. И спасение от этих чувств было одно — за закрытой дверью оружейки, на расстоянии двух сросшихся пальцев. И вот, сегодня ему наконец должны снимать швы. К сожалению, это должно произойти вечером — до тех пор у него была работа, пополнившая список его жертв еще одной. Одной жертвой, у которой хлестал абсолютно фееричный фонтан крови из перекушенного его зубами горла. Но ничего. Потому что уже завтра все закончится.

…

— Исмаил! — он несколько раз стучит по двери, — Пусти, это я! Шаркающие шаги, бесшумно открывается дверь. Исмаил перед ним совсем не такой, как в прошлую встречу: растрепанный, замученный, со здоровенными синяками под глазами и сморщенной в извечной гримасе неприязни рожей. Он жестом приглашает Стрелка войти. Кабинет совершенно не изменился: белые стены, белый свет, белые кушетки, красный… Красный?.. Обнадеживающий красный. Бельмом маячит на уголке зрения, бросается в глаза, режет роговицу. — Обсидиан! — Стрелок ахает, бесконечно облегченный. Они не виделись с того самого дня и, пусть он знал, что она жива, его все еще гложило желание увидеться вновь. Женщина не обращает на него внимания. Вернее… она определенно заметила его присутствие — показательно скорчила недовольное лицо, искривила шрамированную верхнюю губу, но не шелохнулась. Как сидела, так и продолжила, пока Исмаил вернулся к осмотру ее ноги — та немного припухла, на лодыжке отпечатался бледноватый, оливково-лиловый синяк. Стрелок громко, с перерывами втягивает носом, походит ближе. — Это… Алмаз тебя так? Женщина молчит. Более того, она отодвигается от него настолько, насколько может, чтобы не мешать врачу работать. — Уверена, что не хочешь шину? Так быстрее заживет, — предлагает Исмаил дежурным тоном, пока заматывает ее ровно такой же повязкой, какая у Стрелка сейчас на руке. — Уверена, — цедит Обсидиан сквозь зубы. — Обсидиан? Ты сердишься на меня? — Стрелок наклоняется к ней, осторожно касается голого плеча кончиками пальцев. — Отъебись, — хмуро отвечает та, оттолкнув его ладонь настолько быстро, что он даже не успевает как следует сообразить. — Почему? Что я сделал? — Отъебись, я сказала! — повторяет женщина уже громче, дергает шеей и ногой, призывая поторопиться, — Скоро там? Тут слабостью воняет, не хочу тут находиться. Исмаил тяжело кряхтит. Его руки делают еще пару оборотов вокруг хрупкой лодыжки, пока ее цвет полностью не скрывается за тканью бинта. Цвет у него… имитирует кожу. Издалека может даже показаться, что у нее совершенно здоровая нога. Едва процедура заканчивается, она вскакивает со своего места. Не благодарит Исмаила, не смотрит на Стрелка. Вместо этого ускоренным, прихрамывающим шагом направляется к выходу. Стрелок бросает доктору короткий взгляд. — Я скоро вернусь. — Я бы на твоем месте забил. С ней нормально договориться — номер дохлый, — Исмаил пожимает плечами, разгибается, — Но делай что хочешь. Стрелок благодарно кивает ему и выскакивает за дверь. Обсидиан оказалась на удивление прыткой для кого-то с подобной травмой: ее высокий хвост мотыляется уже в самом конце коридора — немного неровно, с заминками, западая на правую сторону, когда она прихрамывает. Он нагоняет женщину быстро — буквально несколькими широкими размахами своих длинных ног. Прямо тогда, когда она собирается повернуть за угол, Стрелок преграждает ей дорогу. — Стой! Что происходит?! — Го-осподи, какой прилипчивый выискался… — гудит женщина, закатывая глаза и отклоняясь назад. Всей своей мимикой она пытается показать, что не заинтересована в этой беседе, — Тебе че надо? — В смысле «че надо»?! — Уф-ф… — она надувает щеки и громко, трепеща губами выдыхает, — Ты ж от меня не отстанешь, если не скажу, да? Ладно. Кх-хм! — она прокашливается настолько звучно, что почти кричит, затем вскидывает руки, будто актриса, готовая начать представление, — Да, это сделал Алмаз! Кто-то удивлен?! — она оглядывается по сторонам. Снующие мимо легионовцы на секунду оборачиваются на громкий звук, но, определив причину, вновь возвращаются к своим делам по протоптанным муравьиным дорожкам. Обсидиан поднимает на собеседника полные пренебрежения янтарные глаза, — Все? Ты доволен? Стрелок только вопросительно хлопает ресничками. Он совершенно не понял ни причины, ни смысла этого выкрутаса. — Прекрасно. Тогда я пошла, — она рывком приподнимает полы своего платья, несколько перекручивая его, а затем готовится обойти Стрелка, но тот вновь встает у нее на пути, — Да что тебе надо, мать твою?! — Какого дьявола ты на меня взъелась?! — Стрелок уже сам прикрикивает, зараженный ее ядовитой энергией. — А че, ты хорошее что-то сделал, чтобы с тобой любезничать? Или мамочку во мне увидел после первой встречи? — Я спас тебя, вообще-то! — возмущается Стрелок. Какая, мать ее… трудная дама. Даже самому ей хочется легонько прописать, чтобы в себя пришла и нормально диалог начала строить. — А-а-а! Вот как это для тебя выглядело?! Ну благодарю тебя, мессия, позволь поцеловать твою руку! — она отвешивает ему притворно глубокий реверанс, легонько поморщившись от боли в ноге при этом. Стрелку даже самому становится дискомфортно смотреть. Поэтому он делает глубокий вдох, успокаиваясь, и уже более мягко продолжает разговор. — Прости. Я правда не понимаю, на что ты злишься. Давай я провожу тебя туда, куда ты идешь, и мы это обсудим? — М! Очередная абсолютно бесполезная помощь, чтобы почувствовать себя лучше! Извини, малыш, ищи себе кого-нибудь другого, за чей счет ты будешь гладить собственное эго. — Да какого хуя ты несешь?! Я реально пытаюсь тебе помочь! — снова распаляется Стрелок. Когда женщина пытается его обойти, он хватает ее за запястье — настолько тонкое, что он может без проблем взять его в кольцо из большого и мизинца, и еще зазор останется. — Себе ты помочь пытаешься, трусливый гад! — Обсидиан раз за разом дергается, пытаясь выбраться, но ее потуги настолько слабые, что Стрелок даже не ведет плечом. Осознав бесполезность своих действий, она размашисто разворачивается и наконец предстает с ним лицом к лицу. Ее голос исполнен взрывной, бессильной ярости, краешки губ беспорядочно подергиваются, точно от тика, — Ладно! Довел. Хочешь правду — вот тебе правда: ты не спас меня. Мне вообще в хуй не уперлась эта сердобольная забота, она буквально ничего не решает. — Я хотя бы что-то попытался сделать, — защищается Стрелок тихо, но твердо. Он уже и благодарности не ждет, просто искренне пытается понять, что же сделал не так на этот раз, — Хотя бы один день он тебя не мучил. Женщина фыркает. — И что это поменяло? Ну не бил он меня один день — зато на следующий отыгрался. А ты… ты, уебок, был с ним наедине. И ты ничего не сделал! — Ничего… в каком смысле? — угольные глаза медленно моргают, голос сходит на покорный полушепот. Обсидиан усмехается, высоко вскинув брови. — Ты спросил, почему я на тебя злюсь. Нет, даже не так, я ненавижу тебя даже больше и-и-их вот всех! — она широким движением обводит пальцем всех присутствующих, — Потому что, в отличие от тебя, они хотя бы не притворяются, что им не насрать! А ты продолжаешь корчить из себя святого, хотя на деле ты совершенно такой же гнилой, отвратительный гандон, подстилка и тряпка, — ее голос становится немного тише, хриплее, словно сорвала. Она еще раз дергается в попытке освободиться, а затем продолжает, потупив взгляд, — Ты мог положить этому конец. Ты был полностью один с ним. Здоровенный мужик, обученный стрелять и драться. И вместо этого ты просто… весь день был его подставкой под ноги. Меня от тебя тошнит. Стрелок замирает. На секунду он чувствует себя так, будто сейчас задохнется. Эти слова отбойным молотком долбят по голове, перекликаются с собственным голосом и остаются ребристой гравировкой на стенках черепа, точно наскальные рисунки пещерных людей. — У меня… не было выбора… — глухо отвечает он. Хватка немного ослабляется, и Обсидиан пользуется этим, чтобы выдрать свою руку. — Какой же ты пиздабол. Выбор есть всегда, просто ты выбрал свою шкуру и пытаешься теперь оправдаться, — глухо шипит она, сложив руки на груди и чуть ли не выплевывая слова, — Хочешь знать, за что он со мной так? — дождавшись кивка, она продолжает, — Попробуй отгадать, сколько раз я пыталась убить его. Не стесняйся. Бери выше. — Н-не знаю… — мямлят онемевшие губы. — Одиннадцать раз. Одиннадцать раз я пыталась его застрелить, задушить, отравить и бог еще весть что. А ты… у тебя был такой шанс. И ты его просрал. С этими словами она разворачивается и уходит. Все так же быстро, не оглядываясь. А Стрелок остается стоять абсолютно потрясенный, замерший, точно обращенный в солевой столп. Он… ничего не сделал.

…

— Ну что… В принципе, все отлично срослось, — Исмаил выносит вердикт сухо, безразлично. Он как будто бы даже разочарован, что не выдастся возможность снова похрустеть чужими пальцами. Хм… и правда, отлично срослось. Стрелок вертит рукой, сжимает и разжимает кулак. Все еще больно, но совсем-совсем чуть-чуть, как укус комарика, что называется. Он даже и вспоминать эту боль не будет в повседневной жизни. Потому что куда сильнее болит сейчас в другом месте. — Ну чего тогда, я пойду? — не менее сухо уточняет он. — Мгм, — доктор машет на него рукой. Он уже пересел за свой стол и бешено стучит по клавиатуре, — Я рапорт напишу Алмазу, они там разберутся, что с тобой делать. — Хорошо. Стрелок поднимается со своего места, но выходить не спешит. Внимание к себе приковывает бутылка спирта, так удачно расположившаяся на манипуляционном столике у Исмаила под боком. Бля-ять… Он бы все сейчас отдал, чтобы не думать. И как будто бы прямо перед глазами у него сейчас маячит лекарство. Он подступает ближе к Исмаилу, немного наклоняется к его плечу. — А можно посмотреть, что ты в рапорте напишешь? — спрашивает Стрелок абсолютно дебильным тоном деревенского дуралея. Исмаил косится на него снизу-вверх, абсолютно непонимающий и раздраженный. — Я щас напишу, что у тебя с бошкой проблемы. Пшел вон. Стрелок не удерживается от мягкого хихика себе в ладошку, пока отпрыгивает от него. Этого времени как раз хватило, чтобы стянуть бутылочку. — Понял-понял. Извини.

…

Стрелок лежит на кровати и пялится на тусклую, полуживую лампочку на потолке. Повезло, что у Каракала была работа, а значит ему даже не пришлось придумывать причину тому, почему он хочет ночевать отдельно сегодня. Полупустая бутылка неприятно легковатая в руке, но он предпочитает смотреть на эту ситуацию позитивно: это восьмидесятипроцентный спирт, а значит бутылка наполовину полная. По крайней мере эффект от нее будет, как от литра водяры. Об Обсидиан… Он не может перестать думать о ней. О том, что она сказала, о том, что сделала. Вернее… делает. Наверняка прямо сейчас она пытается разработать новый план по убийству Алмаза. У нее в глазах была такая решимость сегодня… Такая, которой ему не хватает. Он мотает головой, отгоняя от себя мысли. Они назойливыми мошками вьются над ним, точно над навозной кучей. Лезут в глаза, пробуждая живые образы, жужжат в ушах, воспроизводя слова и звуки, забираются в нос, напоминая о запахах… Господи, как же хочется, чтобы они наконец исчезли! Металлическая крышка бренчит об пол, в нос бьет запах алкоголя. Просто… забыть. Ему не нужны сейчас эти мысли. Хотя бы свой последний день он заслуживает прожить нормально, не мучаясь в оковах собственной головы. Глоток. Блядство, как же это плохо… На вкус, как чистое плавленое стекло с примесью песка. Точно так же жжет рот, послевкусие неприятно колется. Хочется провести по языку ногтями, почесать его, но вместо этого Стрелок делает еще один глоток. И еще, еще… Пока не начинает задыхаться от стерильных паров в носу. Он жмурится, хлопает себя по щекам, приводя в чувства. Иисусье очко, какая же это блевота… Кстати о блевоте. Комок поднимается по пищеводу прямо сейчас, и ему лучше прикрыть рот, пока река не разлилась у ног. Один, два, три… Он затыкает рот рукой и откидывается назад на подушку. Сжимает грудь, чтобы подавить позывы, вдавливает язык в небо… И не перестает счетать. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать… Это отвлекает от мыслей о том, насколько он ненавидит себя. Ненавидит от всей души сырой, первородной ненавистью. Такой, какой не ненавидит сейчас даже Алмаза или Каракала. Ненавидит так, что превратил бы любую доступную себе воду в кровь, наслал бы полчища саранчи, позволив им сожрать свои глаза и волосы, а затем встал под огненный дождь, раскинув руки. Почему… он такой? Почему и правда ничего не сделал? Почему просто позволил Алмазу топтать свою гордость и спину? Почему раз за разом приходит к Каракалу, смотрит ему в глаза, мирится с его касаниями… и продолжает просто глотать это все. Почему отнимает жизни по их требованию и чувствует себя хорошо при этом? Просто… в который раз… почему? Благо, ему не нужно искать ответы на эти вопросы. Потому что опьянение сначала накрывает его мягким прибоем, а затем сносит безжалостной приливной волной. Начинает сушить во рту и пробивать на хихик, тело становится тяжелым и неподатливым, будто его приковали к кровати плотными ремнями. Так, как полагается приковывать диких зверей. Назойливые мысли быстро вытесняет блаженная пустота. Как же хорошо… Он и не помнит, когда в последний раз оставался в полной тишине. Если он был с Каракалом, то всю ночь слушал храп, если с Картежником — его шутки и рассказы, вперемешку с отдаленным гулом огня. А когда был наедине с собой, его нагоняли размышления. И вот сейчас… их нет. Он чувствует себя таким свободным. Неуклюжими, плохо скоординированными движениями путающихся в одежде пальцев он расстегивает свою рубашку, скидывает ее на пол. За ней отправляются и штаны. Очень хочется просто позволить себе чувствовать, отдаться сырым ощущениям. Он ерзает на кровати, впитывая трение спины об жесткую простынь каждой клеточкой. Приятно… как слегка почесать спинку об кору дерева. Пальцы проходят по телу. Щупают, гладят, где-то щипают, доводя до тихого, полузабвенного смеха. Давненько его никто не трогал… вот так. Так, чтобы было приятно, а не мерзко от самого себя, имеется в виду. Ох… Может быть, когда его повысят, он сможет наконец выбраться в город и с кем-нибудь нормально оттянуться. Стоп! Нет. План состоит не вы этом. План… Не думай про план. Расслабься. Да. Расслабиться. Один разочек. Он нажимает на свои костяшки второй рукой — когда так делает, боль становится сильнее. Все еще она очень тупая и безобидная, но это прикольно. Снова иметь здоровые пальцы. Они, правда, все равно немного неровные теперь… Но хотя бы ими можно нормально пользоваться. И он использует эти пальцы для того, чтобы провести по стене. Глянцевой, гладкой… Ее холод немного отрезвляет. Наощупь она похожа на свежий лед у реки возле его дома. Хмпф… дом. О нем тоже не хочется думать, если честно. Лучше… потрогать вот тут. Рука забирается под нижнее белье, оглаживает полувставший член. Господи, его постоянно принуждают к половым контактам здесь, но сам он уже и не помнит, когда последний раз кончал. Это можно исправить. Раз уж сегодня у него вечер удовольствий и заботы о себе. Он шумно выдыхает, пока обвивает длину пальцами и тихонько поскуливает, когда задевает головку. Хорошо… очень хорошо. Пустота в голове сменяется изящными, размытыми образами с мягкими формами красивых людей. Женщины или мужчины — значения не имеет. Не имеет значение и то, видел ли он их вживую или где-то в порнухе. Самое важное — то, что от них сейчас сладостно тянет в паху и поджимаются ноги. Он бы сейчас… с таким удовольствием поцеловался с кем-нибудь. Грязно, с языком, перемазался бы чужой слюной с ног до головы. Поцеловал бы в шею, в грудь, схватился бы за чьи-нибудь мягкие ляжки или ягодицы. Укусил бы… чье-нибудь плечо. Хотя с его зубами это уже не очень хороший вариант, наверное. Пошла бы кровь… Красивая, алая кровь. Густая, солоноватая — слезы не душевные, слезы телесные. Горькая, как первое разбитое сердце, яркая, как первый поцелуй- Ах! Вот такая вот кровь. Как такая, которая у него сейчас на губах, в которые он впился клыками. Он проводит языком по порезам. Сочно… На вкус как самый чистый, невинный человеческий экстаз. Еще и еще он прикусывает себя снова, бессознательно, не в силах сдерживаться. Ему… так нравится. Очень хочется увидеть ее на ком-то другом. Рука ускоряется, пока вторая ложится поверх рта. Бездумно он прикусывает собственную плоть и даже слегка выгибает позвоночник. В солоноватый запах предэякулянта вплетаются терпкие, почти цветочные нотки. Тяжелые, как ржавчина, как грех, как подавленное желание… Немного больно. Недостаточно больно. Боль — это одновременно наказание и облегчение, агония и эйфория. Боль — это сигнал от организма, что что-то пошло не так, что-то сломалось. А он… он весь сломался. Пальцы ласкают чувствительное местечко на уздечке, дыхание такое тяжелое и горячее, что от него становится душно. Образы в голове все еще красивые — мелькающие, игривые, все залитые красным. Мужчины или женщины — не важно. Все они… просто показывают свой чудесный внутренний мир. Без лицемерия, без ненужных эмоций, без бесполезных улыбок и слез. Просто живое, прекрасное, великолепное, восхитительно красивое мясо — еще дышащее, девственное. Недостаточно… он хочет не просто смотреть. Он хочет чувствовать. Хочется быть таким же дышащим и девственным самому. Рука отнимается от губ, небрежно смазывает кровь и слюну об простынь. А затем ватные пальцы забираются под ошейник. Один разочек… совсем немножечко, пожалуйста… Если все это время ему было противно от чужих прикосновений, но свои все еще приятны, то и здесь наверняка будет то же самое. Это та боль, которую хочется почувствовать. Ладонь дергает за чокер в самый подходящий момент. В блаженную секунду прямо перед оргазмом, когда все тело уже находится на пике и вот-вот свалится вниз, будто на американских горках. Когда весь кожный покров, органы и костный мозг хором просят не останавливаться. Именно тогда… новая волна пробегает по организму. Стрелку кажется, что он на секунду потерял сознание. Потому что все вокруг гаснет — исчезают образы, теряются звуки, прячется дыхание. А организм ощущается таким обескровленным и чувствующим все вокруг сразу. Будто разом обновились все клетки, будто сенсоры выкрутыли на максимум, будто он жив и мертв одновременно. Все это… сразу, в одном флаконе. Такое бодрящее и чудесное, но взрывное, как первое дыхание младенца. Это… было потрясающе.

…

Что ж, этого следовало ожидать. Когда Стрелок проснулся следующим утром, его тут же вывернуло наизнанку. Голова гудела клаксоном, вся слизистая обиженно чесалась изнутри. А ему ведь в таком состоянии еще на работу идти, бляха муха… Но да ладно. Это цена за королевское веселье — а у него оно было ох какое. Конечно… Конечно в пизду эти размышления — он кусает свою губу, чтобы отвлечься — сегодня все кончится. В них нет смысла. Хватит. Утро прошло совершенно обычно: рядочек черных галстуков, белых гладких рубашек и выпрямленных по струнке спин. Имя им Легион, задания, упражнения и вот эта вся залупа. Пролетело незаметно быстро, как пуля над ухом. Вторая тренировка его интересовала куда больше — Каракал вручил ему его долгожданное оружие. Стрелок даже чуть было не обнял его в порыве радости, но передумал. Пистолет вошел в руку как влитой. Будто и не забирали его никогда. Знакомая форма, знакомый вес и знакомый податливый спусковой крючок. Наверное, еще ничего ему не казалось настолько родным и желанным, как этот бесчувственный кусок железа. Буквально за пару часов он пристрелялся. Каракал смотрел на это с искренним восхищением, качал головой, пораженный. И в какой-то мере было неприятно осознавать, что старший оказался прав: он и правда талантливый. А в то же время и хер бы с ним. Один денечек можно почувствовать себя королем на вершине всего мира.

…

— Опа, какие люди! Пламенный привет тебе, коллега! — раздается из-под пыльно-коричневой темноты мешка на голове. Из комплекса его все еще выводят вслепую. Ну и ладно. Хотя бы надышится воздухом с поверхности перед смертью — благодать. — Мешок с него снимешь, когда на месте будете, — Каракал звучит как будто бы даже виноватым, пока говорит это. Он хлопает подчиненного по спине, приободряя, — Давай, удачи, мелкий. Стрелок слепо кивает. Даже удивительно, что его поставили работать с оружием в первый же день получения. Но, по справедливости, задание крайне нетрудное: он будет просто выполнять роль телохранителя для Картежника. Тому надо вынести какие-то документы из отеля в Золотом — дело плевое для него, по словам Каракала. — И тебе того же, — бубнит Стрелок в ответ на приветствие. Как же неприятно говорить с этой херней на лице, сука… В рот лезет бесконечно, а на вкус такая, будто ее последний раз стирали при Царе Горохе. Картежник сажает его в машину, осторожно придерживая за плечо. По-джентельменски открывает дверь, помогает, чтобы одежду не зажевало дверью. — Смотри-ка, какой обходительный, — подшучивает Стрелок, когда водительская дверь хлопает. — Еще бы! У меня ж сегодня особый гость, ебать тя в рот! — отвечает Картежник под звук заводящегося двигателя, — Я, когда понял, с кем работать буду, аж воспылал весь. — Ты смотри не переусердствуй, горячий парень. А то у меня совка с собой нет, чтобы тебя нормально собрать потом.

…

Стрелок глубоко втягивает воздух во все три дыры — и речь идет про нос и рот, если что — когда с него наконец стягивают мешок. На Пенаконию уже опустилась ночь, вылизала улочки светом фонарей, заботливо прикрыла глазки-окошки домам. Красиво… До чего ж красиво! Он и забыл, насколько благодатно за пределами немытой, обрюзгшей Сигонии. — Сор-рян, — дежурно извиняется Картежник, пока выкидывает мешок под сидение, а после наклоняется, чтобы снять с него наручники, — Я б этим не занимался, если бы не распоряжения. — Да не парься, — Стрелок кивает ему, разминает затекшие запястья. Пистолет, спрятанный за пояс, приятно оттопыривает штаны под выглаженным пиджаком, — Я ж понимаю. Пока они крадучимся полубегом идут до отеля, Стрелок беспристанно вертит головой, глядя по сторонам. Он старается запомнить все, что попадает в его поле зрения: пересвеченное небо, кажущееся чудесным лицом бледной богини, усыпанным светящимися веснушками. Пустые улочки вокруг — тихие, уютные. Кустики и деревья, вставшие по их периметру и приобнимающие, точно назойливые папарацци, караулящие знаменитость на красной дорожке. Все такое… волшебное. Ему определенно будет этого не хватать. — Слышишь, а зачем тебе телохранитель вообще? Ты чего, сам стрелять не умеешь? — шепотом уточняет Стрелок у напарника, пока тот ковыряет замок на служебном входе своим богатым выбором отмычек. — М? Да просто нужно, чтобы кто-то на стреме стоял, пока я взломом занят. А так нет, умею, почему. Не так хорошо, как Ржавый или Тайпан, конечно, но постоять за себя могу. — А я? — Стрелок обиженно выпячивает губки. Сука, вот почему нельзя говорить никому свое настоящее имя?! — А я еще не видел, как ты стреляешь, — ехидно подмечает Картежник, — Вот тебе и повод не помирать подольше: дожить до того момента, когда появится возможность меня впечатлить. И чтобы мое «я с тобой спать не буду» поменялось на «о боже, у тебя такой тяжелый ствол и крепкая рука, Бутхилл! Разложи меня прямо на этом столе для трупов!» Стрелку приходится сделать активное усилие, чтобы не заржать в голос. Он прочищает горло и специально басит, желая подчеркнуть вес своих слов. — Тяжелый, как грех мужеложества, бля! И я прямо сейчас могу продемонстрировать крепость руки! Картежник тоже слегка подрагивает от смеха, но не отвлекается. Еще пару раз умело шуршит отмычками, а затем дверь гостеприимно распахивается, приглашая гостей внутрь. — Пр-рошу! — мурчит Картежник, по-актерски поклонившись и вытянув руку в направлении входа. Сука, какой клоун… За это Стрелок его и обожает. Ловкие руки, много мошенничества и пуд нефильтрованной харизмы — вот, кто этот человек. Вот бы почаще с ним ра… Ахем! В отеле они довольно быстро разобрались, что к чему: пролезли в комнату охраны ровно таким же крысиным способом. Картежник работает действительно филигранно: быстро, четко, выверенно и на удивление тихо. Настолько, что дежурный и не заметил, как к нему под дверь просочился Стрелок и тюкнул по основанию головы — нелетально, разумеется. Потом Картежник быстренько показал ему на практике, как вырубить камеры, и они направились в директорский кабинет. Там тоже проблем не возникло — схема была все та же. Стрелок просто стоял, наблюдал за работой напарника, мотал на ус — будто ему это пригодится в будущем — и балдел. — Надо было тебя не Картежником звать, а Пекарем… — задумчиво хмыкает он, пока мужчина ковыряет очередной замок. — Это еще почему? — Потому что ты так часто на кортаны присаживаешься, что скоро у тебя будут самые пышные булки во всем комплексе. — Пха! Приготовленные на открытом огне! Несмотря на то, что, по словам Картежника, замок оказался капризный, справились они все равно блестяще. Тихий щелчок, потом скрип. Постоял, позевал, посторожил. Подожал, пока напарник наколупается в бумажках. Уборщицу подкараулил, тюкнул ее тоже, чтоб не мешала. А потом они с Картежником как ни в чем не бывало вынырнули из отеля в объятия матери ночи — так, будто ничего особого и не сделали. Будто просто ходили на ночную гулянку у речки. С удовлетворенным полустоном Картежник приземляется на капот машины. В паучьих пальцах тлеет сигарета, взгляд задран к небу. — Хорошо прошло, м? — обращается он к напарнику. Тот стоит рядом неподвижно, опершись на дверь. Зубы стиснуты, пальцы нажимают на ноющие фаланги на второй руке. Он впитывает каждый звук и запах, огонек и тень, пробегающую зашуганной мышкой по стенам. Так… спокойно. Ему будет этого не хватать. Горечь от дыма пробирается в ноздри, будто приглашает… Нет. Не стоит. — Я б еще раз с тобой поработал, — признается Стрелок мечтательно. — Поработаешь, куда денешься. Каракалу ты нравишься, думаю, если хорошо попросишь, он почаще будет ставить нас вдвоем. Стрелок шмыгает носом, шаркает ботинками об асфальт. Да уж, просить он отлично научился за это время… — Ну че, подомам? Потом влететь точно в жопу? — с этими словами Картежник отворяет дверь, извлекает наручники и мешок из-под сидения. Сука… Вот правду говорят: перед смертью не надышишся. Обычно на дух не переносил запах табака, а тут хочется дышать им и дышать, лишь бы этот вечер не кончался. Смотрел бы на эти робкие, бледные звездочки, слушал бы тупые шутки. Остановил бы мгновение — пусть оно и непримечательное в сути своей, но такое прекрасное. Пожить бы хотя бы до утра. Чтобы встретить рассвет, чтобы помахать рукой солнцу. Возвращаться… не хочется. — Картежник, а ты в комплексе живешь? — глухо спрашивает он. Напарник к этому моменту уже подошел к нему со спины и готовится застегнуть наручники. — Пятьдесят на пятьдесят. У меня есть своя квартира, но большую часть времени я провожу на дежурствах. Зато у этого есть плюс: днем меня почти не беспокоят, надо просто на созвончике быть, чтобы приехать, если что. — То есть, ты спокойно приходишь и уходишь, когда вздумается? Щелк. — Да. А что? — Да я просто… так давно не гулял. И прямо вот душа просит, — горько-сладко признается Стрелок. Наверное, это звучит, как манипуляция, но у него правда нет такой цели. Он просто действительно признается своему другу в том, как себя чувствует. Второй наручник охлаждает кожу на запястье. Его половинка приобнимает снизу, но… не защелкивается. Картежник на мгновение замирает, обдумывая его слова. — Хм… Знаешь что? Дай мне минутку. Он оставляет Стрелка прямо так, с расстегнутым кандалом на правой руке, пока забирается назад в машину и достает телефон. Стрелку не слышно, о чем и с кем он беседует, но при этом активно кивает, скалится самому себе и взбудораженно качается вперед-назад. Стрелок наблюдает за ним снаружи затаив дыхание. — Все, отбой! — Картежник выпрыгивает из машины, по его лицу распласталась здоровенная улыбка. Он вновь огибает напарника, но на этот раз наручники снимает, — Погнали в барчик посидим. Папа тебе разрешил. — Серьезно?! — обсидиановые глаза расширяются в абсолютно экстатическом удивлении. — Ага. Сказал, что под мою ответственность. Но ты ж меня не подведешь, да, друже? Стрелок несколько раз быстро кивает, точно болванчик на лобовом стекле. Картежник ухмыляется, будто бы умиленный. До бара они дошли пешком — потому что Стрелок выклянчил. Картежнику-то эти прогулки не усрались — тем более, что в бар они пошли на самой окраине Мига — но особо сильно он не сопротивлялся. Просто оставил за собой право шутливо бухтеть на все вокруг. Стрелок же вокруг него вертелся волчком: забегал вперед, тянул за руки, прыгал по лавочкам и забирался на деревья. Прямо так, как гулял по этим улочкам когда-то давно, со школьными приятелями. В баре оказалось полупусто. Но на то и расчет был, по-хорошему говоря — Картежник сообщил, что распоряжения от Каракала были особо еблетами не светить, вернуться до рассвета и Стрелка лишний раз из виду не выпускать. Благо, Стрелок скорее ванну с тостером разделит, чем подведет единственного друга. Да и куда он убежит? У него ж жучок в шее. Поэтому они просто сидят, тихонечко обсуждают жизнь и хихикают дебильную хохму под бокальчик сначала Санрайза, затем Кровавой Мэри, а потом и до Адьосов дошли. И вот они, уже пьяные до состояния кулачных боев с воздухом, тихонько похрюкивают от смеха, лежа на барной стойке. — Ну че ты, кутила? Получше стало? — Картежник слегка тюкает соседа кулаком в плечо. — Ага-а… — расслабленно тянет Стрелок. Под полуприкрытыми веками мерцают уютные цветастые огоньки, прячущиеся за заборчиком пышных ресниц, — Я так тебя люблю. — А я говорил, что просто развеяться надо, — самодовольно констатирует коллега, точно бывалый психолог, только что вылечивший пациента от глубокой депрессии парой жизнеутверждающих фраз. Стрелок приоткрывает один глаз, косится на него. — От тебя это звучит очень двусмысленно. — А? Ты о чем? А-а-а! «Развеяться» типа! Пха-ха! Слушай, я и не подумал, что это так можно воспринимать. Надо запомнить. Стрелок хмыкает и меняет положение. Теперь его голова подбородком покоится на стойке, пока глаза с трудом выцепляют из моря мыльных огоньков названия напитков на полках. Картежник, между тем, продолжает вещать свой извечный подкаст. — На самом деле, мне тоже это полезно было. Я давненько ни с кем по душам не говорил. В основном все о работе, да о поверхностном… А ты, гад, как-то умудряешься из меня всю матку тянуть. — Это потому что мы друзья, — разнеженно бурчит Стрелок. На губах играет сентиментальная улыбка. Картежник немного мнется, болтает остатки напитка в бокале вместе с подтаявшими кубиками льда. Затем вздыхает. Почему-то сейчас он кажется… очень уязвимым. Даже в последнюю смену в крематории таким не был. — И потому что я должен тебе, наверное, — он цокает языком, отводя взгляд. Должен… Должен за что? Если так подумать, не первый раз Картежник упоминает про этот «долг». — Извини, но… Я не знаю, о чем ты говоришь. На моей памяти мы впервые встретились в кремухе. — Да ты и не можешь знать, — Картежник отмахивается, а затем громко вдыхает, собираясь с силами, — Я просто… был на твоем месте раньше. Стрелок непонимающе вскидывает брови, быстро моргает. — На моем месте? — Ну типа… В туалет меня затаскивали, на колени ставили и вот это все. Перестали только тогда, когда нашли, ну… новую игрушку, — он запинается, стискивает зубы, будто что-то мешает ему продолжать. Но все-таки речь он заканчивает, — Я благодарен тебе, в общем. Спасибо, вот, да. Блять, на кой я это сказал… — последнюю фразу он говорит уже шепотом, в сторону. Так, что ее почти не различить на фоне музыки. Но Стрелок слышит. Вау… вот это, конечно, неожиданное откровение. Сейчас, когда Стрелок услышал это, он смутно припоминает: он и правда уже видел Картежника. Только совершенно не такого, как сейчас. Раньше у него было зареванное лицо и расквашенные губы, пока его волоком таскали в уборную. Ох… — Хей… — Стрелок осторожно касается его плеча ладонью, — Мне жаль. — Что поделать, — кисло отзывается сосед, пожимая плечами, — Такова участь людей нашей профессии, которым не повезло родиться с миловидным личиком. Уверен, если сядем, будет приблизительно то же самое. Пока он поскрипывает зубами, пытаясь перебороть нахлынувшие эмоции, Стрелок тупо пялится куда-то за его спину. Н-да… В том, что он говорит, есть зерно правды, по справедливости: там, где обычному человеку дано три пути — вебкам, закладки и айти, им положено всего два: либо печь, либо нары. И все-таки… ему тепло от этого признания. Потому что наконец-то он смог и правда принести кому-то пользу, пусть сам того не подозревал. — Ну, достаточно! Теперь мы квиты. Раз уж я тебя тут запрягся из петли вытягивать, — чуть приободрившись, Картежник хлопает по стойке и вновь поворачивается к нему. Стрелок состраивает жалобную мордашку. — То есть, мы здесь только потому, что ты мне «должен»?.. Сосед громко втягивает носом, растягивает губы, колеблясь. Напрягается всем телом, картинно подняв раскинутые веером пальцы, а затем отклоняется назад, будто упасть хочет. Кажется, от противоречивости чувств его сейчас натурально разорвет. — Ну ла-а-адно, да, мы друзья! — Картежник сдается, отпуская личину недотроги, и грубовато приобнимает коллегу за плечи, — Все, я сказал это! Не заставляй меня больше! Стрелок прижимается к нему виском. Кажется, он все-таки не так безнадежен, как думал. — Ой, да ну блин! Вы серьезно, что ли?! — раздается из-за спины протяжно, пискляво. Мужчины вздрагивают. Позади стоит миловидная, невысокая девушка. Она покачивается, ее волосы сильно растрепались, вихрем повылетали из пышной косы. Лицо скуксилось в капризной гримасе раздосадованного карапуза. — Э… Это нам? — Стрелок удивленно моргает, давит неловкую улыбочку. — Э-эх… Да забей, — девушка машет на него рукой, шатко подваливается ближе к стойке. Пахнет от нее так, будто в одно рыло вылакала несколько бутылок водки. И речь смазывается соответствующе, — Я просто — ик! — я, знаешь, только-только набралась смелости, чтобы подойти… А тут — ик! — оказывается… Вот, что оказывается! Она впечатывается лбом в стойку и поверженно кряхтит настолько бесцеремонно, будто уже забыла о них. Мужчины удивленно переглядываются. Стрелок аккуратно шатает ее из стороны в сторону, коснувшись плеча одним пальцем. — Ты… все окей? — Типа… того… — икает девушка. Она поворачивает к нему свое зардевшееся лицо. Стрелок совершенно не знает, как ему вести себя в этой ситуации, потому что она вытягивает к нему руку и тянет за щечку, при этом грустно улыбаясь, — Ну пиздец… Ты так — ик! — на него еще больше похож… — На кого? Девушка вновь отворачивается, бубнит что-то в стойку, чиркая по ней залитыми слюной губами. — На бывшего моего, — признается она околообиженно, — Он вот такой же был прямо, только волосы покороче и глазки зеленые. Красивый был, скот… Хм… Знакомое описание вырисовывается. Стрелок мотает шевелюрой, отгоняя от себя непрошенные образы, возникшие в голове. — Так и… чем могу помочь? — мягко спрашивает он, пока перехватывает руку незнакомки, чтобы убрать от своего лица. — Да ничем, — девушка грузно вздыхает и распрямляется, притопывает ногой, — Извините, что помешала. Картежник рядом ухмыляется. Кажется, он вынес из этой беседы больше, чем невдупленыш-Стрелок, потому что он хватает ее за локоть, тормозя. — Ты не так поняла, милашка. Мы не встречаемся, — медово говорит он, растягивая слоги. Его глаза блестят, задорно перебегают с незнакомки на друга и обратно. А? Стрелок моргает. Потом еще раз, медленнее. До его тугого, проспиртованного мозга действительно с трудом доходит происходящее. Потом он переводит обалдевший взгляд на девушку… И щеки тут же вспыхивают ярким румянцем. — Да-а?! — восклицает она, почти визжит, — А что ж ты сразу не сказал?! Я Луна, приятно — ик! — познакомиться! Ее и приглашать не нужно теперь. Она сама клеится к нему, хватает за руку, припадает носом к плечу. Стрелку становится одновременно неловко и умопомрачительно приятно: он совсем успел позабыть, что обычно его смазливая внешность приносила плюсы! Мозг снова переходит в режим казановы, на язык вылезают тяпуном все самые грязные подкаты, которые знает. Он подгребает девушку поближе к себе, придерживая за талию. — Прости, я такой пьяный, что сразу не понял. Давай еще раз спрошу: чем я могу тебе помочь? — Охереть… — тянет девушка изумленно, громко сглатывает, — У тебя и улыбка такая же… Возьмешь мой номер? Стрелок слегка морщится. Нет, это не его вариант, к сожалению… — Меня завтра уже тут не будет. Но у этих ребят довольно просторный туалет…

…

Руки бегают по телу, беспорядочно трогают везде, где могут дотянуться. Господи, да, да, да, да… Наконец-то он может кого-то коснуться, кого-то поцеловать, быть с кем-то близок. Сделать вид, что любит, что он совершенно нормальный человек. Такой же, каким был до всего этого пиздеца. У Луны очень приятные черты. Она немного в теле, но так даже лучше: ее приятно касаться, хватать, изучать. А лучше всего то, что она сама плывет от напыха гормонов — нетерпеливо кусает его губы, уши, щеки… Ее руки путаются в пуговках на рубашке, галстуком она его чуть не придушила, пока пыталась снять. В глаза бьет рябящий свет под грязным потолком зарыганного туалета, холодная поверхность тумбочки обжигает разгоряченные в порыве страсти ладони, пока он стягивает с девушки ее джинсы вместе с нижним бельем. — Мф… А? — она слепо утыкается в его шею, едва рубашка падает на пол, но тут же встречается с негостеприимным металлом, — Это что? — пыхтит она, пока ощупывает ошейник в попытках найти, как его снять. Стрелку приходится самому убрать ее руки, пока не случилось ничего… неожиданного. — Не важно, — мягко мурчит он, сковывая твердой хваткой ее запястья и вскидывая их вверх. Девушка секундно замирает, размышляя, но потом все-таки смиряется и переключает внимание на его грудь. Ее колено упирается в пах, настойчиво оглаживая беспокойный, каменно твердый стояк, и от каждого движения нервы завязываются в бантик, а органы сворачиваются в плотную трубочку, начиненную экстазом. — Как… тебя зовут хоть? — слова с трудом прорезываются между стонов, пока Стрелок беспорядочно зацеловывает ее шею очередью неопрятных, мокрых поцелуев. Язык забирается в ямочку у ключицы, проходит под подбородком — ровно так, как он и хотел недавно. — Эрен, — бездумно отвечает Стрелок, ни на секунду не отвлекаясь. — Ты… Ты серьезно? Ах- Он не дает ей закончить. Ласки спускаются ниже, острый нос проходит по животу, забирается в пупок. Абсолютно ватная голова не соображает совершенно ничего, от ее манящего приторно-водянистого запаха путается сознание и теряются мысли. Слова исчезают вместе с языком в ее промежности — такой горячей — свежий шмоток дышащего мяса - пульсирующей — как шеи, если пережать их рукой — и солоноватой — как чудесная, густая кровь. — Давай… Вставь мне, пожалуйста, — молит Луна сверху, ерзая и настойчиво подергивая его за волосы. И почти хочется так и остаться, чтобы ей пришлось тянуть сильнее. Но Стрелок повинуется, все еще каким-то чудом удерживающий контроль. Пальцы во влагалище сменяются напряженной головкой, как по маслу проскальзывающей внутрь размятой, гостеприимной плоти. Су-ука… как сладко. Просто непередаваемо. Луна протяжно стонет, обнимает его бедра ногами, скребет нарощенными ноготочками спину. Пожалуйста, сильнее… Ты слишком слабо это делаешь. Пытаясь намекнуть ей, чего хочет, Стрелок наклоняет ее ниже, грубо впивается в ее губы своими. У нее какая-то… странноватая помада. Немного грейпфрутная, а смешавшись с алкогольным душком начинает напоминать прополис. Такой же резкий, непростительный, полумедный вкус. Или это?.. — Ау! — девушка пищит, на мгновение отстраняется, проводит по губам языком, ошарашенная. Из краешка ее рта показывается миниатюрная, красная капелька. На гранатовый сок похожа… — Извини, — коротко просит Стрелок, пока наклоняется к ней для непродолжительного чмока в ранку. Пусть он удерживается от полноценных лобызаний, капельку все-таки смахивает, смакуя ее вкус. Чудесно… И правда, гранатовый сок. Терпкая, душистая… Жаль, ее маловато. — Н-ничего, солнышко, — отзывается партнерша. Она вдыхает поглубже, откидывается на стену спиной и снова возвращается в режим мягкого, пушистого, размытого образа. Чем дальше, тем сильнее Стрелок теряет контроль. Его сводит с ума то, насколько горячей ощущается ее кожа, то, какими сиплыми стали ее стоны от обезвоживания, то, насколько сильно он хочет полноценно ее попробовать. В какой-то момент зрение просто застилается пеленой туманной дымки: дышущей, беспорядочно движущейся и усеянной багровыми пятнами, точно он сам попал внутрь беспрестанно сокращающегося сосуда. Еще… еще… Этого мало. Почти в беспамятстве он наклоняется к ее плечу — покрытому испариной, посиневшему от количества засосов, пока ладонь сама собой берет хрупкую, чудесную шею в кольцо. Совсем немножко… посмотреть на ее внутренний мир. Разделить боль. На секундочку. Ее стоны срываются на хрипы, ногти, раньше бережно и игриво водившие по спине и боявшиеся навредить, теперь с настоящим остервенением врезаются в его предплечие. Вот так. Теперь ты делаешь так, как надо, красавица. Темп ускоряется, язык раз за разом проводит по плечу, собирая остатки чудного вкуса человеческой хрупкости. Он… не может больше терпеть. Один разочек. Маленький. Только попробовать… Вопреки желаниям, клыки входят глубоко, почти наполовину. Разрывают податливую кожу, разводят сочные ткани. Стрелок глубоко втягивает носом запах, впивается в ее ляжку пальцами так сильно, что они тонут до второй фаланги. Он совершенно не контролирует себя, просто абсолютно растворяется в блаженстве, которое они делят: боль, экстаз, хрипы и стоны, пот и кровь, разрядка прямо на кончиках пальцев. В живот врезается нога, затем вторая, грубо выдергивая его из-под толщи бессознательного. Девушка перед ним тяжело дышит, ее лицо, раньше носившее кокетливый, возбужденный розоватый оттенок, теперь залито паническим пунцовым и искупано в щедром потоке слез, струящихся по щекам. — Т-ты… Больной?! Какого дьявола ты творишь?! Только сейчас Стрелок осознает, что делал все это время: ее плечо разворошено до неузнаваемости, с него свисают мелкие клочки онемевшей кожи, щедро залитые смесью из алого и прозрачно-пенящегося. На ляжке красуются свежие следы от ногтей, похожие на царапины после драки с осатаневшей кошкой. Она хватается за шею, кашляет, отчаянно пытаясь перевести дыхание… О, б-боже… Нет… — Господи, прости, я- — Не приближайся ко мне, маньяк! — визжит девушка, стоит ему сделать шаг вперед. Пульс долбит по ушам, дыхание сбивается и жжется, норовясь разодрать гортань, пока он поспешно натягивает на себя одежду и выбегает из комнаты, прикрывая перемазанные красным, обильным грехом губы. — Эй, все нормально? — Картежник уже дежурит возле туалета, на лице отпечаталась смесь недоумения и необъяснимого страха. — Быстрее, пойдем отсюда, — не останавливаясь просит Стрелок.

…

В крупных осколках, усеявших пол, отражается чье-то лицо. Хотя нет, не чье-то… Это черные, страшные точки глаз, плотоядных и жадных до насилия. Его глаз. Это зубы — уже белые, забывшие о том, что произошло буквально часом ранее, но все такие же хищные и острые, готовые рвать невинное и беспомощное. Его зубы. Это белоснежные волосы с вкраплениями черного, это молочная кожа, это острые нос и подбородок… И все это несомненно принадлежит ему. Стрелок сидит на коленях, сжавшись в маленький, отчаянный комочек выжатых нейромедиаторов и мышц. По венам бегает густая, режущая вина, голову заполонили отвратительно-вульгарные, пошлые образы. Лица всех тех, кого он — не кто-то еще, а он сам — обрек на вечное забвение. Их голоса, их запахи, ощущения их тел… Рвотный ком поднимается из желудка — символ осознания, что наслаждался видом их раскуроченных конечностей и выпотрошенных животов. Это… не может так продолжаться. Он должен закончить все здесь и сейчас, пока не спалил дотла еще больше. Пистолет в руке кажется неподъемно тяжелым — совершенно не таким, каким был весь прошедший день. Пальцы держат его косо, неумело, будто в одну секунду он разучился с ним обращаться. Блядство… Это невыносимо. То, каким чудовищем он стал. Ладонь сжимает рукоять крепче, усилием поднимает к виску. Его трясет как от самой настоящей лихорадки. В осколках отражается лицо, искаженное животным страхом, лицо паникующей ведьмы, когда под ней выкладывают настил из сена. Скорбь, горечь, вина — грызут заживо, как стая термитов, обгладывают кости изнутри, топочут лапками по нервам, пускают мурашки по позвоночнику своими многочисленными лапками. Давай… Щелкает предохранитель, палец ложится на крючок. Такой немой, неотзывчивый, словно чужой — он отказывается сгибаться. Ну же… это быстро. Просто «чик» — и все! Собственное отражение смотрит обиженно и в то же время осуждающе. Трус — вспоминаются слова Обсидиан. Обсидиан… была права ведь. Она не просто хотела задеть, она не просто оскорбила от дурной бошки. Она говорила правду от и до: у него была золотая возможность положить Алмазу конец, спасти ее, спасти Пенаконию от его тирании. А он… ничего не сделал. Так почему же… ты ничего не сделал, Бутхилл? Бутхилл… Мертвый ковбой, павший в честном бою и похороненный все еще в сапогах. Или Стрелок — тот, кто нанес решающий удар, тот, кто засыпал этого ковбоя землей? Кто же он в итоге? Непреодолимо сильно хочется плакать. Он так и звучит: всхлипывает, давится своим языком и горлом, но не может заставить блядское тело выпустить накопившиеся эмоции. Жалость… он действительно не заслужил ее после того, какие выборы совершил. А выбор… он есть всегда. Он сделал выбор тогда, когда не подумал и побежал спасать Андре. Тогда, когда согласился на сделку с Каракалом, ставя на кон свою честь. Тогда, когда сидел перед Алмазом — обезоруженным, беззащитным. И вот его Стрелок не убил. Вместо этого он убил тех, кто не мог дать ему отпор. Так почему?.. Х-ха… Ха. Ха-ха! Горький, грудной смех льется из гортани. Дуло вздрагивает. Он сделал именно эти выборы как раз потому же, почему не может заставить себя сейчас всадить себе в череп пулю. Потому что ему весело с Картежником, потому что ему нравится бегать, потому что мир невероятно красив. Потому что…

…он хочет жить.

Блять, он действительно трус. Жалкий, отвратительный пиздабол. Лицемер, играющий в войнушку с самим собой. Человек, который не заслужил жизни, но при этом отчаянно держится за нее, впивается в зубами. Все эти вещи… он делал лишь ради себя. Потому что боялся за себя одного. Ничуть не лучше Эрена или Картежника, которым с самого детства пришлось ходить рука об руку с немыслимым, чтобы удержать свое место в мире. Дуло вздрагивает еще раз… и опускается. Смех переходит на истерический, звонкий, пружинящий от одной голой стены к другой. Руки впиваются в волосы, грудь нервно вздымается. Глаза вновь встречаются с собой же в осколке на полу. Каракал… Зараза гнойная, Каракал был прав, боже! Вопрос ведь не в том, убивал ли ты! Вопрос в том, готов ли ты на этот шаг, решился ли, отринул ли человеческое. Способен ли ты сделать шаг через черту дозволенного. И Стрелок… был готов еще тогда, в камере. Когда думал, что охраняет мир, когда считал, что имеет право судить других, когда мнил себя выше них. А теперь… судит самого себя. И этот суд честно будет провести так же строго, как он делал с остальными. Если… если он готов убить во имя собственной жизни… То, чтобы жить, ему придется избавиться от Стрелка. Потому что таким людям — лицемерным судьям, людям с живыми взглядами и праведными убеждениями — места на стороне мертвых нет. Если он хочет продолжить существовать… ему придется закопать своего ковбоя, пока он еще теплый, пока сапоги все еще на его ногах.

Все-таки это не война с собой, если на ней никто не погиб.

…

— Каракал… — зовет он слабо, пока стучит в закрытую дверь. Затем немного громче, — Каракал, пожалуйста… Комплекс уже давно погрузился в сон. Только Бутхилл стоит среди опустевшего коридора, укрытый заботливым одеялом полутьмы. Слышутся шаги, отворяется дверь. Каракал смотрит на него сверху-вниз — наполовину заспанный и раздраженный — наполовину взволнованный. — Бутхилл? Ты ж сказал, что будешь сегодня у себя ночевать. — Я ошибся, — тихо отвечает Бутхилл, — Можно мне зайти? Каракал пожимает плечами, запускает его в свою комнату. Он делает свет поярче, проходит к своей кровати, пристраиваясь на краю. Да… Эта поза как раз подходит. Бутхилл громко сглатывает, на негнущихся ногах подходит ближе. Сердце гулко отдается в ушах, губы сохнут. То… чего он заслуживает. Только так. Никак иначе. Это тело больше не знает нежности и ласки. Он встает на колени, чем заставляет старшего удивленно ахнуть. Заискивающе поднимает на него полные пепельной мольбы глаза. — Я… я придурок. Я придурок и трус, — говорит он сипло, почти шепча, — Прошу… накажи меня за это. Кофейные глаза расширяются в абсолютном неверии, но губы растягиваются в довольной улыбке. «Я так и думал» — говорят они безмолвно, и Бутхилл не смеет поспорить. Каракал… был прав во всем. Его рука ложится на челюсть, игриво гладит щеку. — Наказать? — издевательски переспрашивает он. — Да. Умоляю… — Бутхилл льнет к его ладони — жалко, униженно. Так, как того заслуживает. За очередным смешком следует мимолетная пауза. А затем пощечина — крепкая, звонкая. От нее идут трещины по позвоночнику и крошатся остатки сознания, напалмовыми хлопьями развееваясь над руинами прошлой личности. И это… чистейший экстаз. — Еще… — просят пылающие в агонии тонкие губы. Благо, больше умолять не приходится. Каракал сам хватает его за челку, кидает на пол. За очередной пощечиной приходит крепкий удар под ребра, затылком в кафель, по ляжкам… И Бутхилл не может прекратить смеяться. От того, насколько абсурдно хорошо он чувствует себя сейчас. Насколько прекрасно отключается его способность мыслить, когда его душат, в очередной раз покрывая горло синяками и шишками изнутри. Насколько ярким получается оргазм, заплывший от огненного онемения во всем теле, когда прямо перед ним дергают за ошейник. Насколько правильным ощущается все то, что происходит. Вина опаляет его изнутри, как роскошную фарфоровую вазу языками пламени, превращая во что-то совершенно новое, по-своему великолепное. Это… его жизнь теперь. Та, которую он выбрал. И он практически не жалеет.

…

Под потолком мягко горит светодиодная лампа. Ее достаточно ровно для того, чтобы видеть очертания друг друга — не больше. По воздуху ползут изящные струйки тонкого дыма — то выходят изо рта Каракала, то с его коленей, где лежит Бутхилл — абсолютно разбитый и сломанный, собранное по кусочкам изделие из тонкого фарфора. Старший перебирает его волосы, тихо смеется сам себе под нос, когда подчиненный меняет позу или поскуливает. — Мне кажется, я ошибся, — удовлетворенно тянет Каракал. — М? — Бутхилл вскидывает лицо, — В чем? — его голос совсем потухший, но на губах играет блаженная улыбка умалишенного. — Я думал, что ты просто талантливый убийца. А оказалось… что ты самый отбитый на голову ублюдок, которого я когда-либо встречал. Бутхилл мягко фыркает. — Спасибо, наверное. — Всегда пожалуйста. От табака приятно расслабляет измученное тело, сознание кажется небывало невесомым и воздушным. В этот раз Бутхилл задерживает дым в легких на подольше, наслаждаясь ощущениями. Ебучий Эрен… Не соврал в итоге. Сходить, что ли, проведать его как-нибудь? — Так, ну… — Каракал тушит окурок об пепельницу, легонько расталкивает подчиненного, — Спать пора. Завтра дела есть. — Подожди, — Бутхилл вскидывает руку, задерживая его, — Можно последнюю? Старший устало рычит, но не отказывает. Он наспех крутит сигарету, которую сам поджигает и помещает между губ Бутхилла, при этом коснувшись их пальцами. Затяг… и блаженство. — А что это за сигареты? — Табак. Крутить самостоятельно надо, — поправляет Каракал, — Эшворд называется. Тебе нравится? — Очень, — блаженно выдыхает Бутхилл вместе с клубами вязкого дыма. — Понял. Закажу тебе, чтобы отпраздновать… Что бы то ни было у тебя сегодня. Бутхилл усмехается и кивает. Да… Пожалуй, это подходящий способ.

…

Следующее утро начинается ровно так же, как и все остальные: линейка, бьющий с потолка белый свет, сухие распоряжения на день. Рядочек черных галстуков, белых гладких рубашек и выпрямленных по струнке спин… И в этот раз, глядя на них, Бутхилл чувствует себя так, будто здесь ему и место.

___________________

— Вот такие вот дела-а… — тянет Бутхилл многозначительно. Он лежит, заткнув обе руки за голову и будто бы заинтересованно изучая потолок, покрытый ненавязчивами полосами солнечного света, выползшими из зазоров в шторах. Какавача лежит рядом в точно такой же позе — то ли бессознательно скопировал, то ли первый так лег — пес его разберет теперь. Голова трещит по швам от количества информации, усталое тело, изнывающее от недостатка сна, ситуацию только ухудшает. — Э… — коротко выплевывает он, собираясь с мыслями, — Бля, я не знаю, что сказать. Прости. — Можешь оленем назвать. Я так понимаю, ваши, Сигонийские, так частенько выражаются. Какавача мотает головой. — Может быть, те, кто в криминальных кругах вертится. Я это обзывательство впервые от тебя услышал. — Ну и ладно. Если вопросов нет, давай- — В смысле, «вопросов нет»?! Ты мне только что целый самосвал причин для размышления отгрузил! Бутхилл тепло смеется, кладет руку на его макушку. Только гладит немного не так, как делает обычно, а больше… как антистресс. Как гладят зверька, которого завели для эмоциональной поддержки. В принципе, Какавача не то чтобы сильно против. — Задавай тогда, — приглашает любовник. Его голос слабо вздрагивает. Так, хорошо… С чего бы начать? Как будто бы многие вещи уже довольно интуитивно понятны, но все-таки хочется получить им вербальное подтверждение. Он набирает полную грудь воздуха. — Получается… этот табак. Когда-нибудь курил что-то, кроме него? — Пробовал, — уклончиво отвечает Бутхилл, — Только мне не понравилось. Каракал, тот еще ублюдок, но вкус у него хороший. Бесит меня этим. — Да-а… Чувак буквально абьюзер по учебнику, — задумчиво гудит Какавача. Бутхилл не отвечает. Вместо этого его хватка на волосах становится немного тверже, напряженнее, в ожидании следующего вопроса. Однако вместо него приходит признание: — Ам, — Какавача цокает языком, поворачивается, чтобы ткнуться в плечо мужчины носом. Потому что заранее чувствует себя виноватым за то, что скажет следующим, — я, э… Возможно, я тебе немно-ожко, самую капельку, ну… подкинул клопа в малину. — Чего? Каким образом? — смеется Бутхилл. — Ну… Ко мне как-то Обсидиан подошла. Ты тогда на Лофу был. И она сказала, что «больше не будет тебя ждать»… Вот. Я не передал, потому что подумал, что это про ваши придурошные игрища и… — он растягивает губы, голос чуть пищит, — …са-амую капельку приревновал. Извини за это. — Оу… — Бутхилл несколько хмурится, переводит на него взгляд сначала укоризненный, а затем быстро возвращающийся обратно к привычной ласке, — Ну, справедливое предположение. В какой-то мере вина тут на мне — я ж тебе не рассказал нормально, почему мы встречаемся. — Погоди, так вы не ебетесь?! — Какавача подпрыгивает, заглядывает в его лицо, чтобы убедиться, что он точно не врет. До сих пор он был железобетонно уверен, что у них там… БДСМ подземелье для мазохистов. — Да не, ебались, почему, — ухмыляется Бутхилл, — Просто в основном мы встречались, потому что работали вместе над убийством Алмаза. А секс был так, приятным бонусом, если время оставалось. — Ну хоть здесь я не схожу с ума… — облегченно выдыхает Какавача, укладываясь обратно. Глаза уже начинают казаться начиненными иглами от того, насколько сильно хочется спать. — Ну, все? Успокоил я твое любопытство? — Только хуже сделал, — признается он, — Ты ж так и не рассказал про руку, про побег, про… ну… — Завтра. Все завтра, прелесть, — кряхтит партнер, насильно перетягивая его к себе на грудь для отдыха. — Да в смысле «завтра»?! Я и так этой истории с прошлого года жду! Бутхилл кивает на электронные часы на тумбочке, и это весьма убедительный аргумент. Спать осталось, дай бог, часа четыре. А ведь ему еще субботу отрабатывать за сегодняшний прогул… Ох, ради всего святого, что ж так сложно? — У тебя будет время все обмозговать, а у меня… Прийти в себя, — он ласково чешет за ушком партнера, несколько раз крепко целует в лоб, — Все равно я не успею остаток выложить за это время. — И то… — вздыхает Какавача поверженно. Пожалуй, это будет правильным решением… Да и чего ему сейчас события торопить? Все равно Бутхилл скажет, это уже неизбежно. И в этот раз вряд ли его для этого придется обхаживать букетами, конфетами и ресторанами. Как никак они теперь живут вместе — можно просто как-нибудь на кухне к стенке припереть и защекотать, пока все не выложит. Он укладывается щекой у ключицы любовника, немного ерзает, целует в шейку. И все-таки… ему еще есть что сказать. — Бутхилл, — зовет он твердо. — М? — Я тебя все еще не осуждаю. Ты помнишь, да? В ответ следует задушенный, облегченный полувсхлип-полувздох. — Спасибо. Мне очень нужно было это услышать.