Постоянный клиент

Какавача проснулся от хлопка входной двери. Негромкого, робкого даже, но все равно отчетливо различимого в тишине квартиры. Не привыкший к посторонним людям в своем личном пространстве, он даже опешил на мгновение: вскочил, принялся судорожно оглядываться по сторонам, пока мозг пытается оклематься от недостатка сна. Комната перед глазами совсем не такая, какой он ее помнит с ночи: весь сигаретный душок выветрился, кровать рядом совсем холодная. Даже вмятин на простынях не осталось. Словно этой ночи вовсе и не было. — О! Уже проснулся? — благо, этим мыслям почти мгновенно находится опровержение в лице Бутхилла, острая моська которого показывается из щели в приоткрывшейся двери, — Прекрасно! Поешь, пока все горячее. Кстати, надеюсь ты не против, что я взял ключ без спросу? Какавача мягко улыбается ему, промаргивая заспанные глаза. — Ты, если работать сегодня не будешь, можешь вообще сгонять сделать дубликат. — Работать-то не буду… — Бутхилл вздыхает, присаживается рядом с ним на кровать. В руках — запотевший пакет, из которого приятно тянет чем-то жареным. Очень подстать «курьеру» — тот тоже взмыленный, раскрасневшийся, с отчетливо видимой испариной на висках, — Но дел невпроворот все равно. Надо поехать посмотреть новую машину, кого-нибудь нанять для слежки за квартирой, поменять адрес для дропов… Пока он перечисляет все это, загибая пальцы, Какавача нетерпеливо разрывает пакет, откуда показываются немного небрежно запакованные контейнеры с едой. Для него, судя по всему, предназначен тот, что сверху, из которого смотрит стопочка румяных блинчиков с сиропом. Красота. — Дропов? — переспрашивает он, вгрызаясь в верхний. Им, вообще, пластиковые вилки с ножами положили, но Какавача не какой-то эстет — он дикий беспринципный зверь, который с детства жрал с ножа. Может, поэтому такой злыдней вырос. — Ну типа… доставки. С нелегальщиной всякой, — поясняет Бутхилл, пока ровно с такими же манерами пещерного человека вгрызается в бургер из соседнего контейнера, — Санечка, например, мне каждые две недели отправляет патроны. У меня на нее подписка, считай. — Ты ж не собираешься им мой адрес дать, да? — Пф! — Бутхилл закатывает глаза с почти оскорбленным видом, — Я, по-твоему, дилетант какой-то? Какавача только плечами пожимает. Ему-то откуда знать, как это все работает? Бутхилл фыркает. Что интересно, он убрал со своего бургера верхнюю булку — видимо, реально диету какую-то соблюдает. Интересно, как будет выглядеть их холодильник через пару недель? Сплошные протеиновые шейки и куриные грудки? — Их не на адрес доставляют, — продолжает разъяснение партнер, — Например, на той хате, мне обычно их скидывали в заваренный мусоропровод в соседнем доме или в неиспользуемый щиток внизу по улице. Кстати об этом, ты не знаешь, есть ли тут поблизости какое-нибудь такое местечко? Какавача на несколько секунд замирает, размышляя. Бутхилл пользуется этим моментом, чтобы наклониться и слизнуть с его пальца каплю сиропа с нахальной лыбой. — Наверное, в трубах можно попробовать прятать… Тут много тех, которые не используются. Но рядом с ними обычно торчки ошиваются. Еще-е… Возле той сушильни есть старый холодильник уличный. Его уже никто не использует, но место само по себе довольно людное. Во-от… А больше ничего и не скажу. Я закладками не балуюсь. Бутхилл ухмыляется. — И слава богу. Обойдемся пока одной зависимостью в коллекции. Какавача только громко хмыкает — то ли обиженно, то ли саркастично. Вообще, по факту все сказано, но как-то неприятно, когда вслух это произносят. Но ладно, что… Уж человек, который насухую спиртягу хлестал, вряд ли будет ему мозги полоскать по этому поводу. — В общем, я тебя понял. Схожу, посмотрю. Спасибо. — Угу, — мягко улыбнувшись ему в ответ, мычит Какавача. Чтобы немного отвлечься от мыслей, он запускает пальцы в тарелку к партнеру и выхватывает что-то круглое, покрытое немного размякшим слоем панировки. Может быть, картошка у них такая придурошная? Или Кальмар это какой-нибудь? Он бездумно раскусывает это «что-то» и тут же болезненно морщится. Фу, боже! Оно сочное, кислое и соленое настолько, что должно быть запрещено к употреблению вне новогодней недели. — Это что за хуйня? — скукурузив мину концентрированного отвращения, спрашивает он. Даже демонстративно высовывает язык, чтобы показать: такой мерзости в человеческом рту не место. — В смысле «что»? Огурцы это жареные, — Бутхилл сам заботливо забирает у него изо рта незваный овощ. — Это я уже понял! Как это вообще есть можно?! — С кайфом и похрюкивая, — ухмыляется Бутхилл, сверкая глазами, — Ты, бля, жопу ешь за обе щеки, а огурцы внезапно противно? — Еще скажи, что ты оливки любишь. — Люблю. И куриные хрящи еще. И кости тоже иногда ем, — перечисляет любовник, будто издеваясь. Пиздец… Реально же пиздец! Если Какавача еще был готов мириться с оливкоебом в доме — все-таки существует теория, что пары, где один обожает оливки, а другой ненавидит, самые крепкие — то откровение про хрящи и кости его совсем из равновесия вывело. Но и повеселило тоже, нужно признаться. — Я погорячился насчет дубликата. Съезжай сегодня же, — сдавленно смеется он. — Да ладно! Они полезнее твоих сраных чипсов! И хрустят лучше! Хихиканье переходит в шутливую борьбу, затем в игривые поцелуйчики. Бутхилл хватает его запястья лишь мизинцем и безымянным, тянет на себя, чмокает уголки губ, пока Какавача оставляет на тыльной стороне его ладони случайные сиропные отпечатки. Его заваливают в подушки, покрывают лицо настоящим каскадом из мягких поцелуев и трудноразличимых влюбленных шепотков в течение минуты, прежде чем отстраниться и заглянуть в глаза. И пусть Какавача чувствует себя до нельзя воздушным и обласканным, он не может не обратить внимания на усталые, темные круги под глазами партнера в этот момент. Он тихо вздыхает. — Ты совсем сегодня не спал, да ведь? Бутхилл только поджимает губы, изображая смирение. — Ни в одном глазу было. Часик полежал с тобой, а потом пошел круги по району наворачивать. Кстати, ты знал, что у тебя сауна в соседнем дворе? — Херасе, — удивленно крякает Какавача, — Я таких вывесок не видел. — Потому что это «сауна», — Бутхилл многозначительно поигрывает бровями, — Я узнал только потому, что внутрь зашел. — О как… — Какавача крякает. В принципе, ожидаемо… Пожалуй, хорошо, что он сам не горит таким исследовательским интересом, какой есть в его любовнике. По крайней мере пока у него нет собственного оружия, — Кукушонок… Ты в порядке? — он все-таки решается задать мучающий его вопрос после недолгой паузы. Видно, что Бутхилл отчаянно пытается отойти от этой темы — тут даже проницательности особой не надо, чтобы понять, что он беспокоится. Тот отводит глаза. — Нихера я не в порядке. Вроде бы, и выговориться хочется, а вроде бы так ебано после этого становится, — бурчит он в сторону. Его голова при этом немного свешивается, и теперь кончики челки назойливо щекочут Какаваче лоб. — Может, ты хочешь- — Не хочу, — будто прочитав его мысли, перебивает Бутхилл, — Ты имеешь право знать. А те, кого коснулась эта история, имеют право на то, чтобы их кто-то помнил. Не знаю, может быть, когда побегаю по делам сегодня, отвлекусь немного… — Ты кое-кого забыл, — ласковым полушепотом говорит Какавача, поворачивая его недоумевающее лицо на себя. — Кого? — Ты имеешь право больше не держать это в себе, — с этими словами он подтягивает белобрысую голову к себе ближе, чтобы потереться об чужой нос своим. Бутхилл в ответ будто бы обнадеженно выдыхает. — С-спасибо… Какавача одаривает его утешающей, искренней улыбкой. Хм… Сколько там времени у него осталось до работы? Ему бы тоже кое-куда пробежаться, если так подумать…

…

Рабочий день пролетел абсолютно незаметно. Просто прошмыгнул мимо, точно неуловимая тень в переулке. Бутхилл из переписки испарился, будто решил заигнорить после произошедшего, но этого следовало ожидать. С его-то многолетней историей замалчивания, это была более чем естественная реакция, да и в прошлый раз было ровно то же самое. Так что Какавача решил просто дать ему время и понадеяться, что в том вместе с воспоминаниями не растормошится какой-нибудь глубоко спящий ссыкун, который подначит любовника одним днем съебенить из страны и забыть обо всей этой ситуации. Зато было время на то, чтобы как следует отрефлексировать все сказанное без лишних фоновых раздражителей. Значит так… С причиной, по которой Бутхиллу не нравятся сравнения с собакой, разобрались. Как будто бы даже «хороший мальчик» стоит из лексикона исключить, а то мало ли… С мазохизмом тоже все более менее понятно — пусть Бутхилл сам по себе не слишком хорошо рационализировал это и выразил как просто внезапно возникшее желание, Какавача неплохо сам по себе неплохо собрал пазл — все эти его извинения, услужливость — пережиток гложащего чувства вины, которое он затолкал поглубже в себя. Вряд ли уже даже понимает, что ее чувствует, на самом деле. Хотя вот… Последнее время как будто бы эта эмоция встрепенулась. Какавача не совсем уверен, рад ли этому — в конце концов он сам до недавних пор вел с ним ожесточенную борьбу и на себе прочувствовал удары хлыста совести. И вроде бы здорово, что эта скорлупка человека вновь начала наполняться тем, что ее человеком делает, а вроде бы и не хочется видеть любовника таким — размазанным, униженным, увязающим в болоте самоненависти. Он встряхивает головой. Наверное, нужно просто позволить тому, что заготовила для них судьба, случиться. Бутхилл сказал, что не хочет, чтобы старая история как-то повлияла на их нынешнее счастье. Значит, не повлияет. Они со всем разберутся. Телефон тихонечко вибрирует под стойкой. Времени до конца смены осталось всего ничего, пора бы закрываться и выныривать из омута раздумий. Проморгавшись, он разблокирует экран. «Я в магазине. Тебе что-то нужно?» Щеки сами собой расплываются в облегченной улыбке. Первое сообщение за день. Таким теплом от него окатывает почему-то, даже словами передать сложно… Может быть он и предложил сожительство на импульсе, и рациональная часть него отчаянно возмущается этой идее, часть чувствующая испытывает от этой бытовой близости трепет. В какой-то мере повторить этот опыт будет полезно, скорее всего. Потому что сейчас от осознания того, что вновь будет, кому согреть постель, что его обнимут и приголубят после тяжелого дня, что предусмотрительно купят что-то вкусное, ему становится очень легко и ностальгично. Глаза сами собой мечутся к невзрачному пакету под стойкой. Он все-таки зашел в пару местечек перед сегодняшним. Это вполне в его силах — сделать так, чтобы видеть Бутхилла измученным не приходилось. Так, как он сделал той ночью, изменив их жизни. «клубничного молочка бы»

___________________

Прошло… А сколько? Бутхилл не считал. Он только-только со временем суток-то определился, куда ему до исчисления месяцев. Вроде бы, осень. Или лето просто такое холодное — пес его разберет. Либо зима теплая… Короче, не понятно нихера. Но его это и не волновало особо, если честно. Он жил себе жизнь сына офисного планктона и картофельной моли: особо не возникал, в глаза не бросался, вплелся в рутину, как в сыр косичку. Даром, что рутина была нетипичная: поехать кого-нибудь отпинать в подворотне, подкошмарить, тыкнув пушкой в ебыч, поприсутствовать на переговорах и тыры-пыры в жопе дыры — засасывало в круговорот это все равно конкретно. Если сначала миссии встряхивали и были чем-то свежим, то спустя пару десятков они не вызывали у Бутхилла уже абсолютно никаких эмоций. Так он и влачил свое существование последнее время. Подъем — линейка — завтрак — тренировки — обед — свободное время, которое он, впрочем, тоже тратил на тренировки — работа. А потом — отбой: либо с Картежником в крематории, либо под спрессовавшей его в маленький комочек гематом и вывихов рукой Каракала. Кстати об этом… Он уже и думать забыл о том, что когда-то от вида старшего хотелось рыгать в ладошку. И пусть он все не мог воспринимать Каракала, как любовника или хотя бы друга, инструментом для удовлетворения потребностей он был просто отличным. Рядом с ним можно было забыть о вездесущем чувстве самоненависти хотя бы до тех пор, пока не заживут травмы. Он бы и дальше продолжил просто жить в режиме перемотки, если бы не сегодняшнее внеплановое собрание. Алмаз вызвал их в срочном порядке, кого-то выдернул из столовой, кого-то — прямо с толчка. И лицо у него было при этом такое нервное, чуть ли не до скрипа зубами и отчаянного фиджетинга. Сейчас он ходит перед подчиненными взад-вперед, нервно топая лакированными ботинками. — Значит так! — он бьет каблуком об пол еще громче, — Сейчас все слушаем меня внимательно. Вни-ма-тель-ней-ше! Ситуация — пиздец. Какой-то из особо добропорядочных легавых что-то там напел Миговским. Я об этом сам только пару часов назад узнал, но времени особо на рассусоливания нет — мало ли, чего они там успеют накопать. Так что сегодня мы работаем в режиме горящих трусов: слышьте! — он щелкает пальцами, чтобы еще лучше обратить внимание капо на себя, — Вы сейчас пойдете и организуете своих шкетов, чтобы каждая пара тварей взяла на себя по горячей точке. Скажите им там, чтобы не отсвечивали, но бдили во все глаза, в том числе шоколадные. Сами там между собой распределите, кто кого и куда поставит — у меня времени нет. Дальше… Первая, киньте там жребий, не знаю, спичку потяните, кто поедет на сегодняшнюю сделку за город, а кто отправится дежурить в главный офис. Вторая — со мной в качестве охраны. Кроме Пиро. Ты извиняй уж, но с твоей харей у легавых только вопросов прибавится, — Пироман, заслышав это, фыркает. Бутхилл же не может не ухмыльнуться — его-то личиком, наоборот, завлекать можно, как песней сирены. А значит, сегодня будет чего-то более-менее интересное. Алмаз, впрочем, обе реакции пропускает мимо ушей, — Поэтому будешь на входе в комплекс дежурить. С этими, — он вновь кивает на капо, — Пойди, набери себе кого-нибудь пополезнее. Та-а-ак… — он растягивает слово, давая себе время на подумать, — В принципе, это все. Давайте, девочки, одеваемся поприличнее, хохолочки прилизываем и все по постам. Пятнадцать минут вам на все про все. Что ж. Это было… содержательно. Нет, правда содержательно. Бутхилл даже завелся немного: его сегодня впервые возьмут не мелочевкой заниматься и побелку со стен в подворотнях ковырять, а ушки греть на личном совещании Алмаза. Поэтому он даже припрыгивает на месте, разворачиваясь и готовясь последовать за Каракалом, когда Алмаз окликает его. — Э, стоять! А ты куда намылился? — Так это… — Бутхилл замирает, непонимающе хлопает ресничками, — Вы ж сказали, что мы у Вас в личной охране сегодня… Каракал останавливается вместе с ним. Кажется, он сам удивлен. — Ну уж нет! — Алмаз фыркает, скрещивает руки на груди, — Тебя, крысеныш, самого охранять надо, а у меня и без того люди кончились. Бутхилл только поджимает губки. Зараза… Вроде бы уже сколько времени вертится, лишь бы заслужить уважение, как обещал Каракал, а все равно как воду в ступе толчет. Он легонько тянет за свой ошейник, поправляя, будто узкий воротник футболки. — Но для тебя все равно работенка имеется, — продолжает Алмаз отвлеченно, — В «Кандалах» сегодня будешь, раз уж вся мелочь разъехалась. Каракал, отвези его, поясни, че почем, и пулей ко мне. Он уже готовится уйти, но Каракал останавливает его. — Погоди, серьезно? Ты его поставишь в «Кандалы»? — А что, есть возражения? — Ты издеваешься? — Каракал даже хмурится. Так странно, что он настолько яро отстаивает место Бутхилла почему-то… — Ты хочешь нашего лучшего бойца поставить тупой подпоркой под дверь? Блин… Бутхилл будто бы даже смущается. Лучшего бойца… Сука, приятно. Он редко бывает в чем-то лучшим — раньше к подобным комплиментам шла в дополнение тирада о том, что, да, хорошо стреляет. Да, отлично дерется. Да, внимательный, расторопный и ловкий. Но, сука, дурачок, каких поискать. А тут вот… место, где все его сильные стороны раскрываются сполна и ценятся по заслугам. И никаких тебе «но». Правда, Алмаза это все равно не переубеждает. Он громко вздыхает, закатив глаза настолько глубоко, что уже и радужки не видно. — Слушай, у меня нет сейчас времени на твои сентиментальности. Сказал поедет в «Кандалы», значит поедет в «Кандалы». Все, руки в ноги и работай. Бутхилл тихо вздыхает вслед поспешному стуку каблуков и застывшему вокруг силуэта закостенелым куском пластика пиджаку. Он поднимает на Каракала немного заплывший взгляд, нехотя признавая, что чувствует себя благодарным. — М… Спасибо, что попытался. Каракал фыркает, цокает языком. — Да меня просто бесит, что я с тобой уже сколько вожусь, палирую-палирую, столько времени и усилий вбухал, а ему все как об стену горох. Будто мое мнение вообще нихуя не значит. Бутхилл растягивает губы и пожимает плечами. Он уже давно привык быть заложником чужих планов. — Так а… «Кандалы» — это что? — Сейчас сам все увидишь.

…

В этот раз мешок с его головы сняли куда раньше, чем обычно. Не «на месте», а как только отъехали от комплекса. И ему совершенно не был знаком район, который они проезжали. Хотя это и районом назвать тяжело — пустошь, временами утыканная покосившимися горелыми руинами многоэтажек. Каракал пояснил, что тут во времена гражданской войны был «штаб» оппозиционеров. Потому и спалили дотла, собственно. Бутхиллу даже неловко стало, что настолько плохо историю собственной страны знает. В курсе только, что революционерами были представители притесняемых меньшинств, в основном Авгины. Бутхилл, кстати, этих «Авгинов» в глаза ни разу не видел, будто испарились они после произошедшего. Может, перебили их всех? Как знать. А «Кандалы» оказались баром. Вернее, борделем, замаскированным под бар. Нужно отметить, что локация у них была довольно приличная, по крайней мере по меркам Сигонии: улица не пустовала, тут и там виднелись вывески магазинов и клубов, притаившихся в подвалах пятиэтажек с до удивительного большим количеством освещенных окон. Разве что обрывалась эта улочка так же резко, как и начиналась: двести метров вниз или вверх — и снова разруха, мрак, пиздец. — В «Кандалах» обычно стоят пиздюки… — поясняет Каракал, пока они выбираются из машины. «Пиздюки», «мелочь», «шкеты» — так обращаются в подземной элите к тем, кто уже перешел на -2 этаж, но пока не дослужился до права вступить в одну из групп. Бутхилл об этом сам недавно узнал и, если честно, посмеялся. Тех же, кто на -1 работает, кличут просто «мясом». Подходящее название. — …потому что делать нехуй. Стену подпираешь, смотришь, кто заходит вниз и кто выходит. В основном твоя задача — следить, чтоб никого из девчонок не покоцали свыше нормы. А если покоцают — наказать. Можешь, конечно, для виду выдворять особо буйных и сверху, но это по настроению, — продолжает он. Звучит безучастно и как будто бы немного обиженно — вот уж не ожидал Бутхилл, что его настолько заденет эта ситуация, — В остальном бармен сама со всем разберется, — с этими словами он бережно подталкивает подчиненного вперед, приоткрыв дверь. Сам не заходит, лишь небрежно, просунув один только нос в щель, кричит, — Эй, Шивон! У тебя сегодня этот будет! Не кошмарь слишком сильно! — Угу! — отвечает немного гнусавый, низкий женский голос. Бутхилл оказывается в довольно тесном помещении, тонущем в мягком свете барных ламп. Несколько крутая лестница выступает его проводницей в зал, заставленный деревянными столиками, выполненными с нарочитой небрежностью. У дальней стены, спрятавшиеся за бархатными занавесками, вмонтированные в стену мягкие диванчики. И, разумеется, продолговатая барная стойка из темного дерева, за которой расположилась светловолосая женщина средних лет. Ее силуэт, потонувший в однотонности черных футболки и джинс, кажется немного неуместным на фоне пестрых рядов бутылок, выстроившихся за спиной. Будто плохо вырезанная с фотографии, она кажется чужой в окаймовке из подсветки и полупрозрачных цветных пятен. Дверь за спиной тихо хлопает. В баре воцаряется тишина. Бутхилл в какой-то мере надеется, что женщина сама с ним заговорит, но та не смотрит на него дольше минуты. Просто смеривает оценивающим взглядом, а затем вновь возвращается к шуршанию под стойкой. Он пожимает плечами. Видимо, когда Каракал сказал, что тут и правда делать нечего, он не лукавил. Пусть на двери и висит вывеска «открыто», зал абсолютно пустой. Забавно думать о том, что бизнес Алмаза настолько не преуспевает. Так он и стоит еще пару минут, опершись на стену у двери и существуя где-то между концептами мышления и бессознательного, когда из-за барной стойки раздается тихий, недовольный бухтеж. — Нет, ну посмотрите на него! Хоть бы поздоровался. Никаких манер не осталось! Бутхилл промаргивается. Это определенно адресовано ему, вернее… направлено на него. Только не понятно, должен был он это услышать или нет. — Э… — он запинается, сосребая по сусекам сознания полузабытое имя женщины, — Ше… врез? Та закатывает глаза, фыркая. — Почти. Шивон. Что с вами там делают в «Подземке», что вы два слога не можете запомнить? — Вообще, пиздят. По голове в том числе, — уклончиво отвечает Бутхилл с присущим ему последнее время загнанным безразличием. — Че, прям так? — она округляет глаза, вытягивает лицо, — Джорджо, видимо, о подобном решил умалчивать, чтоб меня сильно не пугать. Хотя я подозревала. — Джорджо? — Ну Джованни Джорджо! Но все зовут просто Джорджо. Брат мой. Бутхилл только головой качает, раскидывая пышную свежевымытую шевелюру по плечам авангардным воротником. Знакомо звучит, даже будто бы мелодию какую-то транслирует в воспоминания, но он не может понять, где слышал это имя, хоть убей. — Он на каком этаже работает? — На втором! Да ладно, неужели ты ни разу не слышал о нем?! Господи, какая же у него там кличка была он говорил… Кобра не кобра… Помню только, что со змеей связано. Плюющейся. Бутхилл пожимает плечами. Он, вообще, про животных много знает, но только про тех, с которыми лично дело имеет. А никаких «плюющихся» змей в Пенаконии не водится. Шивон машет на него рукой, лезет под стол, откуда выуживает несколько потрескавшийся телефон. — Ладно, хрен с тобой. Скинем необразованность на повреждения мозга. Щас я прогуглю, погоди… — она тыкает в экран несколько раз, морщит нос, раздражаясь — видимо, телефон плохо реагирует — а затем все же вздергивает голову вновь и разражается громким, — Во-о-от! Нашла! Тайпан его называют! Оу. О-оу… О-о-оу! Вот теперь-то он понимает. И не только то, кого она имела в виду и что значит кличка Тайпана, но еще и то, почему последний решил умолчать об ужасах своей работы. Вопрос лишь в том, хочет ли Бутхилл об этом рассказывать Шивон. Как будто бы нажаловаться вряд ли ему чем-то поможет, а может и подгадить: если Тайпан старается держать подробности в секрете, то вряд ли будет доволен, расскажи кто-то о них его сестре. Да и что почем зря расстраивать несчастную женщину? Не говоря уж о том, что стукачей в «Подземке» не жалуют. Поэтому он отвечает так же непринужденно и даже слегка улыбается. — А! Так бы сразу. У нас по именам никто никого не называет. И он бы тебе, скорее всего, профилактического чапалаха прописал, если бы узнал, что ты мне растрезвонила. — Пф-ф! Он-то, мне-то? Я его первая за уши оттаскаю! — она строит шутливо грозное лицо, вытягивает руку и сгибает ее, играя мышцами, которых, кстати, и в помине нет. Бутхилл даже тихонько смеется. Как будто бы это первый человек после Картежника, который может шутить не через призму бесконечного мамкоебства. Он подходит к стойке с небольшой опаской, кивает на один из высоких стульев. — А мне можно на них сидеть? — А че нет? — Шивон усмехается. В ее руках красиво переливается одним длинным, стройным бликом пузатенький бокал, который она религиозно натирает своей пушистой тряпочкой, — До первого клиента хоть на столе лежать можешь. А потом, — она кивает на стул в самом углу барной стойки, у вешалки, — Там можешь притулиться. Туда камера не достает, никто не поймет, даже если отлынивать будешь. Бутхилл мягко улыбается, почти против воли. Если честно, последнее время он делает это редко. В основном просто нервно ржет или садистично скалится — рецепторы покрылись толстым слоем неподатливой мозоли, лишь бы не чувствовать бесконечную безнадегу и уныние. Поэтому так ждет смен в крематории — для него они что мана небесная. Он сразу занимает местечко в самом дальнем углу, подпирает подбородок рукой. — И когда будут гости? — Обычно часам к семи тут уже не протолкнуться. Думаю, первые заявятся минут через пятнадцать, — под ее руками легонько звенят рюмки. У стойки ярко пахнет лимонной кислинкой — женщина нарезает дольки, чтобы сложить в контейнер, — Мы знакомиться будем или нет? — Так мы уже знакомы, Шеврез, — ухмыляется Бутхилл. — Пф! Свое имя, значит, умолчать решил? Или тебя и на работе кличут «этот»? — Извини, — он расслабленно выдыхает, — Бутхилл. — М! Мертвый ковбой! Красиво звучит, — хвалит Шивон. Теперь в ее руках бутылка рома, а Бутхилл не может не думать о том, с каким удовольствием он бы сейчас накидался. Может, попросить ее сделать что-нибудь? Но бармен опережает его мысли, — Ты что пить любишь, Бутхилл? — Мне разве можно? — Нет. Но ты помнишь, что я сказала: на этом месте тебя никто не увидит. Так что почему бы не накатить за знакомство? Бутхилл пробегает по содержимому бара глазами. Если честно, он довольно плохо разбирается в алкоголе: пьет обычно знакомые классические коктейли, которые видит в меню, либо чистое. Последнее уже вынужденно. — Ну… Мне Дайкири нравится, вроде как… — Да ладно, серьезно?! — она слегка прикрикивает даже, раздосадованно топает ногой, — Поинтереснее ничего не можешь придумать? Бутхилл съеживается. Весьма неожиданная реакция. Обычно бармены просто плечами пожимают и выполняют заказ с лицом «клиент всегда прав». — А что?.. — Ты у меня просишь такую скуку? — У тебя? — Хмпф! — она скрещивает руки на груди и показательно надувает щеки, уведя моську в сторону, — Я, между прочим, дважды призер Международного Чемпионата Барменов! Я тебе могу устроить такое шоу, что до конца жизни не забудешь! А ты — «Дайкири»… Бутхилл не до конце понимает, шутит она или взаправду обижается. Но он не гордый — если Шивон хочет понтонуться своими умениями, то почему нет? — Хорошо, — он примирительно вскидывает ладони, — Извини, я просто слабо разбираюсь в алкоголе. Давай лучше ты мне что-нибудь посоветуешь, раз ты профессионал. — Другое дело! — она приоткрывает один глаз, довольно ухмыляясь, а затем филигранно прокручивает в пальцах все ту же бутылку, — Тебе какие вкусы нравятся? — Все, — Бутхилл пожимает плечами ровно с такой же неуверенностью, с какой некоторое время назад отвечал Каракалу на подобный вопрос. Он и правда в еде не сильно избирательный: ест, что дают, и не возникает. Разумеется, у него есть фавориты, но он схавает все, что перед ним положат, до тех пор, пока оно съедобное. Или хотя бы номинально съедобное, как недавно выяснилось. — Н-да… Трудный клиент, — Шивон звучит так, будто его отчитывает, постукивает пальцем по горлышку бутылки в задумчивости, — Хорошо, давай так: крепкое или нет? — Крепкое, — не задумываясь отвечает он. Насрать на вкус вообще, главное — эффект. — Горький, сладкий или кислый? — Э… мне все равно, вот правда. Шивон закатывает глаза и неразборчиво бурчит какие-то ругательства. Почему-то за этим забавно наблюдать. — Если я тебя спрошу, какую базу ты хочешь, ты ведь тоже как следует не ответишь, да? Губы растягиваются в тонкой, длинной улыбке от уха до уха. Он кивает. Шивон машет на него рукой, едва не задевая лицо полотенцем, а затем отворачивается к стене за собой и наспех сгребает несколько бутылок с полок. Немного кривой шеренгой она строит их перед собой и принимается разливать по рюмкам, параллельно не прекращая недовольно вздыхать и бурчать себе под нос смазанные, излишне гиперболизированные оскорбления, будто комик в своем выступлении. Бутхилл смотрит за этим как завороженный — и это лишь отчасти потому что нажраться хочет — в основном его искренне восхищают и гипнотизируют ее движения: отточенные, острые, но в то же время с плавными, будто танцующими финтами пальцами. Рюмки так элегантно перекатываются между костяшками, будто перетекают от одной к другой — волшебный жидкий хрусталь, поглотивший отблески барных ламп. Бутхилл впервые пристально следит за работой бармена и, если честно, жалеет, что не делал этого раньше. Это и правда удивительное шоу. — Вот, — Шивон выставляет их одна за одной перед ним на стойку, — Сейчас я буду учить тебя правильно пробовать алкого-о-э! Э-э, куда! — один звук какофонично перетекает в другой, когда она буквально выхватывает рюмку из пальцев собеседника, который собирался бездумно опрокинуть содержимое, — Ты че, животное какое-то?! Бутхилл почти куксится от этой ремарки. Она задела прямо за живое — мало ему последних сравнений, так еще и сам себя бесконечно осуждает за эту тягу к алкоголю. Он повинуется, выпуская шот из пальцев. — Жесть, у тебя реально манеры, как у пещерного человека! — продолжает отчитывать Шивон, нахмурившись, — Я тебе их налила не для того, чтобы нажраться, а для того, чтобы научиться правильно пить. Закрой глаза, — когда Бутхилл исполняет ее требование, женщина сует рюмку ему под нос, задев при этом верхнюю губу холодным краем, — Нюхай! И Бутхилл нюхает. Слегка морщится, брови сводит к переносице, отчаянно пытаясь понять, что именно он должен вынести из этого запаха. Потому что сейчас это обычный спирт. Почти такой же, какой Исмаил ему давал в кабинете. — Чуешь? — судя по голосу, она ухмыляется. Бутхилл вздыхает. Может быть, это тот момент, когда он должен соврать, чтобы еще сильнее не измазать в грязи лицо, но как будто бы он подобным ничего не добьется. Поэтому он отвечает несколько подавленно, будто только что сам в себе разочаровался. — Ну… алкоголь. Женщина фыркает. — А теперь? — шот исчезает из-под носа, но только для того, чтобы смениться другим. Хм… нет, погодите. Что-то определенно поменялось. Вот это — точно спирт. Спиртяга. Забористая, мать ее, какую под забором с боярышником мешают. — Дай мне то понюхать. С очередным смешком бармен сует ему под нос предыдущую рюмку. И вот теперь Бутхилл вдыхает уже куда более вдумчиво, с чувством. Он даже слегка головой из стороны в сторону покачивает, смакуя аромат. Нет, тут все еще, конечно, преобладают заметные, терпкие алкогольные ноты, но под ними… притаилось что-то утонченное, душистое, пряное. Как будто бы травы, но не такие лекарственные, от которых вяжет рот, а горьковатые, благородные. Запах… выжженных солнцем полевых цветов. Сухой грязи, венами укрывшей проселочную дорогу, свежевыдубленной кожи, сладковатое ощущение тонкого колоска на языке. Он распахивает глаза, удивленный. — Охренеть! Это ж… Это ж моим домом пахнет! Шивон одаривает его широкой улыбкой — сиятельной, удовлетворенной. Она одобрительно кивает. — Значит, твой дом пахнет кожей, табаком и пряностями. — Почти так и есть, — отвечает он, потрясенный и завороженный, — А попробовать можно? — Вот теперь — можно. По языку растекается кусачая прохладная жидкость. Он отпил совсем немного, даже не полноценный глоток, чтобы уж точно ничего не мешало дегустированию. Точно кружевная скатерть, вкусовая палитра окутывает его восприятие: корень щиплют тонкие нотки горечи, на кончике поселилась мимолетная, игривая сладость. Это, на самом деле, удивительно: он никогда бы не подумал, что за всеподавляющей духотой спирта скрываются такие удивительные краски. — Ва-ау… Это, — он запинается, подбирая слова, — Неожиданно. — Еще бы! Теперь пробуй это, — она всовывает в его пальцы еще один шот. «Это» на вкус уже совсем не такое утонченное, как предыдущий напиток. Его не хочется смаковать, не хочется наслаждаться. Не хочется искать в нем глубину и смысл. Хочется лишь одного: сплюнуть, запить чем-нибудь приторным, содрать с языка воспоминания о том, что на нем только что было. В сравнении с предыдущим, этот напиток кажется абсолютно приземленным, куцым и даже варварским. — Фу. — Вот, вот, теперь ты понимаешь! — Шивон едва ли не в ладоши хлопает, явно довольная своим учеником, — Это водка. То был ром. На нем как раз твой Дайкири делается — так как он сам по себе сладкий, то хорошо сочетается со всякими десертно-пляжными вкусами. — А это что? — он тыкает в следующий по очереди шот, наполненный янтарной влагой. Бармен двигает напиток к нему со снисходительной улыбкой. — Виски. Очень противоречивый напиток, на самом деле: раньше был пойлом для быдла и простых работяг, которые не могли себе позволить заведения, в которых был хотя бы туалет. Теперь же, пусть он все еще не самый востребованный у высшего класса, с ним хотя бы считаются. С той же Шивой условной, — раскладывает она, пока гость пробует, — Но я его люблю от всей души. Он такой… — она крутит ладонью в воздухе, подбирая слова, — …такой свой в доску, можно сказать. Это тебе не водка — в одного пить не стыдно. И не коньяк — с традициями заморачиваться не обязательно. И не пиво — смаковать можно, но без излишнего энтузиазма. В общем, идеальный напиток среднего класса, который знает себе цену. Так красиво она говорит об этом, что Бутхилл аж вдохновляется. Эти лекции на ее губах — почти поэзия. И со вкусом они вяжутся тоже очень хорошо: он определенно проще, чем тот, что был у рома, но не лишен собственного шарма. Он похож на вспыльчивого заботливого дядюшку, который сначала по лбу даст за ошибки, а потом объяснит, как делать правильно, да так наглядно и дотошно, что в жизни больше не накосячишь. Вкус немного мерзкий, как вот… запах у клопов. Не отвратительно, но и стоять рядом тоже не хочется. Зато он прямолинейный, уверенный в себе и непростительно стойкий на губах. Бутхилл прикрывает глаза, наслаждаясь воспоминаниями и атмосферой. Шивон ласково касается его плеча, чтобы слегка встряхнуть. — Ну, как тебе? Скажи же так намного приятнее, чем бездумно их шмякать! — Ты мне прямо новый мир открыла, Шивон… — тянет Бутхилл разнеженно, — Серьезно. Спасибо. — Да не за что! — женщина машет рукой, — Это ведь моя работа, как художницы: учить людей смотреть на мир через призму искусства!

…

А делать в «Кандалах» и правда абсолютно нечего. Бутхилл бы даже заскучал, если бы не компания Шивон: та, пусть и проводила большую часть смены обслуживая гостей, ему тоже уделила немало внимания. Они закончили дегустацию чистых напитков. На коктейли не хватило времени, потому что начали подтягиваться гости, но Бутхилл не расстроился. Пусть его цель насинячиться в сопли не была выполнена, он извлек из этого опыта нечто куда более полезное для себя. Теперь вот он сидит, покачивая ногой и тихонько посвистывая в такт джазу, зорким глазом цепляется за всех, кто спускается в подвал. Их, нужно заметить, не так много: прошло уже больше половины ночи, но до сих пор он насчитал всего пятерых клиентов. Некоторые из них не возвращались потом в бар, что его поднапрягло, но Шивон быстро объяснила, что у бара есть «черный выход», ведущий в огороженную подворотню. Через нее заходят и выходят проститутки, а также могут вывести гостей, которые не желают лишний раз светить лицом. Также Шивон знакомила его с меню и с постоянными. Каждый раз, когда она пробивала «спешл», она рассказывала коллеге о том, кто его только что взял и что, собственно, под этим «спешлом» подразумевается. Как сейчас, например. Шивон накликала что-то на клавиатуре, а затем подсеменила к нему и наклонилась к уху. — Во, во! Видишь того, пузатого? — она тыкает пальцем в необъятную спину мужика, развалистым шагом направляющегося в подсобку, — Это Владимир Богомил. Гнида старая, терпеть его не могу. Распорядитель какого-то там оркестра, а оттого эго раздуто сильнее, чем живот. Тьфу! Короче, вот он берет обычно «Тарт с лососем». Помнишь, что это? Бутхилл немного мозгует, вскинув брови, а затем кивает с почти полным чувством уверенности. Кажется, «Тарт с лососем» — кодовое имя парнишки по имени Сугилит. Что интересно, помимо него в «Кандалах» всего один парень, но он даже близко не пользуется такой же популярностью. Шивон сказала, что это потому, что Сугилит позволяет делать с собой все, что пожелает клиент: от групповух до копро. Единственное что, проводит черту на действиях, которые могут нанести перманентные увечья. Соответственно, клиенты у него те еще отморозки, зато поднимает хорошенькие денежки. — Сугилит, вроде бы. — Молодец! Быстро схватываешь, — она небрежно треплет его по волосам. Бутхилл даже смущается от этого немного. Давненько в его сторону не совершали подобных жестов — исконно платонических, игривых, непринужденных. Как будто бы он вновь проводит время со своей старшей сестрой. — Ты просто прекрасно объясняешь, — хвалит он в ответ. Собеседница ухмыляется. В руках — два широких бокала, которые она наполняет ромом и имбирным пивом, затем украшает огурцом и ставит один из них перед коллегой. К этому моменту клиенты уже выпили, подуспокоились и подходят к стойке лишь изредка, так что у них есть время на беседу. — Тебе объяснять приятно, — она поднимает свой напиток и немного наклоняет вперед, приглашая, — За встречу? — За встречу, — Бутхилл принимает этот жест, легонько тюкает ее бокал своим, а затем пробует, — Х-хм… Интересный вкус. — Не нравится? — Шивон вскидывает бровь, тянет ухмылку одним уголком губы. — Нет, дело не в этом. Просто я раньше никогда не пробовал ничего подобного. — Потому что это мой фирменный рецепт! Не разболтай никому, — она в шутку грозит ему пальцем, — Я называю его «Будильник». Чтобы взбодриться в середине смены самое то. Бутхилл несколько раз кивает, состроив карикатурно умное лицо. Этот напиток и правда бодрит: сначала идет резкий, душистый имбирный вкус, пробивающий нос, затем лимонная кислинка, царапающая миниатюрными коготочками щеки. А потом все это смягчается огуречной прохладой, будто дуновением весеннего бриза. И все же это не как кофе. Кофе — это как внезапная зуботычина, которая тебя еще долго потом оставляет трястись и недоумевать, что ж такое произошло с организмом. А это скорее как… Он громко щелкает пальцами — от Картежника набрался, в рот ему ноги. А что? Прикольный жест! Привлекает внимание и самого отрезвляет немного. — Это как окунуться в ледяную прорубь после бани! — Да! Да, ты чувствуешь! — почти кричит Шивон, единожды хлопнув в ладоши, — Я точно так же себе это представляю! На самом деле, опьянения сейчас и в помине нет, но Бутхилл все равно ощущает себя немного подвыпившим. Потому что неуместные пятна красок, раньше окружавшие силуэт Шивон, теперь превратились в его глазах в чудесное витражное стекло — обворожительное, сказочное, броское и незабываемое. Ей очень подходит этот образ, на самом деле. Как у какой-то церковной статуи, разукрашенной лучиками солнца. Жаль, что сегодняшний его визит в «Кандалы», скорее всего, будет единственным. Собеседница же, будто подслушав его мысли который раз за ночь, многозначительно тянет: — А ты можешь попросить, чтобы тебя почаще сюда отправляли? — Боюсь, нет. Меня поставили только потому, что у них там форс-мажор какой-то, и все шкеты разъехались по горячим точкам. — Во-от как… Досадно, — она вздыхает, болтая в бокале чуть пенящиеся остатки жидкости, — Ты первый, с кем мне удалось поговорить из ваших. Остальные — адские душнилы. Бутхилл чуть было не подавился от этих откровений. Вот этого он уж никак не мог ожидать — с ней-то, да отказаться беседовать? Справедливости ради, он не знает, какие там ребята в «шкетах», но хотя бы один же должен был найтись, кто не распух от чувства собственной важности? — Не ожидал. — Да я тоже не ожидала! — Шивон фыркает, — Но вот видит бог, до тебя никто не отзывался на мои попытки поговорить. Я б даже подумала, что к вам только глухонемых нанимают, если б не Джорджо. Кстати о… Тайпане. Интересно, сколько именно он рассказал Шивон о внутреннем устройстве «подземки»? Червячок-интриган подтачивает сердечко совсем робко, сам уже не уверенный в том, хочет ли об этом спрашивать. Но Бутхилл попытается, чтобы хотя бы быть уверенным. — Слушай, Шивон… А ты давно работаешь на Алмаза? — спрашивает он непринужденно, пока собеседница расставляет по местам свежевымытые бокалы. — М? Давненько! Может быть, года четыре? Джорджо почти сразу меня сюда устроил, как сам на него начал работать, а что? — Просто интересно. А тебя, э… Не смущает то, что ты делаешь? — А что я делаю? Я просто бармен, — отзывается женщина безэмоционально. Бутхилл фыркает с некоторой иронией. — А то что делает Тайпан? — М-м… — она подносит палец к губам, размышляя, — Скорее нет, чем да. Раньше, когда только вступил в «Легион», я переживала за него. Он несколько месяцев не выходил на связь, я уж думала, что сожрали его живьем. А потом вернулся, и дома сразу стало спокойно, появились хорошие деньги… — Ты же знаешь, чем именно он занимается, да? — он приподнимает одну бровь. Нет, он не думает, что Шивон тупая. Скорее хочет знать, находится ли она в фазе активного отрицания. — «Чем именно» — нет. Он мне не рассказывает, бережет, видимо, — простодушно отвечает она, пожимая плечами, — Но, если твой вопрос в том, знаю ли я, что он делает вещи, за которые его бы приговорили к смертной казни — да. Я в курсе. — И что же, совсем тебя это не волнует? — Уже нет. Работа есть работа, каждый выживает так, как умеет. Бутхилл вздыхает, почти раздосадованно. Вроде бы он не первый раз встречается с такой логикой, но каждый раз видеть, как ею орудуют люди, которые ему нравятся… некомфортно. Да вот. Не больно, не обидно, а именно некомфортно, неприятненько. Как когда теряешь зевок. Или как найти разбитый в пачке любимых леденцов — ничего особенного, да и суть его не поменялась, но вот как-то гадостно становится. — А почему ты спрашиваешь? — Шивон вновь наклоняется к нему ближе, по-змеиному, проницательно сверкает глазами исподлобья. — Да… Просто, — икает тот. Шивон смеривает его проницательным взглядом, тихо причмокивает губами. — Не просто, Бутхилл. Мне кажется, я знаю, почему ты интересуешься. Ты сам об этом переживаешь, не так ли? Он не находит в себе сил как следует ответить. Люди любят говорить, что у него тупая бошка, но это не так. У него и бошки-то уже как таковой нет — вместо нее лишь поле битвы, где раньше шло ожесточенное сражение, а теперь дымится безэмоциональное пепелище. Не дождавшись от него реакции, женщина продолжает. — Я вот тебе как скажу: перестань мозги себе парить этой фигней. Нужно научиться разделять себя и свою работу. Думаешь, ты первый так себя чувствуешь? Пф-ф! Знаешь, кто я по образованию? — когда Бутхилл реагирует на этот вопрос покачиванием головы, она продолжает, — Адвокат я. И вот, понимаешь, я думала, что буду помогать хорошим людям избегать тюрьмы, решать споры… А в итоге в основном отмазывала отъявленных говнюков. Им объективно место было за решеткой, а мне приходилось делать вид, что я их поддерживаю и отстаивать права тех, кого искренне презираю. А вот тогда-то до меня и дошло: мир, Бутхилл, весь наш мир — ужасно несправедлив! Карикатурно несправедлив просто! Сатира — мертвый жанр, потому что ничего смешнее реальной жизни ты никогда не напишешь! — она вскидывает руки, будто бы взывая к каким-то высшим судьям в истеричном припадке, — И я тогда ушла с работы. Долго-долго думала о том, что ж я за гадина такая, раз помогала таким подонкам. Потом устроилась в бар, думая, что теперь-то я чиста в глазах своей совести, но вот те раз: теперь я спонсирую алкогольную зависимость некоторых людей. И я ничего с этим не могу поделать! Бутхилл с каждым словом съеживается все больше и больше. Это уже начинает напоминать тираду безумца, бьющегося в лихорадке, с его горящими глазами и брызжащей изо рта слюной. Как будто бы она рассказывает о довольно будничных концептах, которые известны каждому человеку чуть ли не с рождения, но выглядит при этом так, словно читает проповедь. — Ну… Я это знаю, вроде как… — мямлит он. — В том и дело! — Шивон негромко ударяет об стойку кулаком, — Я тоже знала! Но знать и принимать — это вещи непередаваемо разные. Я это к чему все говорю… — она подуспокаивается, приглаживает несколько вставшие дыбом волосы, — Чем быстрее примешь эту простую истину, тем проще будет твоя жизнь. Твоя работа не отражает то, какой ты человек. Работы плохой и хорошей не существует, ее таковой делает только наше к ней отношение. Он тяжело, протяжно выдыхает, переваривая сказанное. Пожалуй, в этом много смысла. Чересчур много: в его жизни уже предостаточно доказательств тому, что можно оставаться человеком несмотря на абсолютно дряную работу. Наверное, да. Так и есть. Как и они все, он просто… человек с очень пакостной работой. Только и всего. — Я подумаю над этим, — невнятно бубнит он, опуская глаза. — Подумай, — обнадеживающе кивает Шивон, а затем отворачивается к новопришедшему гостю, — Вот, у тебя время как раз появилось. Я пойду пока пробью человечка… «Человечком» оказывается невзрачный мужчина в черном худи, натянутым почти до подбородка. Он немного сутулый, дерганный, производит впечатление нарика в завязке. Под худи запрятано что-то широкое, плоское, по форме напоминающее художественный холст. Бутхилл не может не сощурить глаза в проявлении недоверия, когда провожает его взглядом в подсобку. Кажется, Шивон незнакомец тоже напряг, потому что возвращается она к нему с размазанным по всему лицу беспокойством. — Это кто? — осведомляется Бутхилл полушепотом. — Я не знаю, — так же задушенно отвечает бармен, хмуря брови, — Взял «Перо грифона», назвался Проповедником Матфеем. Сказал, что картину будет рисовать. У него была запись, но что-то не нравится мне его аура… — Мне тоже, — Бутхилл поднимается со своего места, поправляет пиджак. Кажется, придется пока что отложить самокопание, — Мне же разрешено спускаться? Коллега кивает. — Только в комнату к ним не заглядывай, жди, пока выйдет. Ты помнишь, что разрешено у Сапфир? — Помню.

…

Благо, это не имело значения. Он простоял весь час напротив двери к «Перу грифона», не услышал ни единого вскрика или всхлипа. По крайней мере, болезненных. А затем, когда гость вышел, осведомился у работницы, все ли в порядке, на что та заверила, что ничего страшного не произошло. Бутхилл с Шивон только плечами пожали: видимо, из-за внешнего вида мужчины, в них взыграла коллективная паранойя. Но да хер с ним, все-таки стремноватого вида ребята в их краях не редкость. Так что остаток смены они провели все так же непринужденно болтая, затем Бутхилл помог женщине прибрать заведение, и они вышли на воздух. — Тебе в какую сторону домой? — спрашивает Шивон. Сумерки окутали ее силуэт бархатным одеялом, светлые волосы колышатся, поцелованные губами прохладного ветерка. — Я… не уверен, — уклончиво отвечает Бутхилл, оглядываясь. И правда: ему ведь не сказали, что будет после смены. Наверное, его должен кто-то забрать, но пока улица абсолютно пуста. И что ему делать? Снимать трусы и бегать? — Это как? — смеется женщина. — Долго объяснять, — он отмахивается, устало вздыхая, — Давай, что ли, провожу тебя просто. — Ой, ну спасибо! — Шивон подхватывает его под локоть и тянет за собой вверх по улице, — Только ты учти: я на первом свидании ни сантиметра в жопу, понял? — Пф! Зато всю бутылку в рот. Сигония… Удивительное место, на самом деле. Вроде бы, все это время считал ее эдакой помойкой, сточной ямой для отбросов общества. Когда первый раз приехал, подумал, что ничего в жизни не видел уродливее этого пейзажа. А сейчас вот… идет и даже любуется. Есть что-то завораживающее в этих полупустых домах с треснувшими лобешниками, в машинах на сдувшихся шинах, косо-криво размазанном по земле, точно Нутелла по хлебу, асфальтом. В этой темени никто не увидит твоих грехов, в подворотнях не обратит внимание на твои слезы. Ошибки спрячутся от глаз всевышнего за сплетениями проводов, а горечь бытия можно будет разделить со всем вокруг, став единым целым и зная, что ты не один. Они идут, шаркая ботинками об неровности в тротуаре и тихо беседуя о самых разных вещах. Бутхилл искренне улыбается — так, как улыбаются ему. Преступный мир, действительно, вовсе не приговор, когда находишь вот таких вот людей. Хотелось бы встречаться с ней почаще. Внезапно он замирает. Ошейник давит своим весом, тяжело лежит на кадыке и тихонечко вибрирует, предупреждая. Нога так и замирает в воздухе, отказываясь делать следующий шаг. — Ты чего? — Шивон непонимающе моргает. — А тебе… — он нервно сглатывает, — …далеко до дома еще? — Нет, уже за углом. А что такое? — Тогда… — он выпутывается из ее хватки, встает по струнке, трепеща всем телом и надеясь, что это будет видно на радаре или чем там они пользуются, чтобы его контролировать, — Иди дальше без меня, ладно? Ничего же не случится с тобой? Женщина окидывает его непонимающим взглядом с головы до ног, задерживает глаза на шее и все-таки разводит руки, смиряясь. — Со мной-то ничего. Ощущение складывается, что это с тобой сейчас что-то случится. — Просто иди, — задушенно просит Бутхилл, напрягаясь всем телом. Шивон хочет еще что-то сказать, но сдается. — Ладно. Может, еще увидимся тогда. Не кашляй. Едва ее фигура растворяется в потемках, сзади слышится шуршание шин об асфальт. Ой-ей… Не нравится ему этот звук, ужасно не нравится. И не зря, потому что как только машина останавливается, Каракал выскакивает из нее, абсолютно перекошенный от ярости. Он вжимает подчиненного в стену прежде, чем тот успевает и слово в свое оправдание сказать. В живот упирается… что-то холодное и острое. Ох… — Ты, блять, вывести меня хочешь, или что? — ядовито шипит Каракал ему в ухо. Его толстые пальцы немного неуключе пробираются под ошейник, чтобы сомкнуться на шее — пока предупреждающе, не слишком сильно, — Какого дьявола ты съебался?! Совсем, что ли, котелок не варит? — Но ты же не сказал мне, что делать после см- — А тебе все разжевать надо, безмозглый дегенерат?! — теперь пальцы надавливают, постепенно ограничивая доступ к кислороду. Бутхилл не смеет даже брыкаться — нож настолько близко, что ему приходится втягивать живот, лишь бы не принять его брюхом, — Или я должен за тобой по всему городу кататься, искать, куда твои дурные ноги решили тебя завести?! — К-каракал, я… Пожалуйста, дай мне объяснить… — немеющими губами мямлит Бутхилл. Он прекрасно понимает, что именно так разозлило старшего: он наверняка думает, что Бутхилл попытался удрать. Но тогда он надеется, что Каракал также поймет: он не шел бы так медленно и открыто, если бы и правда хотел сбежать. Все-таки начальник в курсе того, насколько он быстро бегает. — Три слова. У тебя три слова, сын шлюхи. — Я… провожал ее до дома, — сквозь тяжелое дыхание, смятую грудную клетку ему все же удается выдавить из себя ответ, — Я не планировал никуда убегать. Клянусь. Каракал рычит, скрипит зубами. Его хватка слегка ослабляется, нож исчезает, и Бутхилл уже почти готов поверить в свою безопасность, когда на голову небрежно накидывают привычный ему пыльный мешок. — Это больше, чем три слова.

…

— Вот поэтому, мать твою, Алмаз и не доверяет тебе! Поэтому в хуй не ставит мое мнение! Потому что ты продолжаешь выкидывать абсолютно дебильную херню! Крики Каракала почти не слышны за толщей воды. Сегодня наказание он придумал довольно креативное, раньше таких не бывало. Едва они вернулись в комплекс, он кинул подчиненного на пол своей личной ванны, набрал ее и, цепко придерживая за шею, принялся окунать Бутхилла в воду. Сначала было не так плохо, пусть и холодно до чертиков, но чем дальше, тем больше Бутхилл возвращался к тому состоянию, в котором пребывал первые месяцы: загнанного, животного страха перед гнетущей смертью. Это не такая боль, к которой он привык. Не такая, которую может контролировать и знает, что не получит от нее увечий, о, нет… В этот раз по-настоящему ужасно. Легкие горят, наполненные водой. Настолько холодной, что начала обжигать, резать изнутри тысячей клинков. Голова ватная, тяжелая, мечущаяся между паническим бодрствованием в режиме «бей или беги» и обессиленной, измученной недостатком кислорода отключки. Мешают зубы, бесит язык, хочется собственными пальцами выдрать себе губы, потому что кажется, что они препятствуют дыханию. Но он даже руками шевельнуть не может, беспорядочно барахтаясь в каменной хватке старшего. Глаза уже почти не видят — наполовину оттого, что их застилает смесь слез и хлорированной воды, и наполовину оттого, что перед ними вытанцовывают свои зловещие пируэты красные мошки, предвещая скорую отключку. А хуже всего то, что чем больше он сопротивляется, кричит от ужаса и брыкается, тем больше воды попадает в систему. Говорят, вода есть жизнь, лекарство от всех болезней. Но, как Бутхилл уже знает, лекарство от яда отличается лишь дозировкой. Когда его, вздернув за шкирку, финально вытаскивают из ванны, он уже и трепыхаться как следует не может. Не остается сил на то, чтобы откашляться или даже моргать. Все существо просто висит на волоске, так же, как он висит в чужих руках сейчас. Благо, Каракал оказывается своего рода врачом. Удар в грудак коленом мгновенно вышибает из легких воду, пощечина по онемевшей щеке протрезвляет. Не до конца, но хотя бы достаточно, чтобы рефлекторно скрючиться и, заходясь смесью всхлипов и мокрого, харкающегося кашля, выплевать остатки жидкости из себя. — У тебя реально, блять, бошка не работает, — Каракал говорит уже тише, но все так же злобно, стоя над ним, — Сколько раз я должен преподать тебе один и тот же урок, чтобы ты его выучил?! Следующие несколько фраз гаснут и глохнут, пока Бутхилл панически трясет головой и хлопает себя по ушам, пытаясь выбить из них воду. — …за все в этом мире приходится платить, Бутхилл, за ошибки особенно, — чужой бас вновь возвращается, стоит струйке преодолеть хрящ и потечь по шее тошнотворно холодным слизнем, — Не деньгами — так натурой. Не натурой — так здоровьем. Здоровьем ты уже достаточно заплатил, теперь будешь работать своей костлявой жопой.

!

Прежде чем Бутхилл успевает осознать, его хватают за волосы и волокут в комнату, чтобы бросить у кровати. — Раздевайся, — сухо приказывает старший, пока отходит к стеллажам и принимается что-то выискивать в ящиках. Бутхилл лишь покорно вздыхает, безропотно принимается расстегивать вымокшую рубашку. Вот это уже не сильно отличается от того, что происходит обычно, и он как будто бы даже не против. Ему сейчас не помешает хороший оргазм, чтобы расслабиться и прийти в себя. К тому же, это поможет Каракалу успокоиться, и тогда они спокойно поговорят. Нужно просто перетерпеть то, что будет сейчас — а Бутхилл прекрасно умеет превращать наказания в удовольствия. Когда он стягивает с себя все и забирается на кровать, старший резко разворачивается. Лицо все такое же каменное, исполненное пренебрежения и леденящего душу раздражения. В живот сразмаху впечатывается что-то легкое, слегка булькнув в полете. — Готовься, — приказывает тот, пока рваными движениями расстегивает рубашку и послабляет галстук. Бутхилл опускает взгляд на свои руки, чтобы найти в них… бутылек смазки. А?.. — В-в смысле? — он единожды моргает, сконфуженный. До сих пор ниже пояса его ни разу не трогали — Каракал даже не дрочил ему во время сессий… как бы то ни называлось у них. Бутхилл всегда все делал сам, и его, на самом деле, вполне устраивал такой расклад. — В коромысле. Или ты насухую хочешь? — Нет, я просто… Мы раньше подобного не делали, я думал, что- — Как показывает опыт, думать у тебя получается плохо. Давай, у меня терпение не резиновое. Бутхилл громко сглатывает. Блять, это даже не анальная смазка… Но выбора ему особого не дают. Он ни на секунду не сомневается, что, если Каракал захочет, то вполне может отдолбить его и насильно. А он, сука, хочет… Так что приходится повиноваться. Он откидывается на спину, глубоко вдыхает. Между пальцами тянется тоненькая, блестящая нить смазки. То ли оттого, что давно ничего не было, то ли от напряжения, сфинктер еле-еле пропускает даже один палец. Бутхилл быстро нащупывает собственную простату, чтобы хоть немного скрасить для себя этот опыт. Туда-обратно, туда-обратно… Мало-помалу дрожащее тело успокаивается, отогреваясь после вынужденной ванны. Дыхание подсбивается, за закрытыми глазами становится спокойно и как будто бы даже приятно. Ладно, он вполне может себе представить, что тут что-то получится… — Реще давай. На сон меньше четырех часов осталось, — командует Каракал. Вот же… Зараза. Так неприятно, что смотрит не с лаской, не со страстью, с какой обычно за подобным наблюдают, а с чисто приземленным нетерпением и желанием удовлетворить себя. Хотя они в этом похожи, так что может ли Бутхилл полноценно его судить? Поэтому он, пусть и матерясь себе под нос, но протискивает мимо неподатливого колечка мышц еще один палец. Совсем немного больно, но ему должно хватить пары минут, чтобы это прошло, а потом- — Все? Закончил? Бутхилл раздраженно цокает языком, приоткрывает один глаз. — Чем чаще ты спрашиваешь, тем больше времени мне надо, — отвечает он твердо. Старается вложить в свои слова всю ту горькую обиду, что захватила сознание, — Я еще даже три не вставил. — Так, понятно. Тогда я сам, — едко выдыхает Каракал, прежде чем силой перевернуть подчиненного на живот и вздернуть задницу вверх, точно не с живым человеком планирует соитие, а с ебаной резиновой куклой. Бутхилл только и успевает, что удивленно пискнуть, — Принимаешь тупые решения ты быстро, зато здесь внезапно время понадобилось. Ничего, помогу. С этими словами он, даже не смазав лишний раз, силой вдалбливает пальцы внутрь. Из губ вырывается сдавленное шипение, которое тут же тонет в подушке. Сука, с тем, насколько толстые у него пальцы, даже двух сейчас было бы много. Это прямо больно. Бутхилл чувствует, как натягивается до предела чувствительная слизистая, как раз за разом бесцеремонно скребут внутри нестриженные ногти, как третьи фаланги тянут за собой чувствительную кожу от недостатка лубриканта. Нет смысла просить остановиться. Нет смысла плакать или кричать. Это произойдет так или иначе: если будет слишком сильно сопротивляться, его свяжут. Если даже тогда продолжит — огреют по голове. Короче, как ни крути, выходит так, что самый лучший вариант для него — это смириться и терпеть. И попытаться хотя бы немного насладиться процессом. Он протяжно выдыхает, расслабляясь. — Пожалуйста, смажь пальцы немного, — просит мягко, почти поскуливая на гласных. Если Каракал хочет видеть его таким — смятым, сожалеющим — то пусть будет так. Сверху хмыкают. Пальцы остаются внутри, ни на секунду не замедляясь. — Каракал, прошу, — он вскидывает руку, кладет ее на волосатое запястье мужчины, легонько надавливая, — Так будет проще нам обоим. — Член смажу. Мы все равно почти закончили, — безэмоционально отвечают из-за спины. — В смысле?! Даже близко не закончили! — почувствовав, как чужая рука отдаляется, Бутхилл отчаянно хватается за нее, стараясь удержать внутри. Нет, вот сейчас уже не смешно от слова совсем. Этот сраный маньяк на полном серьезе может превратить его внутренности в начинку для пирога, — Ты меня порвешь нахуй! — Завались. Если будешь сопротивляться, то я даже смазывать не буду. Чужие руки накрывают его собственные, грубо перекручивают, точно витую пару проводов между собой. Вязкий клочок лубриканта приземляется на анус, одновременно успокаивая живительным холодком и угрожая. Бутхилл предпринимает еще одну абсолютно безрезультатьную попытку выбраться, но на него давят так сильно, будто норовятся сломать позвоночник. Он сдается. Поворачивает голову, чтобы хотя бы немного смотреть невольному партнеру в глаза. — Пожалуйста. Пожалуйста… — вновь он возвращается к режиму мольбы, смотрит на своего мучителя снизу-вверх блестящими бусинками черных глазок и просит совсем загнанно, почти шепча. А Каракал… в ответ ухмыляется. Улыбка у него снисходительная — так смотрят не на тех, кого жалеют, а тех, кого считают жалкими. — Так ты мне нравишься куда больше, — покладисто мурчит его бас, пока рука забирается в белоснежные волосы. Всего секунду она треплет, даже не давая времени поверить, что все кончилось, потому что следующим движением хоронит чужое лицо в подушке. Бутхилл зажмуривает глаза. Все будет нормально, ничего страшного. Это все та же боль, просто немного в другом месте. Ничего непоправимого с ним не случится, это не смертельно. Нужно просто… поймать ритм. Расслабиться, попытаться превратить эту ситуацию во что-то приятное. Глубокий вдох — настолько, насколько позволяет подушка, по крайней мере — и выдох. Толстая головка нажимает на свинктер, протискивается внутрь медленно, но настойчиво. Это не сочувствующая медлительность, это медлительность вынужденная. Потому что тело снизу сопротивляется, отказывается, протестует, изо всех сил пытаясь вытолкнуть объект из себя. Но этот протест такой же незначительный, как попытки победить дракона зубочисткой. Он ничего не решает. Под напором чужих сильных бедер отверстие сдается, пропуская орган внутрь. — М-мф… Узкий такой… — удовлетворенно тянет Каракал. Бутхилл только сильнее стискивает зубы и зарывается в подушку лицом. Да, блять, узкий… Настолько, что чувствует каждую складочку и бугорок собственной слизистой. То, как они расправляются и неподатливо тянутся, нехотя соглашаясь на проникновение. А потом… Темп резко меняется. Каракал входит в него до корня, без предупреждений. Складочки, точно непрочная бумажная салфетка, не выдерживают, мгновенно отзываясь пронзительной болью. Пищащий вскрик теряется в ткани, хватка на запястьях усиливается. Каракал движется быстро, сильно, с каждым разом хлопки их кожи друг об друга становится громче, по звучанию начинают напоминать отдаленные удары плетью. Бутхилл сопротивляется уже не по своей воле, а чисто инстинктивно — хочет хотя бы немного сменить позицию, чтобы облегчить свои страдания. Старший же отзывается на это тихим смехом, почти невинным, будто не разрывает его сейчас на части, а просто щекочет. — Знаешь, что Алмаз сказал мне сегодня? — его дыхание даже не сбитое, лишь немного сдавленное, сдерживаемое стиснутыми челюстями, — Сказал, что я совсем ебанулся на старости лет. Что мне нельзя доверять. Я, блять, проработал на него всю свою жизнь! И мне нельзя доверять! Бха-ха! Двадцать! Ебаных! Лет! С каждым словом он вбивается внутрь все безжалостнее, будто надеется сделать из подчиненного отбивную. Тот съеживается, насколько это возможно, пытается свернуться комочком. Из губ вырываются жалобные всхлипы, так гармонично сплавляющиеся с витающим в воздухе запахом металла. — А все почему?! Потому что я раз за разом тебя жалею! А ты, кусок неблагодарного дерьма, все никак понять не можешь: без меня ты здесь пустое место! Я о тебе забочусь, я тебя учу, я тебя защищаю! И кому ты больше всего гадишь в тапки?! Мне! А ведь… и правда. Кто кормил его, когда Бутхилл и ложки взять в рот не мог? Кто спас от гиен, дал тепло и заботу? Кто убедил Алмаза, что Бутхилл не бесполезен, что может работать, что ему можно довериться? Кто раз за разом пытается отстоять его право на повышение? Все это… заслуги Каракала. А Бутхилл действительно ужасно неблагодарный, капризный шматок блевоты, который этим пренебрегает. Без Каракала он бы откинулся в первый месяц, а сейчас посмотрите на него: здоровый, лощеный, периодически может гулять и даже уборку теперь не на него вешают. И все это благодаря Каракалу. Когда так об этом думаешь, как будто бы даже боль притупляется. Кровь смягчает проникновение, ткани постепенно немеют. В какой-то мере становится даже приятно. Все, что он вытерпел за последнее время — никакое не издевательство, а просто справедливое наказание за его ошибки. Как и всегда. Пожалуй, Шивон не до конца понимает, о чем говорит: мир куда более справедлив, чем она думает. Подобные речи — лишь оправдания для людей, которые слишком слабы, чтобы принять тот факт, что где-то ошиблись, и теперь за это расплачиваются. Бутхилл же… Бутхилл принимает. Его попытки сопротивляться к этому моменту совершенно исчерпали себя, писк и шипение все больше начинают походить на сдавленные стоны удовольствия. Он сам вскидывает бедра, чтобы член старшего проходил по простате, и даже слегка подрагивает, наполненный сладостной негой, когда это происходит. — Больной уебок, — голос Каракала больше не кажется злым. Это прогорклый гречишный мед, обволакивающий своим плотным, вязким телом и почти ласкающий утробными вибрацими, — Тебе это нравится, не так ли? — Мгм… — этот ответ даже ему самому как следует не слышен. Каракал усмехается. Его растопыренная ладонь ложится на голову, сжимает волосы в плотный пучок, чтобы вздернуть на себя, привести в вертикальную позицию. Прохладный воздух обдает перемазанное слюной лицо, трепещущие ресницы спасают зрачки от безжалостной атаки замерцавшего перед ними света. — Я не услышал. — Да. Да, мне нравится, — полушепчет Бутхилл дрожащими губами. Он выгибает спину, подаваясь сильнее в чужую хватку и почти наваливаясь на мужчину сзади плечами. — Все еще не услышал! — с неким подобием смешка Каракал выбивает из него остатки сознания, толкнувшись внутрь настолько сильно, что, кажется, кишечник вот-вот пойдет лоскутами. — Да! Да, пожалуйста, мне так хорошо! Пожалуйста, еще! — голос входит в гортань сиплыми всхлипами, выходит из нее уже переливистым, облегченным смехом. Сзади раздается один короткий, рычащий стон. Возможно, это был вздох. Возможно, в нем была нотка осуждения — Бутхилл не понимает. Внешних раздражителей сейчас не существует, есть лишь он, его затопленное окситоцином тело, и такой желанный оргазм на расстоянии вытянутой руки, к которому он вот-вот прикоснется. На плече смыкаются чужие зубы, грубо кусают, будто животное в процессе спаривания. Пожалуйста… чуть-чуть, совсем немножко…

!

— Все, мы закончили. С этими словами его небрежно выкидывают на простыни, вдогонку наградив смачным плевком. Бутхилл с трудом промаргивается. Свет бьет в глаза, все тело ноет, дыхание все еще сбитое. С каждой секундой экстаз спадает, будто спускается по лестнице вниз — ступенька за ступенькой. Он обиженно скулит, ерзая. — А как же я? Старший презрительно фыркает, еще раз обводя его разнеженное, обмякшее тело глазами. — Не заслужил сегодня. Бутхилл обиженно сопит, постанывает, все еще извиваясь в простынях. Он проводит рукой по своему рельефному животу, задерживает пальцы у паха, с мольбой заглядывая Каракалу в лицо. Подушечки проходятся по собственной длине, щекоча у головки. Может быть, это выглядит соблазнительно. Может быть, жалко. А может быть, в данной ситуации эти слова синонимичны. — Пожалуйста… Мне совсем немножко, правда. Однако старшему абсолютно наплевать. Он лишь цокает языком и отворачивается, чтобы скрутить себе сигарету. — Пиздуй в душ, пока не замарал тут все.

…

И все-таки немного простыни они запачкали. Всего парой капель крови, но крупных, проступающих на светлом постельном белье так же явно, как рябина в снегу, напоминая о том, что случилось полчаса ранее. Но это действительно было незначительно по сравнению с тем, сколько крови вылилось из него в процессе мытья. Мутным, бензиновым пятном она все струилась по ляжкам, оседала на дне ванны, окрашивая окружение грейпфрутной горчинкой неудовлетворения. Когда он вышел, Каракал все еще сидел на краю кровати, нервно постукивая голой пяткой об пол. В зубах — полустлевшая сигарета, хер знает уже какая за эту ночь. Взгляд у него взволнованный, потерянный. Наверное, впервые Бутхилл видит его таким несобранным. Он присаживается рядом со старшим, поджав под себя колени, и тыкается носом в его плечо, точно выпрашивающая внимания собака. — Каракал… Тот не отвечает. Даже не смотрит на подчиненного. И сигарету не предлагает, что, как будто бы, в этой ситуации самое обидное — обычно всегда делится. Поэтому Бутхилл вдыхает погромче и пробует еще раз, параллельно бережно оглаживая запястье мужчины кончиками пальцев. — Прости. Я должен был оставаться в «Кандалах» и просто ждать тебя. Мне жаль. — Угу, — следует безэмоциональный ответ. — Я правда никуда не планировал убегать… — продолжает увещевать Бутхилл мягко, — Я просто вышел, понял, что не знаю, куда мне идти и что делать. Шивон сказала, что живет недалеко, и я решил проводить ее до дома. Я даже внутрь не собирался заходить, клянусь. Ты видел, мы шли медленно, не прячась. — Угу. Снова холод, снова безразличие. Это ощущается как будто бы даже хуже гнева: если раньше Бутхилл хотя бы понимал, что происходит, то теперь он абсолютно потерян, не в силах считать чужие эмоции. Просто одно безграничное мертвое море, в котором даже и потонуть толком не получается. Он прижимается чужому плечу лбом, приобнимает за руку. Они не любовники. Не друзья даже. Но терять это покровительственное тепло, защиту вопреки чужому клыкастому недоверию, не хочется. — Каракал, пожалуйста… — он вновь трогает мужчину, в этот раз немного настойчивее. Хочет еще что-то сказать, но его перебивают. — Это все не важно, Бутхилл, — отвечает старший хрипло, безучастно, — Когда Алмаз увидит записи о твоем передвижении сегодня, он не будет разбираться, куда и почему ты пошел. Достанется и тебе, и мне, потому что я ответственен за тебя. И знаешь, отчего мне обиднее всего? — он разворачивается, смыкает ладони вокруг лица подчиненного, сминая щеки, — Оттого, что я знаю, какой у тебя потенциал. Изо всех стараюсь раскрыть его, сделать так, чтобы его заметили и другие. А ты будто бы не хочешь этого. Изо всех сил пытаешься сделать все наперекор. И от этого плохо всем. Бутхилл уводит глаза. Это ведь правда — все, до мельчайшей крохи. И если раньше он и правда хотел подгадить, насолить, напихать иголок между шестеренками механизма «Легиона», то теперь он и сам вместе с ними вращается. И если сломаются они, то сломается и он. — Прости… — Да что мне твое «прости»! — Каракал всплескивает руками, — Завтра Алмаз будет лютовать. Мы ничего не добились сегодня, стукач уже находится под стражей! Время идет на часы, и если мы срочно что-нибудь не придумаем, то пойдем ко дну все вместе! Это заставляет Бутхилла съежиться еще сильнее. Что эта ситуация значит… для него? Каракал машет на него рукой, быстро встает, чтобы выключить свет и так же быстро вернуться. Он плюхается на кровать навзничь, натягивает одеяло чуть ли не на все свое лицо. Когда Бутхилл подбивается к нему сбоку, он не обнимает, как обычно, просто позволяет взять немного одеяла себе. Уже через десять минут он засыпает. Об этом свидетельствует громогласный храп, жужжанием назойливой цикады облюбовавший ухо. А Бутхилл… никак не может заснуть. Лежит себе, греясь об крепкую руку, прерывисто дышит в плечо. Что же это значит для него? Возможно, если на них устроят облаву, его вытащат. Это было бы идеальным развитием событий, только вот… есть «но». Не одно. Два жирнющих, здоровенных «но», бельмом маячащих перед глазами, точно фары на дальнем в стекле заднего вида. Первое: скорее всего, он не доживет. Учитывая его проступок и наложившийся контекст, велика вероятность, что Алмаз пришьет его завтра же, не дожидаясь отговорок. И… второе. То «но», которое он изо всех сил старается закидать сырой земелькой и примять, чтобы не было видно. Однако правда в том, что на подкорке он прекрасно знает: он не вернется в мир «живых» героем. Или хотя бы жертвой. Нет, ох… нет. Его будут судить. Ему припомнят все, что сделал: от дизертирства и превышения должностных полномочий до всех тех убийств, в которых он поучаствовал уже будучи в «подземке». Даже если он умолчит, его сдадут другие. Так и так, он окажется за решеткой. Дорога в жизнь в привычном ее понимании для него закрыта. Дорога же в свободу… лежит через тернии покорности и лизания чужих туфлей. Но хотя бы она есть. Так он и провалялся до подъема. Вернее, почти до подъема. Скрипел шурупами в голове, причесывал шерстки версий, шарился по тайничкам забытых деталей. Должен же быть какой-то выход. И если не он — Миговская шавка, легавая крыса — то кто может их предоставить? И вот, часа через два отчаянного шевеления извилинами, он подскакивает на своем месте, озаренный. Толкает Каракала в плечо. А когда это не дает результатов, принимается качать его из стороны в сторону, с обезумевшей улыбкой выкрикивая его имя. — Каракал! Каракал, вставай! Это важно! Каракал! — Блять, я тебе сейчас сломаю руки. Отъебись, — огрызается мужчина, переворачиваясь на другой бок. — Каракал, я серьезно! Мне кажется, я нашел выход! И вот тут ему удается привлечь внимание. Старший резко оборачивается на него, садится резко, солдатиком. — В общем, Алмаз сказал, что до него дошли вести где-то сегодня днем, так?! — Ну, — полусонно отзывается Каракал. После сна его голос басит даже больше обычного, становится почти нечеловечески низким, больше похожий на корабельный гудок. — Так вот, скорее всего, сейчас он находится лишь на этапе подтверждения СВинюшки- — Подтверждения чего? — Бл… Соглашение о признании вины мы так обзывали в участке. Не важно. В общем, даже в срочном порядке, им понадобится еще около суток на то, чтобы его подписать. Миговские помешаны на бюрократии, они редко когда отступают от протоколов. Соответственно сейчас они суетятся, пытаясь согласовать его с Верховным прокурором, — Бутхилл тараторит, отчаянно размахивая руками, точно уличный зазывала, — А Верховный прокурор какие дела в первую очередь обрабатывает? — Ну… Из главного участка, — мямлит Каракал, немного опешивший от такого энтузиазма. — Бинго, детка! — Бутхилл звучно щелкает пальцами, — И вот я тут пыль из черепушки помел, да и вспомнил, что у них в Главном есть один чувак: Ник Аурэль — хотя может быть не Ник, я плохо помню имя — не важно! Фамилия точная: Аурэль. В общем, о нем ходили слухи, что он та еще крыса и взяточник. Говорили, что ему вообще до пизды с кем работать и что делать, лишь бы достаточно толстую пачечку на лапу накинули. Понимаешь? Понимаешь?! Он прихлопывает в ладоши, затем кладет их на плечи собеседника и заглядывает в глаза, насколько это позволяет полумрак комнаты. Каракал в лице не меняется, когда слышит эти новости. Он все так же медленно моргает, размышляя, а затем резко вскакивает со своего места, принимаясь лихорадочно выискивать форму. Бутхилл следит за этим с горящими глазами и лыбой во все лицо, взбудораженно крутит пальцы на своих руках. — Господи, если инфа окажется достоверной… Ты, считай, нас всех спас, — дрожащим голосом шепчет Каракал.

…

Весь оставшийся день Бутхилл ходил, как нашпигованный иглами. Будто у него разом затекли все конечности. От волнения сушило в горле и лопались капилляры в носу, а хуже всего было то, что окружение не давало ни малейшего намека на происходящее. На построении Алмаз даже не смотрел на него, Каракал испарился еще задолго до. И вот ходи гадай: обрек он только что их всех на безрадостную участь гниения в Доме Кандалов на ближайшие три пожизненных, или же, наоборот, спас? Но оттого, что будет об этом размышлять, проку не будет так или иначе. Поэтому делал все то же, что делает обычно, за исключением того, что вечером вновь отправился дежурить в «Кандалы». Шивон, завидев его, издала протяжное, панибратское «О-о-о-о!» и даже руки в стороны раскинула, точно дальняя родственница. Сказала, что вчера он выглядел так, будто мысленно прощается с целостностью своих ног. Бутхилл только хмыкнул в ответ — ходить ему и правда было не очень удобно. Но да ладно, он уже настолько привык существовать с постоянным фоновым ощущением боли, что ни единой мышцей не показывал. Это просто… белый шум для него. Как дождь за окном. Весь вечер они просидели дегустируя коктейли и тупые шуточки. И, если честно, Бутхилл даже почти забыл, что его судьба висит на волоске. Просто сидел, пробовал новые для себя напитки, болтал ногами, как ребенок за взрослым столом, и наслаждался этим днем жизни так, будто он последний. Потому что он может стать последним. — Шивон, вот ты говоришь, что надо разделять себя и работу. А тебе нравится твоя работа? — спрашивает он, пока попивает еще какую-то авторскую вкусняху из мартинки. — Думаю, да, — простодушно отвечает та, — Мне нравится делать коктейли. И мне нравится говорить с людьми. Я бы хотела делать что-то более грандиозное и важное в… знаешь, более широком смысле. Но, как я успела выучить, с грандиозным и важным идет большая ответственность, а за ней — чувство вины. Типа как, знаешь, землеройка, которая своих землеренышей за хвост ведет. Бутхилл фыркает. У него, вроде как, ответственности никакой нет, а «землеренышей» все равно целый выводок. Да и Шивон говорит об этом не с искренней верой, которую сама пропагандирует, а как будто бы… по инерции. Словно выучилась так думать, чтобы лишний раз не идти на сделку с совестью. Ему так показалось еще в прошлый раз, а сейчас кажется еще больше. Что ж, ладно. Он не психолог и не ее близкий человек, чтобы пытаться докопаться до сути. Хотя близким ей человеком все равно хотелось бы стать. — Короче, я думаю, что я сейчас на своем месте, нравится мне оно или нет, — подытоживает Шивон, жизнеутверждающе громко поставив тумблер на полку. — Вот как, — коротко отвечает Бутхилл. Для него вся эта тирада — одно сплошное противоречие. Но, опять же, докапываться он не будет, да и… повод сменить тему сам собой нашелся. В бар, оглядываясь, крадучись прошмыгивает их недавний знакомый-проповедник с холстом. В этот раз он выглядит даже еще более дерганным, чем в прошлый. Глазки бегают как мыши, губы трясутся… Нет, он точно под чем-то. Бутхилл хмурит брови, пока Шивон как ни в чем не бывало пробивает мужчине заказ. — Что-то он мутный какой-то, — Бутхилл незаметно кивает в сторону мужчины, когда бармен возвращается к нему. — А? Да ладно, в прошлый раз же ничего не случилось, — отмахивается Шивон, — Лучше дай мне руку. Хочу посмотреть, насколько ты сильнее Джорджо. Бутхилл ухмыляется, ставит на стойку локоть. Пока женщина изо всех сил пытается сдвинуть его предплечие в сторону хотя бы на миллиметр, он все не может отвести взгляда от подсобки. Что-то… гложит. — И все-таки надо бы сходить, проверить… — Да зачем? Просто чувак, который ходит по шлюхам, когда обдолбается. Ты думаешь, он первый такой? — А я все же спущусь, — Бутхилл начинает вставать со стула, когда Шивон прерывает его, грубо стукнув ладонью об стойку. — Слышишь! Тут я клитором командую, и я говорю, что все нормально! Успокойся. Через час спустишься. Из губ вырывается неволный, сдавленный смешок. В какой-то мере она ведь и правда клиторный полководец «Кандалов». Ладно, что… Раз Шивон говорит, что все в порядке, значит все в порядке. У нее наверняка глаз наметан на таких вот утырков. Так что Бутхилл послушно усаживается назад на свое место и позволяет женщине и дальше пыхтеть в попытках заломать его руку.

…

И снова, через час Бутхилл спустился в подвал, но не увидел ничего странного. Сапфир разве что распиналась с минут десять на тему того, какой этот гость шизик, потому что даже не трогает ее особо, лишь заставляет пихать в себя разные вещи, пока с лицом блаженного изображает это на картине. А когда же девушка предлагает ему хотя бы немного «окупить» вложения, разражается пламенной речью о том, что тело это, вылепленное руками господа, не смеет марать. Но на этом и все: до тех пор, пока он платит деньги и не нарушает границы, Сапфир не против его визитов, пусть он и кажется ей больным на всю голову. На том и разошлись. Сапфир пошла к себе в комнату, а Бутхилл — помогать Шивон с уборкой и на улицу, ждать свое «такси». Благо, в этот раз поездка оказалась куда приятнее, так как его забрал Пиро. Ехали они в полной тишине, и он даже успел немного подремать. Как-то вот… было понимание, что от волнения мало что зависит. Поэтому он просто расслабился и отдался в лапы судьбы. Он сделал все что мог.

…

Комплекс встретил их родной теменью. Бутхилл уже, на самом деле, чувствует себя в ней уютно — что на улице, что в «Подземке». Как крот, закопавшийся в нору: нет никаких непрошенных гостей, нет назойливых лучей солнца, подсвечивающих твои недостатки, нет никаких судей. Только ты, твоя влажная, землистая конура и твои горькие корешки, которыми ты будешь хрустеть до конца своих дней. Правда, есть и небольшой минус: в этом мраке совершенно не видно, когда кто-то распахивает дверь и незаметно втягивает тебя в комнату. С ним так и произошло: шел по коридору, думал заскочить на смену к Картежнику, в хуй не дул, и тут его внезапно сцапала за запястье волосатая рука и втянула в помещение одним широким рывком. Он и опешить не успел, лишь распластался по стене, в которую его вжали. — Ты знаешь, что ты сделал? — сверху еле заметно сверкают два маленьких кофейных зернышка. Шею прихватывают толстыми пальцами прямо под подбородком, бас щекочет ушную раковину. — Ч-что?.. — только и может пискнуть Бутхилл, застигнутый врасплох. Охо-хо… Как будто бы он должен испугаться сейчас, почувствовать себя уязвимым. Только по какой-то причине не может. То ли потому что Каракал звучит непривычно покладистым, то ли потому что в некой мере жаждет, чтобы его сейчас наказали. За что? А важно ли? На весах его судьбы уже достаточно грехов, чтобы поломать вагу, выдрав ее с корнем. Он за всю оставшуюся жизнь от этой грязи не отмоется. Поэтому он в очередной раз принимает свою судьбу, пока губы сохнут от желания, а рот наполняется вязкой слюной. — Ты… — Каракал наклоняется к нему вплотную, зарывается носом в шевелюру у виска, вдыхая глубоко, шумно, — …мое сокровище, вот ты кто. Аурэль твой согласился на сделку. Господи, даже не верится… Ты спас все наши жопы, — его грузное тело вжимает Бутхилла в стену настолько сильно, будто думает, что может при должном усилии превратить их в единое целое. Его щетина колет щеку между навязчивыми, протяжными подобиями поцелуев, — Чего ты хочешь? Я должен тебе за вчерашнее, правильно? Я взял хорошего коньяка, мы сделаем все, о чем ты попросишь. Завтра… завтра, как только сделка пройдет, мы пойдем к Алмазу говорить о твоем повышении. Мое золото… ты такой молодец. А Бутхилл… Бутхилл как будто бы не в этом мире сейчас. Даже не в своем теле. Все слова после «спас» доносятся до него как из-за плотной гаражной двери, закрывшейся перед носом. Все ощущения доходят будто через плотный слой зимней одежды — поцелуи и касания — все это существует за пеленой внеземного марева, застелающего сознание. Все эти усилия, все попытки… увенчались успехом лишь тогда, когда он предал то, во что верил. Когда отказался от роли героя и перестал хвататься за неприступные юбки матери морали. Неужели… это имела в виду Шивон? «Я на своем месте, нравится мне оно или нет.» Его… место. — Каракал… — он почти всхлипывает, когда зовет это имя. Вжимает чужую ладонь в свою шею, сам того не осознавая трется об его колено промежностью, жалобно поскуливая, — Умоляю, придуши меня. Сломай, вытри об меня ноги, прошу… — шепчет сбивчиво, жалко, будто горячечный больной свои последние бредни перед отправкой на тот свет. — Реально ебнутый… — с неким восхищением тянет Каракал, — Я предлагаю тебе похвалу, а ты все еще просишь о наказании? — Мгм, мгм, — Бутхилл дважды быстро кивает, почти как истеричное дитя. Его не за что хвалить. Он только что переступил последнюю черту — напрямую помог тем, кого презирал. И ему так невыносимо приятно от переполняющих грудную клетку слезливых самоненависти и порочного счастья, что хочется визжать. Вздох старшего в этот момент похож на грудное воркование, перемешавшееся со смехом в ребрах. Он подхватывает подчиненного на руки, небрежно бросает на кровать перед тем, как насильно приложить бутылку горячительного к его губам. — Давай, пей до дна. Я не буду сдерживаться.

…

Бутхиллу требуется сделать неимоверное усилие, чтобы открыть глаза. Тело уже не болит — оно стало воплощением самого понятия боли. Каждая клеточка, каждый сосуд — жидкая, концентрированная агония, которой он упился вместе с алкоголем. Кажется, из него выжали три оргазма этой ночью — он с трудом может считать сейчас. Каракал беспрекословно выполнил свое обещание и не просто отплатил по долгам, а насыпал процентов на долгие месяцы вперед. Из носа и губ все еще сочится свежая кровь, которую он ловит непослушными ладонями на пути к чужой груди. Хотя казалось бы — какой смысл? В процессе алым замазали все вокруг — Каракал предложил поиграть немного с ножом, и у Бутхилла не хватило воли отказаться. Ужасно хочется пить, невыносимо хочется спать… но больше всего во всей этой гремучей смеси меда и дегтя — экстаза. — Ты доволен? — спрашивает старший, выполняющий сейчас роль подушки, на которую он опирается в сидячем положении, лишь бы не завалиться вбок. — Мгм… — мечтательно тянет Бутхилл. В голове чисто и блаженно спокойно, — Было просто потрясающе, — он поднимает взгляд заплывших глаз, опершись подбородком на чужую ключицу. Каракал улыбается. Как-то… странно улыбается. Не саркастично, не пренебрежительно и без демонстрации превосходства. Он улыбается… тепло. Любовно даже. Как ласковый родитель, преисполненный гордости за чадо. — Ты пиздец какой красивый. Говорил тебе? Бутхилл несколько раз быстро моргает. Эти слова как будто бы мгновенно его растормошили, выбили из головы весь дурман. Каракал… определенно называл его красивым раньше. Только это всегда сопровождалось унижениями, домогательствами, руганью… А сейчас звучит как искренний комплимент. И Бутхиллу совершенно не нравится то, с какими последствиями могут быть сопряжены эти слова. — Э… спасибо? — мямлит он. Вероятно, Каракал воспринимает это как смущение, потому что слегка подтягивает его лицо к себе и наклоняется сам, втягивая подчиненного в поцелуй. Что интересно, он определенно не умеет этого делать: целует так, как делают подростки в свой первый раз, неумело размазывая слюну по губам и приоткрывая рот больше нужного. Но сам факт… заставляет Бутхилла начать паниковать. Нет. Сам не до конца понимает, почему — вроде бы, всегда более-менее спокойно относился к этому жесту, он был самим собой разумеющимся в сексе. Но сейчас почему-то все естество бунтует и лает, точно злая собака за изгородью. Только спусти ее с цепи, и она откусит человеку напротив лицо. Почти бессознательно он отталкивает мужчину от себя и шарахается назад, едва-едва удерживая равновесие. Каракал непонимающе склоняет голову набок. — Что-то не так? — Н-не делай так больше… — просит Бутхилл тихо, почти раздраженно. Раньше бы не посмел пойти наперекор, но сегодня его так забаловали, что он как-то излишне осмелел. Ну и опьянение определенно поспособствовало. Каракал удивленно вскидывает одну бровь. — Почему? — М… Просто… Просто не надо, пожалуйста… — мямлит Бутхилл, стушевавшийся и потерянный. Казалось бы, реально, что такого? Они уже делали куда более интимные вещи, нежели какие-то там подростковые лобызания. И все-таки он не передумает. — Смущаешься? — Типа… — Пха! — Каракал ухмыляется, — А ничего, что ты называл меня папочкой всего полчаса назад? Он… Чего?! Щеки тут же вспыхивают ярким румянцем, глаза прячутся. Сейчас, когда Бутхилл об этом думает, он смутно начинает что-то подобное припоминать. Кажется, Каракал в шутку приказал так делать, а Бутхилл настолько поплыл, что до последнего подыгрывал. И даже не сказать, что сильно притворно. Каракал, не дождавшись от него ответа, хмыкает. Встает с кровати, подбирает с пола пустую бутылку из-под коньяка и скрывается в ванной. Когда он возвращается, он вновь прикладывает ее к губам подчиненного, ровно как и несколько часов назад. Разве что в этот раз она наполнена водой. — Ладно, не важно. Обсудим это завтра. А пока приходи в себя. Бутхилл послушно присасывается к горлышку, пока Каракал заканчивает уборку: вытирает кровь с пола, собирает смазку и упавшие подушки, меняет постельное белье. Нельзя не заметить, что делает он все это крайне неумело — даже толком не заправляет простыню под матрас. У него… такие странные ужимки, честно говоря. Пусть он и знает от и до строение человеческого тела, с закрытыми глазами собирает любое оружие и очень хорошо разбирается в тактике, он до смешного не приспособлен к жизни. Не знает, как организовать собственный быт, совершенно не понимает, что делать с партнером в постели — Бутхиллу пришлось самостоятельно рассказывать ему, как и куда нажимать в процессе — абсолютно лишен понимания контекстов и эмоций. Он весь как один большой ребенок. Это даже было бы мило, если бы этот большой ребенок своей недогадливостью не вооружился. Когда Каракал заканчивает, он гасит свет, сам укладывает Бутхилла на кровать и обнимает, заставляя того пискнуть, надавив на свежие порезы. Голову все еще неприятно ведет после выпитого, тело кажется желеобразным и растекающимся по простыням бесформенной кляксой. Но сознание, зараза, как всегда бдит как на посту. — Каракал. — М? — Ты сказал, что сегодня ты сделаешь все, о чем я попрошу, так? Расскажи мне, как ты начал работать на Алмаза. Тот рычаще вздыхает. — Я уже жалею, что это сказал. Вместо дальнейших уговоров, Бутхилл тыкается в его грудь носом и несколько раз толкает, будто кошка лбом. Старший вздыхает еще раз, переворачивается на спину, заткнув руки за голову. Спустя пару минут тишины он все же решается ответить. — Ну… Он пришел к нам в тюрьму набирать тех, кто посильнее и посмелее. — В тюрьму? Ты ж сказал, тебе семнадцать было! — Мне и было, — отзывается он с кислинкой в интонации, — Я до этого уже два года отмотал. А в следующем должны были в колонию для совершеннолетних переводить, а там, говорили, нравы суровые. Поэтому, когда пришел папенькин сынок в дорогом пиджаке и сказал, что наймет в помощники тех, кто не будет задавать лишних вопросов, я решил, что это мой вариант. Вот и все. — А за что сидел? — Папаню зарезал своего, — коротко отвечает Каракал. И по голосу совершенно не понятно, жалеет он об этом или нет. — За что? — А тебе прям все надо знать, да? — огрызается Каракал. И Бутхиллу искренне странно это слышать. От человека, который попытался поцеловать его, который отчаянно пытается сблизиться и как будто бы искренне тяготеет к нему, получать такие резкие ответы на личные темы… нелогично как-то. Хотя, может быть, это даже к лучшему: если Каракал не расскажет, то не прикипит еще сильнее. — Ладно, — примирительно выдыхает он, — Я, разве что, понять не могу: неужели у «Легиона» было все настолько плохо, что им пришлось нанимать детей? — А «Легиона» тогда и не было, — хмыкает Каракал вслед за широким зевком, — Он потому и набирал себе тех, у кого особо других выборов не было: мы были нужны ему для того, чтобы избавиться от наследников. — Наследников? — Сука, я в учителей истории не нанимался… — бубнит Каракал, а затем вскидывает руку, буквально принимаясь объяснять на пальцах, — Семья Лупертацци — слышал что-нибудь о них? Хотя откуда тебе слышать, ты ж пиздюк… В общем, это была большая, влиятельная семья потомственной мафии. Они владели большей частью Сигонийской земли с полвека назад, контролировали рынок работорговли, были магнатами сферы развлечений. И вот Алмаз их младший сын. — С полвека назад? Это ж сколько Алмазу? — Бутхилл удивленно промаргивается. До сих пор ему казалось, что начальник максимум лет на десять старше него самого. А тут выходит, что он не столько злой гандон, сколько злая мумия. — Пара лет у нас разница где-то, — неопределенно отвечает Каракал, — Когда нанял, помню, еще на пары в универ ходил. — Охереть… — тянет Бутхилл с искренним удивлением, — Я думал, ему типа… Тридцать с копейками. — Н-да, он в целом мелким всегда был. Потому в семье и был грушей для битья. Только я тебе этого не говорил, понял? — он стреляет подчиненному многозначительно строгим взглядом. Когда тот изображает закрывание рта на ключик пальцами, Каракал набирает в легкие побольше воздуха, чтобы продолжить, — В общем, да. Младший сын. Помимо него было еще двое, которые претендовали на место дона. Разумеется, ты понимаешь, что это значит: ему на судьбе было написано сохнуть в их тени. Но Алмаз не затерпел, да и начал себе потихонечку собирать собственную маленькую армию. В первую очередь пошел в колонию для несовершеннолетних, потому что там крысы не водятся. Ну и вот, одного за другим… — он утробно усмехается, подобно пыхтению старой машины, — …мы избавились от всей верхушки Лупертацци. Его отца я придушил собственными руками. А потом понятно, что было: «Легион», расширение сферы влияния, монополизация… И вот мы здесь. Бутхилл слушает все это едва ли не открыв рот в благоговении. Наверное, это первый за всю жизнь урок истории, который он слушал с интересом. Наталкивает на мысли… — А кто еще с вами был? — В смысле, кто остался от первоначального состава? Только я, — мрачно гудит Каракал. — И ты не скучаешь по ним? — Слушай, харе уже, а? — Каракал немного повышает голос, но в этот раз не с наездом. Больше в его интонации усталости, о которой свидетельствуют участившиеся зевки и маневр обратно на бок с целью обернуть вокруг подчиненного ручищи, — Спать пора. Завтра твое повышение обговаривать будем, надо быть бодрячком. Его горячее дыхание раздувает светлые прядки на макушке, волосы с груди покалывают щеки. В комнате все еще витает металлически-спиртовой душок, отдающий застенчивыми древесными нотами — Шивон научила, что коньяк настаивают в дубовых бочках. Бутхилл прикрывает глаза. Пожалуй, и правда нужно хотя бы попытаться выспаться. Все-таки завтра… будут решать, где его место. Нравится ему это или нет. — Ты прав. Доброй ночи.

___________________

В комнате по обыкновению темно. По воздуху разлетается запах приторных благовоний вперемешку с едким чесноком — Бутхилл притащил им на ужин пасту, и теперь ей провонял весь дом и все руки. По вкусу — вкусно, по запаху — только зря палочку перевел, нихера не помогла перебить. Бутхилл забрал его с работы — жаль, пришлось идти пешком, потому что машину все еще не присмотрел — два часа тому назад. Разговор начался почти сразу же, как они переступили порог, и до сих пор идет-идет-идет… Ей-богу, этой истории будто нет конца. И то ли Бутхилл рассказывает так красочно и на СДВГшном, что никак не может до сути дойти, то ли и правда это никак короче не расскажешь. В принципе, Какавача не то чтобы сильно против: почти с каждым новым словом он узнает для себя что-то новое. Если и не о Бутхилле, то о мире вокруг точно. — «Клиторный полководец»… — против воли он катает это словосочетание на губах, — Блять, какой сюр. — Ну а что, не так, что ли? — Бутхилл слегка прихрюкивает. Кажется, ему до сих пор доставляет эта шутка. — Так, наверное, — Какавача усмехается, — Звучит абсолютно дебильно, но как будто бы все равно лучше, чем называть себя «сутенером». — А я о чем! Так, как будто бы, солиднее даже: подразумевает, что есть какой-то опыт, статус. Если меня спросят, кем работает мой парень, я так и буду отвечать. — Лучше все-таки просто бармен, — он хихикает, слегка наваливаясь на партнера и обвивая его руку своими. Во время этого маневра он немного неаккуратно повел ногой, доселе покоившейся на столике, и смахнул тарелки на пол, вместе со стопочкой документов, которую Бутхилл до этого разбирал, — Агх, бляха! — выругивается Какавача. Ну вот, только позу удобную принял, а теперь надо из нее выбираться. И ведь потом точно так же хорошечно не сядет… Бутхилл же не дожидается, пока он сдвинется с места. Сам распрямляется, чтобы небрежно собрать бумаги и отнести посуду на кухню. Видимо, очень уж ему не терпится, чтобы то насилие, которое они практикуют, переквалифицировалось в бытовое. Когда он возвращается, Какавача несколько кисло причмокивает губами. — М-мда-а… Это ж надо как-то все это разбирать… — тянет он на вздохе. Су-ука, тут же реально дел невпроворот… У него и так не сказать чтоб порядок дома был, а теперь так вообще Авгиевы конюшни. — Я сам могу разобрать, раз уж мое барахло, — Бутхилл, уже пристроившийся рядом, бережно убирает прядку пшеничных волос за его ухо и целует в висок, будто успокаивая. Какавача только рукой машет в ответ на это предложение. — Не, не надо. А то хер пойми куда распихаешь, только хуже будет. Надо будет просто нам вместе инвентаризацию провести. Как раз, вот, повод прогенералить все… — он прикрывает глаза с усталым полустоном, пока отпивает из своей кружки. В этот раз у них все на удивление цивильно: никакого алкоголя, только клубничное молоко. Какавача вспомнил, что очень любил его в детстве как раз после визита на старую квартиру, и теперь вылакал почти весь литр в одно лицо, — Но потом. Все потом. Сначала по списку мы генералим твою голову. Любовник реагирует на эту шутку как-то тухловато. Он зарывается в чужое плечо носом, что-то бурчит, стискивая хрупкое тело в объятиях. Даже ноги на него закидывает, точно какая-нибудь панда на смотрителя своего вольера. — Ну чего ты, Кукушонок? — Какавача ласково треплет его волосы. — Ничего… Сложно просто. Я бы лучше толчки драил, чем свои воспоминания, вот честно. Да уж… Учитывая историю, это крайне сильное предложение. Какавача мягко вздыхает, позволяя ему немного прийти в себя в этой позе, а затем все-таки выпутывается. Он встает со своего места и, слегка ухмыльнувшись, манит партнера пальцем. Все-таки он подготовился к этой ситуации. — Пойдем в спальню, солнышко. Я помогу тебе расслабиться.

___________________

Переговоры относительно повышения прошли хорошо. Нет, чудесно просто. Видимо, только этой маленькой детали не хватало, чтобы Алмаз, наконец, уверовал в то, что Бутхилл теперь один из них. Он даже особо не оскорблял и с собакой особо не сравнивал, что от него вообще можно было сравнить с чистосердечной похвалой. Хотя это все уже не важно, потому что было это довольно давно. Ну или достаточно давно, чтобы Бутхилл успел привыкнуть к своей новой позиции и уже не удивляться сопутствующим ей привилегиям и обязанностям. Пусть ему все еще не доверяли вести тактические задания и сделки, хотя бы он регулярно выезжал на более сложные миссии, занял довольно постоянное местечко в охране Алмаза и даже двери ему наконец разрешают открывать самостоятельно. Правда, выходит на улицу он все еще в сопровождении кого-то еще, но хотя бы по комплексу перемещается без проблем. Короче, жизнь шла бодренько. Последнее время ему даже позволяют выбирать, над чем он будет работать. Не прямо постоянно — если есть какая-то работа, которую Алмаз хочет повесить лично на него, то он так и так не отвертится — но тогда, когда задания распределяют методом жеребьевки, у него всегда есть маленький туз в рукаве в виде рекомендации от Каракала и собственного внушительного послужного списка. Так произошло и сегодня. Не свет не заря он вскочил, чтобы еще до построения выцепить Алмаза и попроситься в пару к Картежнику — тот, птичка говорливая, напел ночью, что сегодня поедет ломать какой-то особо важный объект, связанный со Шнайдером. Соответственно, работа будет интересная, важная, да еще и позволит им потусить с Картежником — мечта. Благо, переговоры прошли буквально в два слова: особых заданий у Бутхилла не было, поэтому Алмаз без лишних вопросов поставил их в пару и отпустил с миром.

…

— Оп-па! Пламенный привет, получается! — Картежник протягивает кулачок, здороваясь, пока Бутхилл танцующим шагом приближается к нему у лифта. — Здарова-здарова, — тот принимает удар и даже по-детски в конце отводит руку, помахивая пальчиками. Что забавно, так делать у них обычно не принято. Вернее, кулачками они бьются каждый раз, но вот то, что следует после, постоянно лишь в своей непостоянности. Это прекрасно вяжется с их разноперой, спонтанной историей дружбы: встречаться по воле случая при самых необычных обстоятельствах, творить какую-то необъяснимую херобору, а затем вновь исчезать с радаров друг друга на определенное время. За это они так друг другу и нравятся. Слава богу, Бутхиллу уже давно не приходится носить мешок на голове во время выходов на поверхность, а то он готов был поклясться, что вся та пыль, что в нем содержится, похерила его здоровье не хуже курения, к которому он пристрастился в последнее время. Жаль, приходится очень строго следить за потреблением, потому что Каракал заказывает ровно сто грамм на месяц им обоим, а значит, не больше пары — может быть тройки, когда тяжелая работа — в день. Если честно, это, наверное, единственный минус, который Бутхилл видит в том, что ему не платят. Хотя, Каракал сказал, что, если сегодняшнее дело пройдет удачно, и Картежник хорошо отзовется о нем, то есть шанс, что его наконец-то поставят на зарплату. Вау. Столько работы сделал, чтобы наконец-то заслужить право получать с нее какую-то «спасибу». Но да ладно, что уже… Теперь он хорошо знает, где находится комплекс: на самой окраине Сигонии, в том самом бывшем лагере революционеров. И если Сигонию по праву можно называть районом-призраком, то этот — это не призрак уже, а какой-то фантом давно ушедшего деда, который существует только в напутствиях от семьи и поганой генетике. Сюда даже нарики не ходят, потому что существуют городские легенды, что по этим пустырям ночами шастают вурдалаки. И сегодня Бутхилл с Картежником как раз исполняют роль таких вот вурдалаков, пока беззаботно пыхтят сижками на входе в «Подземку», который представляет из себя дверь в старый бункер, на который то ли безопасности ради, то ли в качестве шутки налепили стикер «не влезай — убьет». Потом они влезли в машину Картежника и поехали в Миг. По дороге проржались так, что чуть было не въебались в фонарный столб, но, слава богу, пронесло. — Черт, обидно было бы откинуться вот так, — пыхтит Бутхилл, пока они пытаются отойти от околосмертного опыта, — Я даже кукурузы наесться не успел. — Это еще зачем? — усмехается Картежник. Им пришлось слегка притормозить, чтобы отдышаться, и теперь он хватается за руль так крепко, словно утопающий за спасательный круг. — Ну, знаешь… Типа, чтобы, когда ты меня жечь будешь, был такой фонтанчик из попкорна. — Пха! Дебил… — коллеге приходится сделать активное усилие, чтобы снова не заржать, — Ты ж понимаешь, что это так не работает, да? — В смысле? — У нас в печи температура градусов… Восемьсот, наверное, если не больше. Все зерна бы тупо сгорели до того, как успели лопнуть. — Блин… — Бутхилл даже как будто бы разочарован слегка, — И как мне тогда удивить тебя на прощание? Картежник фыркает. — Пороха можешь нажраться с, не знаю, медной стружкой. — Вот щас не понял. Вернее, порох понятно, а медная стружка нахера? — В смысле? Медь окрашивает фейерверк в голубой. — Я тоже, — задорно хрюкает Бутхилл.

…

Пока Картежник, как это обычно бывает на заданиях вместе с ним, в сидит на кортах и ковыряет замочную скважину, Бутхилл оглядывается по сторонам и даже немного зевает. Бля, с каким кайфом он бы сейчас просто присел рядом и начал лузгать семечки — все равно делать нечего. Хотя казалось бы, объект охраняемый, патруль то и дело туда-сюда ходит, но все равно скука смертная. По крайней мере для Бутхилла. Хотя внутри должно быть поинтереснее, справедливости ради. Там, если верить брифингу — а ему всегда нужно верить — довольно высокий уровень защиты, даже по ночам. Все-таки это не просто «какое-то там здание», а один из посредников «Гончих», ответственный за провоз их поставок через границу. Так что Бутхилл весь в предвкушении возможности носом потыкаться по темным углам, а лбом — по чужим затылкам. Когда дверь, придерживаемая Бутхиллом, чтоб не скрипела, отворяется, их взглядам предстает обычный такой офис. Немного подороже, чем они оба привыкли видеть, но все-таки ничего особенного. Бутхилл заходит первым: его задача — расчистить периметр, с чем он справляется на ура. Посидел пару мгновений за углом, завалил охранника, который ходил за кружечкой кофейку и так удачно спалил дверь, за которой прячется CCTV-шка. Тихонечко прополз, сам потер все записи за последний час и вырубил наблюдение — ровно так, как его учил Картежник когда-то. Теперь, спустя множество миссий, Бутхилл и сам с этим справляется чуть ли не с закрытыми глазами. Когда закончил с этим, он прошерстил весь остальной этаж, заныкал спящие тела в шкафу уборщика и запустил Картежника внутрь. Далее пробраться в кабинет начальника и проглядеть документы, правда, в этот раз Бутхилл напросился участвовать, дескать, весь этаж чистый, он тоже хочет делать дела. Картежник, конечно, побузил, но совсем немного — для виду. Согласился со словами, что коллега сам будет ответственен, если что-то пойдет наперекосяк, но Бутхилл уверен в том, что делает: он от и до проверил этаж, позакрывал все двери, даже стащил телефон у охранника на случай, если будет звонить кто-то важный. Так что все должно пройти как-по-мас-лу. И вот, пока Картежник тюкает что-то на компьютере, Бутхилл бегает глазами по бумагам на столе. Они тихонечко шуршат, цепляются за перчатки, слегка пахнут душноватой свежей краской. Работа получается в неком роде медитативная: проглядеть документ, понять, что он не имеет отношения к «Гончим», отложить. В принципе, очень сильно напоминает его типичный вечер в участке. Бутхилл даже слегка ностальгичную кислинку за щеку ловит, но тут же одергивает себя — последнее время он старается выкорчевать из головы мысли о прошлой жизни. Все. Ее больше нет. Теперь у него одна — эта. Часть команды, часть корабля, гребец в галере «Легион». Хочет он или нет, теперь это его реальность. Баста. — Есть у тебя что-нибудь? — тихо спрашивает он у напарника. — Мгм, — отзывается тот, — Папку с их сделками с КММ и Летной комиссией на флешечку закинул. Сейчас последний раз глазами пробегусь и можно идти, в принципе. — Погоди, — Бутхилл хмурит брови. Кажется, на подкорке по этой теме лежит еще что-то, — А там же еще какая-то у них компания была, нет? — Была. «Предел мечтаний», казино. Только вот с ними я никаких договоров здесь не вижу, может, потому что недавно открылась совсем. — Гм… Бутхилл гудит в ответ, сам возвращается к изучению стопки бумаг. Нет, как будто бы должно быть тут что-то. Есть, конечно, вероятность, что «Предел» использует другую транспортную компанию, но как будто бы это нереалистично. Все-таки найти контору, которая будет для тебя возить нелегальщину, крайне трудно и всегда сопряжено с рисками. Тем более в Пенаконии, где почти всех к железному ногтю жмет неугомонный Алмаз. Так что он листает и листает документы, записные книжки… И подозрительного-то дохера, но как будто бы недостаточно улик, чтобы связать их именно с «Пределом». А если они будут каждую запись проверять отдельно, то пол ночи тут проторчат. Нет, нужно что-то более конкретное. — Позволишь? — он присоединяется к Картежнику у компьютера. Тот кидает напарнику околообиженный взгляд. — Ты настолько мне не доверяешь? — Доверяю. Просто две головы лучше, чем одна. — Пф, голова… — он фыркает, но все же двигается, — И что ты собираешься тут выискать? — Что-то, — неопределенно отвечает Бутхилл, пожимая плечами. Тут должна быть какая-то зацепка, он почти уверен. Видимо, чуйка следовательская бесится — иначе он объяснить это не может. Перед глазами пролетают черно-белые ячейки, каскады букв, неостановимым потоком черных загогулин проносящихся сверху-вниз, точно бесконечное шахматное поле. Надо отметить, что документацию у них ведет какой-то… Кхм, самородок, потому что периодически он забывает проставлять единицы товара, теряет кавычки, путает поля местами… — Вот, например, — в какой-то момент он останавливает поток клеток и тычет пальцем в одну из них, — Смарт-карты человек заказывает. Ты ж говорил, что в «Пределе» их используют. — Говорил. Ну и что с того? Много кто пользуется смарт-картами. Я там сверху еще минимум два подобных заказа видел. — Я тоже видел, — хмыкает Бутхилл, чуть прикусывая губу в задумчивости, — И там было указано количество. А тут че? — Двадцать. — Ага, бля, двадцать. Двадцать чего? Яблок, груш? Чего, сука, двадцать? — Я ебу? Что за гонор ни с того ни с сего? Этот уникум то и дело забывает единицы проставлять, ничего особенного. Бутхилл только рукой на него машет. На деле, это был не столько гонор, сколько своеобразный юмор, и Картежник определенно выкупает, потому что отворачивается от него к экрану с косой лыбой. — Вот я и хочу проверить. Просто для уверенности, — с этими словами он немного двигает ползунок вправо, чтобы посмотреть детали заказа. — Проверь, — коллега строит скептичную мину, — Но моя ставка такова, что ты ничего там не найдешь. Бутхилл, в принципе, и сам приблизительно того же мнения. Вот было бы у него побольше времени, он бы неприменно что-то нарыл, а тут получается чистой воды гадание на кофейной гуще. Но хотя бы попытаться он должен. Он подносит согнутый палец к губам, размышляя, пока взгляд бегает от одного заказа к другому. Хм… Хм? А ведь как будто бы кофейная гуща дело говорит, погодите-ка… — Бинго! — он едва сдерживается от того, чтобы вскрикнуть, — Погляди сюда. Видишь? В этой машине, помимо них, всего четыре коробки еще было. — И… че? — отзывается Картежник оторопело, едва ли не моргая поочередно, точно туполобая рыбеха, впервые увидевшая сушу. — А то, что для перевозки этого груза использовался обычный микроавтобус. А им необходимо доверху заполнять машину, иначе они теряют деньги. И вот скажи мне, если в микроавтобусе, помимо четырех коробок, было только «двадцать» наших единиц, то что это значит? — О… Оу! — коллега, очевидно, тоже впечатлен, да так, что шлепает себя по лбу, — Сексуальный твой мозг, а ты ведь прав! Ну-ка погляди, чего там еще заказывает эта «Вероника»… Пока Картежник перехватывает мышку, Бутхилл принимается судорожно перебирать документы, потому что он определенно видел ИП на имя Вероники Адавольф где-то среди них. Надо только немно-ожко поискать… Спустя пару минут беспрестанного клацанья по клавиатуре Картежник громко, удивленно выдыхает. — Охуеть… Ты ведь прав. Эта «Вероника» определенно работает на «Предел». — Она не просто работает на «Предел»… — отвлеченно бубнит Бутхилл себе под нос, поглощенный работой. Он сейчас практически в экстазе от возможности почувствовать себя мозгом этой операции, а не, как обычно бывает, ее сракой. И вот он, наконец, натыкается на нужную бумагу, — …она, судя по всему, оружие для них закупает. Смотри, тут лежит какой-то незадекларированный заказ с пометкой «хрупко». — Да ну?! Дай глянуть! — напарник почти выдергивает бумагу из его рук, быстро пробегает по ней глазами, — Слышь, а ведь этот заказ, по идее, все еще на складе должен лежать… Мужчины переглядываются. На лицо каждого выползает хитрющая, лисья лыба, вслед за которой они тут же кидаются к выходу из комнаты.

…

Наперегонки и едва ли не наступая друг другу на ноги, мужчины спускаются на цоколь. Приветствуют их длинющие ряды из разного размера коробок, выставленные друг на друге, что камерный детский городок с полосой препятствий. Большие и маленькие, высокие и низкие, картонные и деревянные — все как одна пялятся на них безмозглыми немигающими глазенками маркировок. — Слыш, Картежник, — Бутхилл вытягивает раскрытую ладонь в направлении коллеги, — Дай мне тоже отмычку. — Ну уж нет! — тот фыркает, скрестив руки на груди в театральной обиде, — Вот это — моя работа! Бутхилл щурится, несколько раз быстро сжимает и разжимает пальцы, выпрашивая. — Не паясничай. У нас осталось, дай бог, минут десять. Картежник вздыхает отчетливо, фырча и шлепая при этом губами, но подчиняется. Впихивает напарнику необходимые инструменты, прежде чем нарочито резко развернуться на пятке и быстрым шагом направиться к грузам. — Я все равно быстрее тебя найду. Бутхилл закатывает глаза с мягкой улыбкой. Этот человек умеет разжигать в нем азарт, этого у него не отнять. Даже хочется утереть ему нос в некой мере, пусть не ради этого вообще все затевалось. Бутхиллу просто очень хочется принимать в работе активное участие, а не тупо истуканом стоять у стенки. Он, вообще, всегда такой был — неугомонный, проактивный. Вечно вызывался помогать родителям, в армии был на постоянном подскоке по первому же требованию. Кто-то сказал бы, что у него шило в жопе. Бутхилл бы скорее сравнил этот предмет со штифтом для отбойного молотка — такой же длинный, все время вибрирует и мешает спать своим присутствием. Признаться, они не до конца уверены, что именно ищут. Это может быть оружие, какая-то техника или антиквариат для украшения казино — хер его знает. Им известно лишь два факта: оно хрупкое и оно входит в состав заказа под номером сорок два — очень жизнеутверждающая цифра. Первый ящик с ней подманивает его своим недлинным язычком-замочком, и Бутхилл не может не ухмыляться себе под нос, когда его щелчок раздается на пару секунд раньше, чем идентичный на другом конце склада. — Я думал, это твоя работа! — хихикает он, пока приподнимает крышку. — Я просто позже коробку нашел, — парируют издали. Внутри оказывается… шляпа какая-то. Просто куча кухонной утвари в пупырчатой пленке. Бутхилл даже морщится, будто искренне испытывает к ней отвращение, перед тем как захлопнуть крышку, щелкнуть замочком и отправиться на поиски дальше. Эта сорок вторая, но картонная — сразу мимо. Эта… Деревянная, но, сволочь, сорок первая. На фоне, пока он бродит, слышатся еще два щелчка, и Бутхилл даже слегка поднапрягается, принимается шевелить ногами активнее. Снует между башенками, заглядывает между ними, для этого изгибаясь в сверхъестественных позах. И вот, наконец, она — небольшая, с вызывающей, броской цифрой на боку. Нашли мужчины ее почти одновременно: Бутхилл уже присел перед ней на корточки, когда из-за деревянно-картонной баррикады показался его напарник. — Че, больше нет? — осведомляется Бутхилл с некой досадой на кончике языка. — Не, я тот ряд весь прошерстил. — Эх… — он вздыхает, распрямляясь, — Ладно, раз уж эта общая, можешь сам ее ломануть. — Не надо. Делай сам. Этот ответ настолько спокойный, что даже огорошивает Бутхилла на мгновение. Он поднимает вопросительный взгляд на коллегу, слегка поджимает губы. — Думаешь, ебанет? — Да не должно, — усмехается Картежник, а сам, гаденыш, делает пару предательских шагов назад, — А если серьезно, я просто хочу посмотреть, как ты это делаешь. — Типа экзамен? — Можно и так сказать, — напарник пожимает плечами, пока подступает ближе и присаживается рядом, — Давай, исполняй фокусы. Бутхилл поворачивается к замку. Вообще, логично, что Картежник хочет его проверить — как-никак он довольно подробно делится процессом своей работы каждую миссию. Даже как-то пытался обучить Бутхилла по карманам незаметно шариться, но это у него почему-то получается куда хуже, чем замки вскрывать. Оно и не важно, в принципе, все равно вряд ли ему когда-либо пригодится. А вот взлом — совсем другой разговор. Натяжитель вниз, отмычку вверх. Вообще, в арсенале у Картежника есть и другие, куда более навороченные методы, но они используются в основном для вскрытия сейфов и дверей с высоким уровнем охраны. Отмычка же — это как любимая пара кроссовок: с ней и в пир, и в мир, и в добры люди можно выйти, и быть уверенным, что большинство дверей перед тобой откроются. Вот уж реально предмет с большими амбициями, ничего не скажешь. Еще пара секунд, и замок послушно кликает, поддаваясь. — Фигасе. У тебя почти так же быстро, как у меня, получается, — хвалит Картежник, — Может, пора в отставку? — Куда! — Бутхилл бархатно смеется, — Тут просто механизм простой. Да и вообще, я тебе до сих пор не показывал, как стреляю, так что рано тебе на пенсию, — с этими словами он откидывает крышку ящика, чтобы представить их взглядам… — Ма-ать честная!.. — полушепотом тянет напарник, — Вот уж реально «мать честная»… — Бутхилл слегка присвистывает. Изнутри на них смотрят две продолговатые винтовки с зубастыми стволами. У них довольно нетипичная конструкция: они тяжелые, массивные, немного излишне геометричные — явно не для штурма в высоком темпе. Более того, Бутхилл видел их лишь единожды — когда Андре таскал его на закрытую демонстрацию экспериментального оружия. Там были приблизительно такие же, но отечественного производства — еще более увесистые и нелепые, нуждались в подпорках и перегревались всего за пару выстрелов. А вот эти… выглядят так, будто их даже можно держать в руках. Он громко сглатывает. — Это чего еще за флюгегехаймены? — недоумевает Картежник за плечом. — На рельсотроны похоже, — неопределенно мычит Бутхилл, пока осторожно приподнимает один из них и пытается осмотреть. Уф, зараза! Он реально тяжеленный ведь… — Кого? — М… — он запинается, несколько не уверенный в том, как именно будет объяснять это окружающим. Сам-то очень приблизительно понимает, — Если коротко, то эта штука в теории может разгонять снаряды до предельно допустимой скорости. Подробнее не спрашивай — сам не знаю. — Охуеть… — совсем забыв про технику безопасности, его напарник наклоняется и чуть ли не лицом в дуло залезает, — Только вот на кой черт им твои «Рельсогоны»- — Троны, — перебивает Бутхилл. — Насрать. Зачем они в казино? — А я ебу? — многозначительно хмыкает он, подчеркивая абсолютное отсутствие теорий, — Может быть, она не только с казино работает, но в целом отвечает за прием нелегальщины. Куда важнее то, можем ли мы незаметно его отсюда вынести… — В смысле «можем ли»?! Бутхилл, это ж неоценимая находка для наших оружейников! — Картежник так воодушевляется, что в его голосе нет ни намека на сомнения. Это поистине заразительно, потому что Бутхилл, и без того тлеющий этой идеей, от его интонаций прямо распаляется, точно соприкоснувшийся с сигаретой торфяник. — Меня за нее точно на зарплату поставят… — мечтательно шепчет он, смакуя перспективы. — А мне дадут премию. А это значит, что сегодня мы купим на смену что-нибудь вкусненькое. А? А? — с широченной лыбой он пихает напарника локтем, подначивая. — А что, если «Гончие» на уши из-за него встанут? Не просто же какая-то там пушка, а экспериментальная. — Тем более надо брать! Когда еще будет такая возможность! Ну Бутхилл… — он обвивает руки вокруг локтя коллеги, трется об плечо виском, — Ты, я… — …труп в печи… — …бутылочка крепкого, качественные сигары… — А закусь? — Мой ты нерешительный, — Картежник слегка тянет его за щеку, — Ни о чем не волнуйся. С меня поляна, с тебя — донести одну ма-аленькую рельсочку до машинки. Ну чего тебе стоит? Кажется, тот дьявол, который обычно живет у людей на плечах метафорично, только что манифестировался для Бутхилла в реальность. Очень уж сладенький яд на губах его змея-искусителя. Разумеется, пропажу будут искать. И почти со стопроцентной вероятностью в первую очередь подумают на «Легион». А с другой стороны, наложить руки на прототип заграничной пушки представляется раз в жизни, и польза от ее изучения явно превышает риск конфликта со Шнайдеровцами. Да они и так конфликтуют, одной причиной больше, одной меньше — какая разница? Он тихонечко мурчит себе под нос какие-то смягченные оскорбления в адрес убедительности напарника, пока распрямляется, разминая плечи и спину в процессе. — В этот раз ты будешь за периметром следить. И если нас спалят — только попробуй удрать, я в камере повешусь и буду до конца твоих дней духом тебе фальшиво частушки петь в уши.

…

Слава богу, в этот раз обошлось без побегов и частушек из загробного мира, потому что вынесли рельсотрон они без проблем. Попыхтеть, признаться, пришлось знатно — даже для Бутхилла с его многочасовыми тренировками по несколько раз на дню это было немного чересчур. А пока проходили мимо кладовки, оттуда так вообще послышались крики и долбежка по двери, и мужчины дали деру, да так, что едва ли туфли не растеряли. Но в итоге все кончилось хорошо: они вышли буквально обвешанными инфой и, по идее, не попались. — Сейчас надо будет заехать в одно местечко, я денежку заберу… — бубнит Картежник, пока заводит машину. — Денежку? — Бутхилл уже уселся рядом. Пристегиваться они не будут — смешно это, с их-то работой ремнями безопасности щелкать. Все равно что на входе в «Подземку» повесить наклейку «освящено». — М-гм… — мычит коллега, — Давно пора тебя с этим местом познакомить. А то ты, бедолага, пашешь за троих, а зарплату получаешь хлебными корочками. Бутхилл пожимает плечами. Ему пока деньги особо не нужны — все равно не пускают до магазинов. Но вот если повысят после сегодняшнего, он обязательно уйдет вразнос. Накупит табака на год вперед, обожрется мяса и помрет счастливым. А если не помрет, то приоденется, да рванет в какой-нибудь клубешник клеить девчонок. Может быть, возьмет себе какой-нибудь хороший телефон, обставит получше комнату… Хотя чего мелочиться? Крайне вероятно, что сможет позволить себе собственную квартиру. Кстати, это наталкивает на вопрос… — Картежник, а сколько ты получаешь? — М? Ну, можешь считать, что миллионов десять в месяц. Если делаю какие-то серьезные задания или перевыполняю план, то может капнуть приятный бонус. — А остальные? — Про всех не знаю, не спрашивал, — простодушно отзывается коллега. Его локоть покоится на открытом окне, маячок сигареты сбрасывает мутноватые черные крошки прямо на брюки, — Знаю, что те, кто в комплексе живут, в основном на обеспечении сидят. — На обеспечении? — Ага. Каракалу, например, не платят, грубо говоря. Он просто приходит, говорит, что хочет, и Алмаз ему это предоставляет. Ну или «подарки» ему делают. Ему так три «Кадиллака» подарили, и это только на моей памяти, — он секундно обращает взгляд вверх, припоминая, — Ну и какой-то там бизнес Алмаз ему подогнал, чтоб были легальные денежки. — Думаешь, со мной так же будет? — уточняет Бутхилл. Вообще, это звучит не сильно плохо, но все-таки ему бы не хотелось, чтобы Алмаз контролировал все его траты. — Трудно угадать. У Вас-то нестандартный случай, господин следователь, — ухмыляется Картежник, развернувшись к нему вполоборота. Он хочет добавить еще что-то, когда резкая вспышка света в лобовое стекло привлекает его внимание, — Твою ж мать! — он роняет сигарету, пока пытается перехватить руль обеими руками. Машина напротив издает два озлобленных, звонких гудка, прежде чем вырулить и скрыться в темноте улицы. Картежник громко выругивается, тормозит, судорожно отряхивает ляжку от пепла, пока салон стремительно заполняется запахом горелой ткани. — Живой? — осведомляется Бутхилл с неким подобием саркастичного оскала. — Я-то живой, а вот штанам — хана, — вздыхает напарник. Вместе с плевком он выкидывает окурок в окно, второй рукой отчаянно колупает ткань на брюках, — Пиздец какой-то… Бог, что ли, покарал за кражу? Дважды за день чуть не разбился. — Да уж, — Бутхилл фыркает, откидываясь на спинку своего кресла. Его эта ситуация скорее развлекла, нежели напугала, — Может, лучше я за руль сяду? — А ты умеешь? — кажется, напарник искренне удивлен. — Конечно. Я отлично отправляюсь хоть с одной кобылой, хоть с двумя сотнями. — Завидный жеребец, — хмыкает Картежник, вскинув брови, — Ладно, тут немного осталось. Доедем до Яшмы, а оттуда, наверное, реально поменяемся.

…

«Добрая Яшма»… Бутхилл уже знает это имя — в «Кандалах» светилось, пусть лично эту «Яшму» он еще не встречал. Кстати, он давно уже думает над этим, но все никак не может понять: почему кому-то дают клички, связанные с драгоценными камнями, а кому-то — богомерзкие тюремные погоняла? Но да бог с ними, с кличками… Они приехали в ломбард, тут все равно ответов на этот вопрос не сыщешь днем с огнем. Да и сам ломбард, по справедливости, тоже — ни одной вывески, ни одного указателя, ни одного граффити хотя бы с надписью «человеческие запчасти — за углом» — ничего. И вход соответствующий: сначала в подворотню, потом в полуразрушенное здание бывшего музея, где все еще стоят раздолбанные еще доисторическими людьми пустые витрины, а оттуда — в подвал, где открывается… Совсем иной мир. Потолок, украшенный мерцающими светильниками, точно звездное небо, здоровенный шотер из плотной ткани с выпуклыми, серебристыми узорами. Он больше подходит для гадалки-шарлатанки, нежели для бизнес-леди, какой описал хозяйку Картежник. По стенам — бирюзовые колонны, явно сделанные из папье маше, но кажущиеся такими величественными в полутьме. Кажется, их верхушки даже выполнены в форме рук, обвивающих устало склонившиеся под весом небосвода головы колоссов. А за стойкой посередине сидит… Она. Изящная, фигуристая — одна большая волна от кончиков волос до кружевного декольте. Столь изогнутый, манящий силуэт, точно смотришь на него сквозь искаженную от перегрева толщу воздуха. Госпожа Яшма. — О, какие люди! Почему-то я чувствовала, что ты придешь сегодня, мальчик с мертвым взглядом, — она сверкает своими изумрудными глазами почти так же ярко, как блестят браслеты на ее руках. Один — в форме ядовитой, изворотливой змеи, ползущей почти от начала локтя и заканчивающийся на среднем пальце так, что выглядит, будто поддерживает бокал вина в ее руке. — Привет-привет, — Картежник улыбается ей, но будто бы натянуто, — Принес тебе, вот, небольшую штучку. — Для коллекции? — среброголовая змейка дергается, указывая на полки за собой. О, до чего же внушительной оказывается эта самая коллекция. У Бутхилла даже глаза разбегаются, когда он пытается сообразить хоть что-то, глядя на нее. Полки за плечами женщины загромождены диковинками всех форм и размеров: печатная машинка, причудливо украшенное разбитое зеркало, кукла без глаза и с обожженными волосами, целая банка человеческих зубов… И, разумеется, куча другого, менее примечательного барахла: часы на цепочке, ожерелье из чего-то, похожего на малахит, статуэтка в виде руки с нанизанными на нее колечками и много-много-много чего еще. Бутхилл так увлекается разглядыванием предметов, что пропускает мимо ушей половину диалога. — Приглянулось что-то? Он слегка вздрагивает. Госпожа Яшма склонила голову набок и теперь, подстать своей «ручной» рептилии буравит его взглядом под почти неестественным углом. — Э… Нет, извините. У меня нет денег. — Пф! — Яшма фыркает, почти расплескивая бордовую жидкость на стойку, — Настолько зеленый, что и этого не знаешь? Ничего, я люблю зеленых, — с этими словами она выхватывает из руки Картежника протянутые ей часы. Где он только взял их, проныра? В машине у него таких не было. Яшма взвешивает их на пальцах. — Я не беру деньгами, Бутхилл. Вернее, беру, но это далеко далеко не единственная валюта, которую я принимаю. Зачастую услуги и договоренности стоят куда больше, нежели их денежный эквивалент, — пронзительные глаза женщины на секунду мечутся в сторону Картежника, но затем вновь впиваются в Бутхилла, — Уж в том мире, в котором мы с тобой живем — точно. — Э… — Бутхилл даже не успевает выразить свое недоумение по поводу этого монолога, потому что напарник перебивает его. — Слышишь, мозги не пудри ему! Брать будешь или как?! Яшма, катающая часы между пальцами, насмешливо фыркает. — Продолжишь меня перебивать — не возьму. Так вот, Бутхилл… — она даже не дожидается реакции. Ведет себя так, будто знает все действия наперед и предвидела, что Картежник после ее слов зашьется. На месте ее пузатого бокала вина вполне себе мог бы быть сейчас предсказательный шар — очень бы подошло, — …ты отдашь мне монету? — Чего? Какую монету? — Узнаешь, когда придет время, — сладко тянет Яшма, — Просто ответь: да или нет? Тот хмурится. Как будто бы вопрос поставлен так, что, что бы он ни ответил, в любом случае это вернется ему под ребро перышком. — Или. — Аха! Думаешь, это задачка на остроумие? — Я думаю, что это не задачка, а провокация. — Смеешься надо мной, Бутхилл? — Яшма щурится, проводит языком по выкрашенным матовой помадой губам, — Я тоже тогда посмеюсь над тобой немного. Ты знаешь, что существование судьбы — не мистический бред? Ты человек с ампутированной свободой. Я авторитетно тебе это говорю. Вот на этом моменте Бутхилл абсолютно перестает что-либо понимать. То ли говорит она какими-то цитатами, то ли действительно знает больше, чем кажется, и активно пытается на это намекнуть. Тем не менее, ее мотив абсолютно неясен, и это вгоняет в состояние между ступором и раздражением. Они, вроде как, пришли сюда заниматься бизнесом, а вместо этого на нем испытывают какие-то изощренные способы психологического давления. Он скрещивает руки на груди. — И? — В смысле «и»? Ты что, совсем меня не понял? — Яшма, при всем уважении, у меня есть ощущение, что Вы сейчас и сами не до конца понимаете, что говорите. Ее изумрудные глаза расширяются в проявлении удивления. — …ты конченый идиот, — выдыхает она одними губами, — Впрочем, нет. Возможно, идиот тут не ты, — с этими словами она разворачивается к Картежнику, — Беру, но за полцены. Тот грузно вздыхает, фырча, недолго тормозит, размышляя. — Идет, — все-таки говорит он. С лукавой улыбкой Яшма забирает часы, несколько небрежно убирает их под стойку. Следующим же движением достает оттуда увесистую пачку денег и принимается пересчитывать. Закончив, она сует их в руки Картежника. — Все? Или еще чем-то могу помочь? — она скалится. — Нет. Спасибо. Мужчины уже разворачиваются к выходу, когда из-за спин вновь доносится короткий, звонкий смешок. — Еще увидимся, мальчики. И в следующий раз я задам тебе тот же вопрос, Бутхилл.

…

На улице все так же тихо и мертво, словно время останавливалось, пока они были в ломбарде. Бутхилл цокает языком, несколько смущенный. — Извини, — виновато тянет он. — М? — напарник мгновенно закуривает, стоит им оказаться на воздухе, — За что? — Она же из-за меня тебе скинула цену, нет? — Из-за тебя, — усмехается Картежник. Он протягивает Бутхиллу начатую сигарету, пока задирает лицо вверх, выпуская изо рта порцию дыма на громком выдохе, — Но не переживай об этом, она всех новичков так обрабатывает. Меня тоже в первую встречу шугала, это нормально. Да-а-а… — тянет он, шаркая носком туфли, — В общем, я этого ожидал. Но познакомить вас все равно нужно было: Яшма, пусть и криповая, но очень выручает, когда нужно поднять быстрых денег. Единственное что, запомни очень хорошо одну вещь, — он разворачивается, тычет в висок напарника своим паучьим пальцем, подчеркивая каждое следующее слово, — С ней можно работать только на продажу, понял? Никогда, я подчеркиваю, ни-ког-да ничего у нее не покупай и не вступай в сделки. — Как будто бы после этого знакомства и не хотелось, — обнадеживающе фыркает Бутхилл. — Это ты сейчас так говоришь. А потом она заявится к тебе в самый темный момент твоей жизни и предложит что-то, от чего отказываться будет казаться немыслимым. И вот на такой случай я тебе еще раз повторяю: ты должен отказаться. Либо же… — он сплевывает в темноту, пока выуживает последнюю сигарету из пачки, — …можешь согласиться. И учиться на своих ошибках. Только тебе вряд ли понравится. Еще один, бля… Бутхилл морщит нос. Вот мог бы Картежник просто сказать, что в Яшме такого опасного, а не ходить вокруг да около, осыпая его намеками. Но ковыряться в этом Бутхиллу совершенно не хочется, по крайней мере сейчас — все-таки сегодня должен был быть вечер отдыха и празднования удачного дела, а не слюнепускания. Поэтому он крепко хлопает напарника по плечу и ободрительно кивает. — Я понял тебя, не переживай. Поехали купим чего-нибудь вкусненького, м? — Да. Поехали, — встряхивается Картежник. Пока они ныряют под покосившийся дверной проем и наперегонки устремляются по трущобам, их смешки разносятся эхом между скрипучими балконами и гудящими проводами. — А я могу рассчитывать на хороший отзыв о моей работе Алмазу? — слышится хрипучий баритон. — Только если поставишь водителю пять звезд! — вторит ему второй, но более стройный и звонкий. — Шутишь?! Ты нас дважды за ночь чуть не убил! Я шесть поставлю!

…

Бутхилл зашел в крематорий немногим позже своего напарника. Причиной тому — визит к Каракалу часом ранее. Бутхилл сделал ему рапорт, отдал рельсотрон, за что получил горящие глаза и очередную попытку зажать его в стену, но сумел выпутаться. В конце концов сегодня награду он хочет другую, а именно… — Ого! Ты где эту красотку взял? — Картежник широко улыбается, завидев гитару в его руках. — У Каракала, — кряхтит Бутхилл, присаживаясь рядом с ним на табуретку — теперь у него есть своя, — Она, правда, расстроена ужасно, но, думаю, хотя бы приблизительно я смогу это исправить. — Каков же балдеж! — напарник прихлопывает в ладоши, чуть ли не подпрыгивая на месте, принимается суетиться, выкладывая на их шатки столик праздничный ужин: бутылка недешевого вина, сыр, бурбон… У Бутхилла аж слюнки течь начинают. Поскорее бы полноценно в ресторан сходить, а не вот это все… Но пока и этого вполне хватит. Он тянет побрякивающие струны кончиками пальцев, крутит колки и мурчит себе под нос фальшивую мелодию любимой песни, приблизительно представляя, как должна звучать та или иная нота. — Ну, что? За нас и наши умелые жопы? — Картежник тычет ему в нос пластиковым стаканчиком — сегодня все как у людей. Не совсем благополучных людей, конечно, но хотя бы как-то. — За то, чтоб эту умелую жопу завтра повысили, — ухмыляется Бутхилл, принимая выпивку. Стакан за стаканом, струна за струной. Постепенно даже самые фальшивые из них начинают казаться уютными и теплыми по звучанию, даже если на самом деле таковыми вовсе не являются. Сами собой начинают постепенно складываться в мелодию, задеваемые слегка отросшими ногтями. Картежник, доселе беспрестанно вещавший какие-то пьяные байки, притих, вслушиваясь. Пальцы сами собой встают в позицию, которую выучили еще в средних классах. Бутхилл не знает сильно много песен, может быть, штук десять максимум, зато те, которые выучил, не забудет уже, наверное, никогда. Взрывая мгновенья через сотни лет, Растаем в пыли своих надежд, Оставляя поколеньям горький след. И в памяти лица близких нам людей, Разит красным флагом звонкий смех детей. Все исчезло — остались слезы среди камней. Растворяя осколки грез, мы вспомним вдруг о былом Тень ошибки из детских слез С ней живем. Время жить, Время умирать. Не время нам О судьбе другой мечтать. Не вернуть Былого вновь Прости меня, Мой дом родной. А мелодия… Все же кривоватая. Он давно не играл, а потому постоянно сбивается с ритма и промахивается по струнам. Голос так вообще ни к черту — уже ни одну ноту толком не держит, срывается на длинных и гаснет к концу предложений. И все-таки было очень приятно забыться, окунуться в ностальгичную беззаботность. Даже если в таком искаженном свете вернуться к тому, что когда-то любил и что приносило удовольствие. Он глубоко вдыхает, приобнимает гитару коленями, пока щека покоится на колках. Прямо как любовницу держит за ее изящные изгибы. — Ва-ау… — тянет Картежник, доселе сидевший так тихо и неподвижно, точно боялся спугнуть созвучия, — Пророческая песня какая-то как будто бы. Что-то депрессняк какой-то ты выбрал. — Прости, — усмехается Бутхилл сам себе под нос, — Эта моя любимая была, первая на ум пришла. — Ну, отдам должное, звучит и правда круто. Задуматься заставляет. — Пожалуй… — он кряхтит, пока тянется за своим стаканом. Раньше никогда не придавал особого значения словам, просто бренчал себе в удовольствие, потому что мелодия нравилась. А теперь как будто бы и правда появился повод задуматься: человек с ампутированной судьбой и его время умирать. Поэтично, ничего не скажешь. — Знаешь… — зовет Картежник немного тише. В руках — помятый стакан, на рубашке клякса от терпкого вина. Взгляд устремлен себе в ноги, — Вот ты спросил меня как-то, буду ли я грустить, если придется тебя сжигать. И я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос, скажу честно. Но я определенно выпил бы за тебя. — Что именно? — наверное, Бутхилл звучит куда более расслабленным, чем должен быть. — Может быть, джин с клюквой? Тот, который мы первый раз разливали. — Вкусный он был… — он мечтательно закатывает глаза, — К нему б еще орехов каких-нибудь — вообще сказка была бы. — Да, орехи были бы кстати, — соглашается Картежник с мягкой улыбкой.

___________________

А в комнате темно и душновато. Пахнет чем-то приторным, что блестит на коже и приятно разогревается от контакта с ладонями. Благодаря этой жидкости куда легче пихать пальцы в самые недоступные местечки, чем Какавача и занимается: туда-сюда, слегка надавить тут, потянуть здесь… Хриплые полустоны вырываются из тела снизу, но почти сразу тонут в подушке, в которую впивается ровно одна металлическая рука, подгребая под себя. Черт, определенно придется стирать наволочку и простыни… Только-только же новые постелил. Но да ладно, чего не сделаешь, чтобы помочь расслабиться любимому человеку. — Так тебе приятно? — осведомляется он с мягкой улыбкой на губах. — Мгм-м… — тянет сиплый баритон. Ровно одна лопатка сводится к середине спины, навстречу его ладоням, — Просто чудесно. Если б не знал, что это твой первый раз, никогда б не догадался. — Ну, я перед этим посмотрел пару обучающих видео. Так что, можно сказать, бывалый, — Какавача самодовольно ухмыляется. С этими словами он проводит пальцами сверху-вниз, останавливается на чувствительной точке, чтобы слегка ущипнуть. Мужчина снизу тихонько ойкает, его кожа мгновенно покрывается множеством маленьких мурашек. Он немного ерзает, чем покачивает сидящего на себе партнера из стороны в сторону, точно на деревянной лошадке. И все-таки руки подустали. Этот ваш массаж — на удивление физически тяжелая работа. Какавача уже почти не чувствует своих пальцев, хотя прошло от силы полчаса. Он останавливается, давая себе пару минут отдышаться, пока Бутхилл блаженно вздыхает, вновь раскачивая его из стороны в сторону на своих бедрах. — Спасибо, прелесть. Ты просто нечто. — Да что там, — Какавача соединяет ладони, разминая их и похрустывая саднящими костяшками, — Сейчас отдохну немного, и можем продолжать. — Сильно устал? — Ну… — Прелесть, — немного настойчивее спрашивает партнер. — Ну-у-у… — голос становится выше, намекая, — …я почти не чувствую ладоней. — Тогда не надо. Я уже достаточно расслабился, не переживай, — с этими словами Бутхилл ворочается, почти скидывая его с себя на кровать. Какавача еле успевает слезть самостоятельно, при этом вскинув ладони. — Х-хей, осторожно! Я все еще надеюсь, что мне не придется стирать простыни! Бутхилл бархатно смеется, пока пересаживается в позу лотоса напротив него. — Я постираю, не переживай, — с этими словами словами он перехватывает руку любовника своими. Его пальцы тут же закапываются между чужими, слегка нажимают, пока большой массирует середину ладони круговыми движениями. — Ох… Какавача не может не закатить глаза от того, насколько гостеприимно его тело принимает эту нежданную целомудренную ласку. Он слегка оттягивает пальцы назад, шумно выдыхает носом, прикрывая глаза и бурча самому себе какие-то разнеженные непотребства. Бутхилл кажется довольным: нажимает немного посильнее, целует подушечки пальцев, пока проводит по одному за другим своими, ненадолго задерживается на костяшках, чтобы уделить внимание и им. — Знаешь, о чем я думаю? — тихо спрашивает Какавача, будто боится, что этот момент упорхнет от них. — М? — О том, что ты действительно пиздабол, — хихикает он. Бутхилл на секунду замирает, поднимает вопрошающий взгляд. — Потому что ты любишь говорить, что ты идиот, но это далеко не так, — вдоволь насладившись его недоумением, продолжает Какавача, — То, что ты сделал там, в транспортной компании, действительно было чем-то на умном. Я даже сразу не догадался, что ты имеешь в виду. — А, ну… — черные глазки снова прячутся за веерами ресниц, уведенные куда-то вбок, — Как Гулистан и говорил: дедукция — дело наживное. Вот и нажил себе немножко, — бурчит он. — И что? Ты думаешь, я из мамки вышел с красным дипломом и знанием нотной грамоты? Буквально все умения, которые мы видим вокруг нас — это «дело наживное». Вопрос лишь в том, как умело ты применяешь эти знания потом. И ты применяешь, — он легонько наклоняется, чтобы боднуть партнера носиком в лоб, — Много ли кто может похвастаться тем, что уже три года работают наемным убийцей в одиночку, но при этом ни разу не светились на правительственных радарах? Бутхилл слегка надувает щеки. — Говоришь так, будто это что-то хорошее. — Хорошее — спорно. Но справился бы с этим конченый идиот? Сомневаюсь. — Перестань. Ты меня смущаешь, — бубнит любовник, к этому времени совсем съежившийся, и чуть ли не в два раза уменьшившийся в размере. — А ты не смущайся, — Какавача отвешивает ему легкий щелбан, — Я хочу делать комплименты своему любимому человеку, значит я буду их делать. Привыкай. Бутхилл сидит так, согнувшийся в позу креветки, с несколько секунд, а затем распрямляется, чтобы утопить партнера в дожде из горячих, неконтролируемых поцелуев везде, куда дотянется. Они приземляются на нос, в уголки глаз, брови, подбородок, хрящ на ухе… Все места, куда обычно и не целишься. И от этого становится только теплее и приятнее. — Хватит! — тихонько пищит Какавача, — Ты на вкус, как массажное масло! — Ты тоже, — нахально ухмыляется любовник.

___________________

Как только Бутхилл получил свое повышение, он, как и обещал себе и окружающим, ужрался в сопли. Да в такие сопли, что следующим утром Каракал забирал его лично из какой-то случайной подворотни, в которой тот заснул после клуба — весь в собственной рвоте и следах от помады по всему телу. Потерял рубашку, просрал казенный ремень, получил за это по шапке, но абсолютно не расстроился — он оттянулся за все те месяцы, что провел в неволе, сполна. Кстати, оказалось, что в сумме прошел год. Бутхилл узнал об этом уже в начале апреля и, признаться, прифигел — оказалось, что ему уже двадцать четыре, которые он отмечал… скорее всего, с пушкой наперевес и клацая зубами на какого-то очередного бедолагу-должника. Весело, в общем. А на зарплату его и правда поставили. Вернее, Алмаз очень активно настаивал на содержании, но вместе с Каракалом им удалось выбить Бутхиллу ставку, а именно — семь лямов на руки в конце каждого месяца. Все еще меньше, чем у кого-либо из комплекса, но все равно намного больше, чем та, о которой он мечтал, будучи в агентстве. Бутхилл тогда даже подумал о том, кто вообще в здравом уме будет работать легально, если буквально под носом есть такая золотая жила. Ну да, ради нее ему приходится регулярно марать руки в чужих испражнениях, ну да, ему закрыта дорога во все люксовые места, где требуется светить паспортом. Зато за два месяца у него появилась и собственная квартира — даром, что в Сигонии — и машина. Тоже не самая премиальная, но грех жаловаться. На что не грех жаловаться, так это на то, что он до сих пор не в ладах со своими… коллегами. Хотя как будто бы не самое подходящее название для этих людей, но и ничего лучше Бутхилл придумать не может. Могильщик все еще припоминает ему случай с ногой в курилке пинками по щиколоткам, Пиро — зовет шлюшкой Каракала, Ржавый регулярно плюет в еду в столовой, а Тайпан, пусть и не вкусил на себе прелестей его «воспитания» в первые полгода, может отвесить пощечину или дать под дых, когда его по каким-то причинам суют работать с первой группой. Остальные же просто держатся особняком, а за глаза поливают грязью. И как будто бы не то чтоб Бутхиллу хочется с ними общаться, но и отношение такое свинское тоже успело поднадоесть. И вот что с этим делать — непонятно. Но да ладно, наверное… Хотя бы верха с ним более-менее считаются, а это самое главное. Он уже и не помнит, когда последний раз было такое, что ему запрещали выходить или ставили на какую-то низкоранговую работу. Кстати о работе, Алмаз сказал сегодня после обеда быть у него в кабинете, потому что хочет дать ему какое-то особое задание. Бутхилл прямо пребывает в нетерпении, пока приглаживает свой пиджак и готовится постучать в дверь, когда… из-за нее раздается истошный крик. Сначала высокий, женский, а затем мужской, исполненный ярости. Он вламывается в кабинет начальника на какой-то безумной инерции, не подумав, даже без стука. Все же отходил у Алмаза в телохранителях уже не один месяц, прыгать на его защиту грудью стало уже делом по-настоящему привычным и обыденным. Поэтому Бутхилл дважды не думает о том, кто там кого и как — просто перескакивает через порог и стягивает с начальника распластавшуюся по нему костлявую фигуру до того, как успевает осознать, кто перед ним. Он оттаскивает женщину грубо, за шею. Пусть она и сопротивляется, но весит не больше подростка, а потому уже через пару секунд она сидит на полу, вынужденная принять позу набожного монаха на коленях. Ее алые волосы взъерошены, лямка платья сползла с плеча, глаза горят неистовой агрессией, а с нижней губы струится свежий ручеек крови. Ее пистолет, который она доселе остервенело сжимала, отправляется скользить дальше по комнате. Алмаз, распластавшийся по своему столу, выпрямляется и одним размашистым движением вытирает слюну со рта. Обычно в такие моменты принято говорить «спасибо, что спас меня» или что-то такое, но сейчас это абсолютно исключено. Бутхилл никого не спас, он просто сделал свою работу. За это его гладят по голове в конце месяца пачечкой зелененьких. — Тьфу, лярва… — ядовито шипит Алмаз, приглаживая выбившиеся из лакированной шевелюры прядки и поправляя галстук, — Вовремя ты. Бутхилл кивает. — Вы говорили, что сегодня будет какое-то особое задание. — Мгм… — неспеша, с деловым видом начальник поджигает сигару и скрещивает ноги, все на том же краю стола, у которого его только что пытались прикончить, — Поедешь в Массив. Там один очень наглый придурок засел. Раньше у нас на подсосе был дистрибьютором кайфа, а потом оборзел, спиздил рецепт и решил свою торговлишку мутить. Уж не знаю, смелость это в нем сыграла или просто мозги он проторчал — не суть важно. Меня такое положение дел не устраивает, сегодня ночью хочу видеть его в общем ведре с прахом. Слежку за ним вел Могильщик, вот к нему подойдешь, инфу попросишь. — Понял. Все то время, пока Алмаз вещает, Обсидиан крутится в руках Бутхилла, пытаясь выбраться. Когда же осознает, что это бесполезно, она выворачивает шею почти неестественным для человека образом, чтобы начать кусать его ладони. Последнему же от этого не горячо и не холодно — он настолько привык к боли, что к этой относится как к легким игривым щипкам от игры с ребенком. Он даже сам слегка меняет положение, чтобы женщине было легче жевать его большой палец. Алмаз, глядя на это, издает удивленный смешок. — Нет, ну ты посмотри на нее! Даже сейчас угомониться не может! — Да уж, — уклончиво отвечает Бутхилл. Если честно, ему сейчас в какой-то мере неловко. Вспоминая их разговор… Он вновь чувствует, как из глубины души клубами едкого дыма поднимается чувство стыда. Раньше он просто «ничего не сделал», а теперь… он активно потворствует Алмазу, напрямую мешает Обсидиан сделать то, ради чего она все еще борется. Он чувствует себя последним подонком сейчас. — Алмаз, позвольте вопрос. — Позволяю, — тот снисходительно кивает. — Почему Вы все еще держите ее рядом, если все, что она делает — это пытается Вас убить? — Потому же, почему тебя оставил, — с некой насмешкой объясняет Алмаз, — Смешно наблюдать за тем, как вы сопротивляетесь. Ну или сопротивлялись. Ты оказался на удивление послушным мальчиком, да, песик? — с этими словами он спрыгивает со своего стола, чтобы вскинуть руку и будто бы нежно потрепать подбородок подчиненного. Бутхилл… Не может как следует ответить себе, как он себя чувствует по поводу этих слов. Вроде бы и мерзко, а вроде… черт, еще один маленький толчок в этом направлении, и он мгновенно расплывется в лужу стонов, предэякулянта и просьб сказать это еще раз. А хуже всего то, что он чувствует на себе презрительный, жгучий взгляд Обсидиан снизу-вверх. Но и сказать ничего поперек начальнику он не может. Он громко сглатывает. — Да. — Да? — усмехается Алмаз. — Гав… — тихо отвечает Бутхилл, прикрыв глаза, лишь бы не смотреть ни на одного из них. Начальник одобрительно смеется себе под нос, слегка хлопает его по щеке несколько раз, а затем цокает языком. — Хотя, вот сейчас ты сказал об этом, и мне думается, что в какой-то мере ты прав. Ее выходки становятся все опаснее. Я и понятия не имею, где она взяла этот пистолет, если так подумать… — он подносит палец к губам, размышляет всего пару мгновений, а затем протягивает оружие подчиненному, — Пожалуй, пора. Застрели ее где-нибудь снаружи. Угольные глаза удивленно расширяются, почти испуганно. Прямо… так? Ни секунды не сомневаясь, просто по щелчку пальцев, будто никакой истории у них нет? — Прямо так?.. — он озвучивает свои мысли нерешительно, голос слегка вздрагивает. Обсидиан, заслышав эти новости, даже брыкаться перестает в его руках, только громко сопит, ожидая вердикт. — Ну да. Мне уже не доставляет такого удовольствия следить за ее потугами, да и тело у нее уже не такое свежее, что пять лет назад. Пора обновляться, — он машет рукой с таким безразличием, будто говорит не о человеке, а о каком-нибудь девайсе старой модели. Бутхилл громко, прерывисто вдыхает. Это ведь… такое же убийство, что и все остальные. Даже проще — не нужно следить, не нужно затирать улики. Просто одно нажатие спускового крючка, и работа будет сделана, но он… он не может себя заставить. Следующие его слова больше похожи на икоту на первом слоге, пока он собирается с мыслями, чтобы как следует сформулировать их. — А может… есть другой выход?.. — Ах, какая из вас пара: пидорас и шмара! — Алмаз щурится, вглядываясь в его лицо, — Ты отказываешься выполнять прямой приказ, песик? — Нет, — Бутхилл мотает головой, отгоняя неуверенность. Ему нельзя выглядеть так, будто это акт жалости, даже если так оно и есть. Ему нужно убедить Алмаза в том, что ему самому будет выгодно оставить Обсидиан в живых. А как это сделать… как это?.. Точно! — Просто я думаю, что с этой коровы Вы выдоили даже близко не все, что могли бы. — Вот как? — Алмаз удивленно вскидывает брови, почти насмешливо, — И что ты хочешь предложить? — Отправьте ее в «Кандалы». — В «Кандалы»? Ты посмотри на нее — ни сисек, ни личика миловидного, а с этими шрамами так вообще никому нахуй нужна не будет. Только комнату займет. — А вот тут я не согласен, кстати, — Бутхилл увещевает вкрадчиво, уважительно, но настойчиво. Обсидиан жмется к его ногам, точно потерявшийся в торговом центре ребенок, — У всех Ваших самоцветов есть правило: никаких перманентных увечий, так? Но я видел тамошних клиентов и знаю, что немалое их количество на самом деле хотели бы перешагнуть эту черту. Так почему просто не дать им исполнить эту мечту с кем-то, кого не жалко? — Хм… Алмаз отворачивается, отходит к своему столу, где затягивается сигарой. В этот раз он думает куда дольше, проникновеннее: смотрит бумаги, молчит на протяжении целой минуты. — Знаешь, а ведь ты дело говоришь. Я даже удивлен… — он подпирает голову кулаком, пока глаза перебегают от экрана на Обсидиан и обратно, и с каждым разом этот взгляд становится все более жадным, взрывным, — Блять, реально дело! Надо будет просто ее приковать, чтоб не сбежала никуда… — он принимается быстро что-то печатать на клавиатуре, поглощенный новой идеей. Бутхилл стоит все так же по струнке, боящийся опустить глаза. Потому что боковым зрением он прекрасно видит, какой ненавистью наполнено лицо Обсидиан. — Ну, чего стоишь? — голос Алмаза вырывает его из ступора. Даже не глядя на него, Алмаз машет рукой в сторону двери, прогоняя, — Распоряжения я тебе дал, эту закинь к Тайпану, он как раз сегодня балду пинает. А так хоть с сестренкой съездит увидится. Свободен. А, еще это! — кричит он, когда Бутхилл уже готовится выйти из кабинета, — Скажи, чтоб Картежника тебе вызвал на задание! Там двери ломать надо.

…

За пламенными приветствиями следуют удары кулачками, за ними — сижки на капоте собственной машины Бутхилла. И сижки, кстати, он тоже купил сам — вернее, все еще пришлось просить заказать Каракала, но в этот раз на свои деньги, а значит, что он может позволить себе такое количество, которое захочет. И Бутхилл этим активно пользуется: его квартира сейчас абсолютно пустая, будто и не живет в ней никто, зато по ящикам распихано несколько коробочек с табаком на месяц вперед. Хотя с тем, сколько Бутхилл последнее время курит, как будто бы и этого ему скоро хватать перестанет — его прошлая личность бы в обморок грохнулась, если б увидела. Повезло, что прошлой личности здесь больше нет. Затем они с Картежником собрались и поехали на точку. И сегодня Бутхилл полностью командовал парадом — впервые за все их совместные задания. В нем даже чувство важности какой-то проснулось неожиданно для самого себя. — Так а… это… — шепчет Картежник, пока ковыряет двумя стамесками окно, через которое они планируют проползать внутрь, — Ты уверен, что там охраны особо нет? — Могильщик сказал, что нет, — Бутхилл пожимает плечами, — Да и Алмаз бы нам еще кого-нибудь бы дал, если бы был. Не парься, зашли, придушили, вышли — приключение на двадцать минут. — Как скажешь… — напарник пожимает плечами со смятым вздохом. По-хорошему, он дело говорит. Странновато немного — притон без должной охраны. Но у них есть подкрепления тому, что так оно и есть, да и притон там категории «Б» — просто куча нариков, которые настолько в трубочку свернулись, что возомнили себя гениями бизнеса. Ничего особенного. К тому же, Бутхилл вполне себе сам справится, он сам себе как прикрытие. Короче, нормально все будет. Никакого кипиша. Когда они залезают внутрь, их приветствует сильный запах химикатов вперемешку с испражнениями. Под ногами хрустит, что сахарок на зубах, стекло от разбитых мензурок и колб вместе с упаковками от еды. А вдоль стен — бесчисленные грязные и рваные матрасы, на которых даже кто-то лежит — эта часть здания, по словам Могильщика, используется в качестве бараков для тех, кто пришел ловить здесь кайф. Но им нужно не сюда. Их интересует тот, кто засел вверх по лестнице. Широкой, но тихой поступью мужчины направляются по коридору вперед. Переступают через раскиданные шприцы, разбитые бутылки из-под спиртного, чьи-то ноги… До тех пор, пока не достигают двери лестницы на второй этаж, откуда виднеется тусклый свет. Картежник резким движением выуживает из кармана отмычку. Что-то крохотное, металлическое блестит своим резным боком вместе с инструментом, преодолевая край кармана. Оно устремляется к полу, слабо бликуя в полете, но Бутхилл успевает перехватить его, пока оно не наделало шуму. Вернее… ее. Ту самую монету. Слава богу… Мало ли, перебудила бы всех, пришлось бы в срочном порядке улепетывать. Бездумно он сует копейку в свои брюки — потом отдаст. Сейчас перед ними растворяется плотная деревянная дверь, приглашая продолжать путешествие. Они присаживаются на корточки: Бутхилл повыше, чтобы выглянуть из-за ступеней, Картежник — прямо за ним. Из дверного проема доносятся разрозненные голоса и даже смех, и Бутхилл напрягает уши, чтобы прикинуть, с чем придется иметь дело… Бас, два баритона… Нет, три баритона. И два баса?! Какого черта?! Так, тут что-то нечисто. Могильщик говорил, что работают тут ровно три человека: Шнырь — заправляющий всем этим балаганом — и два его сообщника. А еще их повар, который обычно торчит в подвале. Но даже если повар решил подняться, все равно получается многовато. Блядота на Могильщике, чем смотрел?! Так, здесь они точно каши не сварят. Нужно срочно разворачиваться и идти сверять инфу. Судя по всему, Картежник того же мнения, потому что за спиной раздаются шаги. Бутхилл уже оборачивается и готовится идти за ним, разве что… Развернувшись, он обнаруживает напарника перед собой побледневшим, с расширившимися в ужасе глазами и немой мольбой на губах. Прямо к его затылку вплотную приставила пистолет чужая волосатая рука. — Хей, Шнырь! К тебе тут гости пришли, — с широченным оскалом кричит ее обладатель.

…

Их выкидывают на захарканный бетонный пол лицами в ноги Шныря. Вокруг собралась целая стая тошнотворных ублюдков: все как один сутулые, бледные, на вид почти болезные. Бутхилл бы спокойно раскидал их одной рукой, если бы их не было шестеро в этой комнате, не включая того, который до сих пор тычет в голову Картежника пушкой из-за спины. — Так-так-так… — протяжно гнусавит Шнырь, раскинувшийся на рваном кожаном кресле, который они явно стянули с ближайшей свалки, — Кого это к нам ветерок весенний притащил, м? Мужчины молчат. Ни один из них не уверен в том, как именно стоит вести себя в этой ситуации. По идее, тактики тут две: отрицать вину, делая вид, что забрели случайно или вообще пришли за товаром, либо попытаться запугать причастностью к Алмазу. И каждый из этих вариантов идет рука об руку с рисками: Шнырь может и не поверить, что они клиенты, учитывая его опыт работы с Алмазом, а попытка надавить авторитетом имеет все шансы разгорячить дырявые бошки этой шпаны. И вот тогда бошки станут дырявыми уже у Бутхилла с напарником. Об этом нужно подумать очень, очень тщательно… — Ну?! Отвечать будем или нет?! — когда Шнырь повышает голос, он срывается почти на писк. Тщательно. Только времени совершенно нет. А у Бутхилла недостаточно навыков социальной инженерии, чтобы грамотно разрулить ситуацию. Остается только надеяться на Картежника, который выглядит так, будто сейчас кони двинет: побелевший, дрожащий, паникующий. Черт возьми… Кажется, теперь Бутхилл понимает, почему напарник занимается исключительно скрытной работой: он просто крошится под давлением, точно старый ломоть хлеба. Так, ладно… Думай, блять, думай… — Мы на переговоры пришли, — его голос слегка вздрагивает, когда он говорит это. Да. Наверное, это самый верный вариант. Так можно будет играть исходя из предположений оппонента о них. — М? На какие такие переговоры? — Шнырь склоняет голову набок. Су-ука… Окей, вряд ли они тянут на клиентуру этого притона — слишком уж свежие и здоровые. Учитывая, что даже глава у них потрепанный и обрюзгший. Тогда план следующий… — Территориальные. — Аха! Вы из этих… — он стучит по виску пальцем, пытаясь вспомнить, — Вы люди Марго, что ли? Марго… Какая нахуй Марго?! Бутхилл впервые слышит это имя. Провокация или?.. — А может, это «Легионеры»? — предполагает кто-то из толпы. В комнате на пару минут повисает тишина. Такая пронзительная, что наверняка слышно, как катится по виску Бутхилла капелька пота. Выражение лица Шныря тут же меняется: из нахально-дружелюбного перетекает в пустое, озлобленное, кровожадное. Его рука тут же тянется к пистолету у бедра — медленно, как кобра перед броском. — Не-не-не, мы от Марго! От Марго мы! — Бутхилл вскидывает ладони, демонстрируя мирные намерения. Похуй, разберется, что за «Марго»… Главное, что теперь они знают: про Алмаза и заикнуться нельзя. Шнырь вновь меняется в лице, расслабляет руку. На его губах играет широкая улыбка, демонстрируя миру богатую коллекцию гниющих зубов. — А что нормально не зашли, а дверь взломали, м? — он прищуривает глаза. — Так мы это… — Бутхилл запинается, придумывая отмазку, — …звали вас, но вы не услышали. Шнырь разражается громким скрипучим смехом, который отскакивает от голых стен и ретируется в приоткрытую форточку вместе с сигаретным дымком его таких же ржущих напарников. Бутхилл громко сглатывает. Как бы ему пригодилась сейчас помощь Картежника, но тот впал в абсолютный ступор: сидит, зубами стучит, и пискнуть не может. — Кончай горбатого лепить, свинота, — просмеявшись, выхаркивает Шнырь, — Вы, небось, опять хотели рецепт спиздить. Так, сволочь плешивая?! Бутхилл поджимает губы. Он так ненавидит свою эту ебаную спину с ее беспокойным зудом. Потому что сейчас она совершенно не помогает своими «намеками» на опасность, лишь сеет панику в и без того взведенной до предела нервной системе. — Нет, мы правда просто пришли погово- — Да закрой ебальник! — визжит Шнырь, в одно мгновение вскинув пушку и направив ее на собеседника, — Сейчас я разговариваю, а ты, сирота, слушаешь, понял меня?! Меня уже заебали эти ваши крысиные практики! Сколько раз сказал вашей хозяйке: хочешь в долю — давай район! А она продолжает мне тараканов подбрасывать, неразумное животное! — пистолет в его руках трясется, слюна крупными шматками слетает с бледных губ. На прошлое выражение лица не осталось и намека. Теперь на них смотрит обезумевшее от гнева чудище, — Как знал, что на мирное с вами идти нельзя! Но все, доста-аточно… Хва-атит… Вы, видимо, по-хорошему не понимаете. С вами как с пещерными людьми надо. Тогда и будете общаться, как пещерные люди, — он немного расслабляется, откидываясь на спинку кресла. Пистолет в расслабленной ладони неспеша указывает сначала на одного, затем на другого, — Выбирайте, кто из вас зажмет свой кончик между ног и побежит передавать мамочке мои требования, а кого я застрелю на месте. Бутхилл громко сглатывает ком горького ужаса. Кровь холодеет, наполняя жилы вязким оцепенением. Нет… Блять, когда все успело повернуться именно так?! Должен же быть какой-то еще выход! — Подождите, не горячи- — Я считаю до трех! — Шнырь вновь перебивает его, — Потом я выберу сам! Сучий потрох! Нужно же было попасться на проторчавшего все мозги обрыгана именно в этот раз! А хуже всего то, что остальные в этой комнате такие же. — Три! Глаза мечутся от человека к человеку, от фигуры к фигуре. Все как один с обезумевшими оскалами на лицах и оружием на бедрах. Мужик сзади все еще держит свое дуло у головы Картежника. Даже если Бутхилл сейчас дернется и попытается дать хоть какой-то отпор, для мужика убийство его друга — буквально одно движение пальца. — Два! Он предпринимает попытку вскочить на ноги, но чья-то нога тут же пинает в копчик, вынуждая невольно осесть обратно. — Один! Смех все громче, глаза блестят все ярче. Ни единого выхода, ни одной лазейки. Горло дерет наждачкой собственного голоса, организм колотит крупной дрожью. — Прости… — слышится справа шепчущий всхлип. Одно движение. Маленькое, неуверенное, короткое. Паучьих пальцев до бедра — колышется пиджак, на губах тонкая, виноватая улыбка.

Выстрел!

Его глазам… идут лунные блики, когда они закрываются. Его лицу идет аристократичная бледность, которой вскоре станет еще больше. Его концу так идут его же слова около года ранее. А Бутхиллу… совершенно не идет вскинутая против воли рука и тоненькая струйка дыма, прощальным фейерверком вздымающаяся к потолку. И тем не менее… это та картина, которую он вынужден наблюдать остекляневшим взглядом. — Ого, вот это выстрел! — гогочут где-то за спиной. — Я даже сам не успел заметить! Так быстро! Бутхилл… Бутхилл ведь тоже не заметил. И правда было быстро. Быстрее мысли, быстрее сочувствия, быстрее, чем воспоминания об их дружбе успели всколыхнуть волны эмоций в груди. Теперь ни эти комплименты, ни эти воспоминания не имеют значения — их все можно сжечь в восьмисотградусной печи. Потому что тот, с кем ими хотелось делиться, приобрел на своем объективно привлекательном лице новую отметину в виде зияющей дыры во лбу. Бутхилла вытолкали из притона пинками. Он не помнит, как бежал до машины, не помнит, как свистел ветер в волосах и как свистело в легких. Помнит лишь то, каким осуждением жег за шиворотом безжалостный лунный свет и то, какой тяжелой ощущалась монета в кармане брюк.

Забавно получилось. Все-таки они оба дожили ровно до того, чтобы Бутхилл показал, как стреляет.

…

В кабинете собрался целый конгресс: Тайпан, оперевшийся на дальнюю стенку, Каракал, скрестивший руки на груди и барабанящий носком туфли по ковру, Алмаз, положивший лицо на сплетенные между собой ладони. И, разумеется, Бутхилл, расхаживающий из стороны в сторону перед ними и нервно наматывающий пряди белоснежных волос на пальцы. Задерживается лишь виновник торжества. Узнав о случившемся, Алмаз тут же вызвал всех причастных без промедления и приехал сам. Плевать, что выдернул их из постелей — дело серьезное. Мало того, что лишились лучшего взломщика в комплексе, так еще и, судя по всему, Сигонийские воротилы решили ополчиться и дать отпор монополистам. И это определенно стоит внимания всех присутствующих. Всех, кроме Бутхилла. Потому что он не может думать ни о чем, кроме того, сколько раз мог убить тупого хуесоса Могильщика. Мог перекусить лодыжку в первый день, мог забить до смерти на тренировках, мог придушить в туалете и лечь там сам. Мог не терпеть его издевательства и отомстить, пристрелив на входе в «подземку», в конце концов! А вместо этого он выстрелил в единственного, кто был дорог в этом проклятом месте. Единственного, кто понимал. И он даже не может как следует сжечь его тело! Сука, он вскроет этого сына тупорылой бляди в ту же секунду, что его кривая рожа покажется на пороге- Дверь тихонько отворяется. Заспанный Могильщик обводит присутствующих непонимающим взглядом. — Вот и ты, безмозглое чучело! — Бутхилл кидается на него еще до того, как мужчина успевает шлепнуть губами, чтобы сказать свое первое слово. Он пулей прыгает через всю комнату, вжимает Могильщика в дверь, рука сама собой стискивается на его горле, пока колено лупасит по животу, — Рассказывай, урод, ты слепой или считать не умеешь?! А?! Я прямо сейчас перекушу твою бесполезную глотку, ты понял меня?! Могильщик хрипит, слишком ошарашенный, чтобы даже сопротивляться. Бутхилл же полон решимости воплотить сказанное в жизнь, когда его силой оттаскивают, схватив за шкирку. — Пусти меня! — визжит он, пока Каракальи ручищи заламывают его собственные и тянут за собой, — Я должен был его еще на тренировках нахуй загасить, слышишь?! Я его заживо сожгу в этой ебаной печи! — Бутхилл, угомонись, — приказывает Алмаз твердо, — Нужно сначала разобраться. Вторая напрасная смерть за ночь нам не нужна. — Напрасная?! Да он нас слил! Напрасно будет оставлять его в живых! — Угомонись, кому сказали, — вельветовый бас немного приводит его в чувства, волосатые руки встряхивают, заставляя распрямиться, — Вот так. Бутхилл почти слышит фантомное «хороший мальчик» вместе с горячим дыханием в своем ухе, и ему неиронично хочется продемонстрировать всем присутствующим содержимое своего желудка вперемешку с отвращением, виной, гневом… — Так, поистерили и хватит, — Алмаз стреляет обоим подчиненным взглядом, — Могильщик, встань рядом с ним, — стоит тому исполнить приказ, он продолжает, — Сейчас нам надо выяснить, что же все-таки произошло с твоей информацией, — он вскидывает ладонь, пресекая логично возникший у подчиненного вопрос, — Ты дал сегодня Бутхиллу и Картежнику инфу: на объекте Шныря из охраны только двое его подчиненных, которые дежурят по времени суток, а также повар. Было? — Было, — Могильщик осторожно кивает. — Тогда как так получилось, что, когда ребята приехали на место, там было семь человек? Виновник быстро моргает, опешивший. — …семь?.. — Семь, — Алмаз кивает, — Сам Шнырь, оба охранника, два смуглых с бородами, один бледный и худой. И еще один? — он переводит взгляд на Бутхилла. — Горилла ублюдская с башкой лысой, — выхаркивает тот, — Та, которая, блять, тыкала пушкой Картежнику прямо в затылок все время. Из-за которой я не смог ничего сделать, — он отчеканивает каждое слово громко, щелкая при этом острыми зубами и подаваясь вперед, в направлении Могильщика. Если бы не Каракал, точно бы в клочья разорвал. — Вот. Еще говорили про какую-то «Марго». Есть тебе, что сказать в свое оправдание? — подтверждает Алмаз, старательно игнорирующий его выпады. Могильщик ежится, уменьшается почти вдвое под обращенными на него испепеляющими взглядами. Бутхилл же с каждой секундой его медлительности вскипает все сильнее — даже воздух начинает выходить из горла со свистом, будто из чайника. — Я не знаю, как так получилось… — спустя продолжительную паузу мямлит Могильщик, — Когда я смотрел, все было ровно так, как я описал… — Чем ты смотрел?! Жопой своей?! — Бутхилл, заткнись! — прикрикивает Алмаз, — Так, понятно. Когда последний раз обновлялись сведения? — Десятого числа. То есть, двое… уже трое суток назад, — отчеканивает Могильщик. — Получается, если ты не врешь, то они за эти двое суток скорешились с еще одной группировкой. Если же врешь… — лазурные глаза намекающе сверкают, — …Каракал, отведи его в одиночку. Крысеныш, поздравляю, ты съехал. Если хочешь комнату побольше, можем обсудить это завтра. На время расследования, Могильщик, твои отпечатки я ограничу в системе. — Погоди! — Тайпан впервые за вечер подает голос, — А что насчет меня?! У меня только что группа на одно тело похудела! — Я подумаю над этим, — лаконично отвечает Алмаз. — А кто будет молодняк учить?! — Я сказал, я подумаю! — рявкает начальник, начинающий терять терпение, — А теперь исчезните все отсюда!

…

Все то время, что Каракал тащил Могильщика в одиночку, Бутхилл вертелся у него под ногами. Забегал вперед, тянул за руки, вешался на плечи. Старший сначала просто требовал успокоиться, затем отталкивал, а в конце отвесил пощечину. Разве что она не отрезвила, а только раззадорила, и Каракалу пришлось буквально отбиваться от подчиненного, пока запирал комнату. Закончив, он оборачивается с ядовитым раздражением, размазанным по всему лицу. — И что ты, по-твоему, делаешь?! — В смысле «что»?! Я пришью этого сукиного сына! — с этими словами Бутхилл уже тянет руки к ридеру, но его грубо отталкивают, — Пусти! — Нет, — Каракал хмурится, — Я не могу тебе этого позволить сейчас. — А на тренировке? На тренировке ты же можешь нас друг с другом поставить? — Бутхилл вновь делает шаг вперед, в этот раз почти растекается по чужой груди, с мольбой заглядывая в лицо. До сих пор слезки вполне себе работали, и если к ним снова придется прибегнуть ради мести, то пусть будет так. — Нет. — Да почему?! Я клянусь, я сделаю все так, чтобы выглядело, как несчастный случай! Ты знаешь, я могу! — Потому что мне не нужны лишние травмы в моей группе, — строго отвечает Каракал. — Ты сейчас серьезно?! — Бутхилл отшатывается, громко вдыхает, почти всхлипывает, — Посмотри мне в глаза и скажи, что серьезно! Каракал не меняется в лице. Его поза остается все такой же каменной, недвижимой. Это заставляет Бутхилла всхлипнуть еще громче, вскинуть руки вверх в абсолютно театрально-истеричном неверии. — Охуеть! То есть тогда, когда они меня пиздили ногами в туалете и долбили в горло в три смычка, было нормально, а теперь внезапно «не нужны лишние травмы»?! — Сейчас другая ситуация, — Каракал качает головой из стороны в сторону. Нет больше сил кричать. Нет сил спорить. Даже смотреть в глаза уроду, покрывающему эту жалкую, ссыкливую слизь, нет. Бутхилл просто разворачивается, встряхивая слипшейся от холодного пота челкой, и быстрым шагом направляется к лифту. — Ты куда собрался? — слышится оклик из-за спины. — Пойду нажрусь ягодного джина.

…

Барные лампы режут глаза, живот крутит от количества выпитого. В нем, наверное, сейчас литра полтора чистого алкоголя, но этого недостаточно. Потому что даже так под веками, точно по вине зажеванной пленки, все еще вспышкой мелькает та самая сцена. Последний отблеск луны в его голубых глазах, его дрожащий голос, движение длинных, изящных пальцев… Между тем как на своих все еще ощущается тяжесть пистолета. Почти такая же неподъемная, что у чувства вины, дробящего голову на части. Благо, с ним есть Шивон, чтобы хотя бы как-то скрасить эту ночь. — Ну и вот… Вот понимаешь? Он мне говорит — ик! — «мне не нужны лишние тр… травры», — язык заплетается настолько сильно, что он уже и половину слогов выговорить не может, спотыкаясь об них, точно об корни деревьев на лесной тропке, — Урод ебучий! — Пиздец, — смазанное лицо в растрепанной шапке из светлых волос — то, что пару часов назад было Шивон — качается из стороны в сторону, — Я даже не знаю, что тут сказать. Буквально сценарий из худшего кошмара. — А я — ик! — о чем! Блять, Шивон, я даже не могу похоронить его теперь! Я думал, — Бутхилл не глядя опрокидывает еще одну рюмку джина, неуклюже разливая половину на свой подбородок и воротник, — Я ду… думал, что я буду т-тем, кто умрет первым. А теперь вот, — он резким движением извлекает из кармана монету, которую шлепает об стойку, — Вот… Вот это! — А что это? — Шивон наклоняется к нему, чтобы уже третий раз за вечер вытереть его лицо салфеткой. — Да хуй его разберет! Монета, которая сво-оему хозяин — ик! — у… удачу приносит. И знае-шь… что? — Что? — Он говорил, что… что… — ему требуется несколько секунд, чтобы сосредоточиться на своих мыслях. И еще чтобы Шивон пощелкала пальцами перед лицом, возвращая его в реальность. — «Картежник говорил, что»..? — она жестикулирует раскрытыми ладонями, призывая продолжать. — Что… блять… — от одного взгляда на алкоголь за спиной женщины желудок пускает едкий ком вверх по пищеводу, но Бутхилл сдерживается, — …что его кореш умер, как только лишился этой монеты. И как будто бы — ик! — это было какое-то проло… пролорочество, потому что, как только она оказалась у меня, он тут же… — Ну, ну… Кроха, мне так жаль… — Шивон кладет руку на шевелюру собеседника, медленно гладит. — И вот… — Бутхилл всхлипывает. Как обычно, с полностью сухими глазами, но сдавленным истерикой горлом, — …как будто бы я виноват. Может быть, если бы я вернул ее ему, все могло бы сложить-ся иначе. — Сомневаюсь, — она вздыхает, покачивая головой, — Это просто суеверие. В реальной жизни ты сделал все, что мог. — Все ли? — хмуро бурчит он, — Я мог, не зна — ик! — ю… Попробовать дать бой. Вместо этого я… — он замолкает, не в силах произнести это вслух: я убил его. Так же, как убил Андре, бабу Элю и всех-всех-всех, кто вставал на пути. Я убил их всех. — В такие моменты тяжело как следует думать. К тому же, ты сам сказал: он первым потянулся к пистолету. Ты действовал на рефлексе, чтобы защитить свою жизнь. — Да разве ж это жизнь! — Бутхилл резко вскидывает голову вместе с руками, едва не переворачивая пустые бокалы перед собой, — Да лучше б я просто сидел смирно и позволил ему застрелить меня! Нахера мн-не эта — ик! — жизнь, если единственный, с кем хотелось ее делит-ть, мертв?! Шивон поспешно выходит из-за стойки, обводит беспокойным взглядом остальных посетителей, чье внимание привлек этот порыв. Она встает рядом с собеседником, приобнимает его, бережно кладет голову на свое плечо, все еще продолжая гладить. — Чш-ш… Тише, кроха. Выговаривайся, но не так громко. Нельзя, чтобы остальные слышали, да? — И-извини… — Бутхилл зарывается в ее шею носом, понижает голос, — Просто… Понима — ик! — ешь… У меня больше никого нет. Каракал видит во мне то ли своего сына, то ли мастурбатор с голосовой активацией, коллеги в хуй не ставят. Они не тр-рогают меня только потому, что я продолжаю быть этим «то ли сыном, то ли мастурбатором». И что мне оста — ик! — ется?! — Можешь сделать так, как Джорджо сделал. — А как он сделал? Шивон слегка усмехается. Теперь на белоснежной шевелюре уже обе ее руки, бережно прочесывающие прядки и ласкающие за ушами недлинными нарощенными ноготочками. Совсем такими, какие были у его старшей сестры… И так одновременно тоскливо и тепло от этого, что Бутхилл сейчас надвое разойдется, по ощущениям. — Его тоже гнобили в первое время. А потом он устал это терпеть, да и чуть было не загасил одного из коллег. И вот с тех пор, мало-помалу, с ним начали считаться. В таких местах уважение зарабатывают страхом. — Меня накажут за такое… — скулит Бутхилл. — И его наказали, — Шивон обнадеживающе кивает, — Но вот скажи мне, что они тебе сделают? Отпинают? Так ты сам сказал, что уже почти боли не чувствуешь. Убьют? Я в это не верю. Особенно сейчас ты как никогда нужен им. Скорее всего больше, чем они нужны тебе. Ты в праве требовать к себе соответствующего отношения, Бутхилл. — Еще могут дежурства повесить… — усмехается тот горько. Но это уже, действительно, больше шутка: как будто бы дежурства — меньшее из зол в этой ситуации. Разве что от упоминаний о них снова скручивает внутренности, да с такой силой, что он сгибается и прикрывает рот ладонью. — Та-ак, осторожненько! — Шивон повышает голос на мотивирующе-приказной, будто у спортивного тренера в рупоре, — Вот это мы несем в туалет, да?

___________________

У него такие красивые руки… Ну, одна. Рука. Но это ничуть не портит картину, скорее наоборот: так волшебно контрастирует с металлом, будто пришедшим из другого мира. Нежность прошлого, смешавшаяся в одном теле с угловатым, острым холодом настоящего. Среди этой нежности сейчас перекатывается потертая, блеклая от времени монетка. Самая обычная — два кредита, с изображением третьего президента Пенаконии. Они вышли из оборота еще до рождения Какавачи, но он все равно их застал — ими нередко играли дети на площадке. Они думали, что со временем монета станет коллекционной и наберет цену, но этого так и не произошло. Пока что, по крайней мере. Хотя у этой… вполне себе четко поставленная высокая цена. — Это та, которой мы играли в баре, да? — тихо спрашивает он, не поднимая глаз от завораживающего танца меж пальцев любовника. — Ага, — отвечает тот с перичной горчинкой в голосе. Глаза пустые, немного влажные, — Удачу приносит, как видишь… Я выиграл же тем вечером. Так-то был полностью готов к тому, что ты мне бошку прострелишь, — он хмуро усмехается себе под нос, слегка подкидывает монетку, чтобы поймать ее кончиком указательного пальца. — Да ну, скажешь тоже… — Какавача фыркает, отвешивает ему легкий щелбан по лбу, — Я тогда ни разу оружие в руках не держал даже, у меня б духу не хватило выстрелить. — Уверен? — Бутхилл щурится, заглядывая в его глаза. — Да. Уверен. Бутхилл молчит. Монетка, что поезд по очерченным ему рельсам, еще раз прокатывается по костяшкам. Тишина в комнате настолько густая, что ее можно черпать ложкой. — Ты… скучаешь по нему?.. — Какавача решается задать мучающий его вопрос. Очевидно, что Картежник был для Бутхилла очень важен. Пусть и не любовником — хотя слушая, с какой чувственностью Бутхилл о нем говорит, складывается впечатление, что они только и делали, что в бублик поролись в своем этом крематории — но определенно большой частью его жизни, мировоззрения. Да Какаваче и самому нравится его образ, чего греха таить. Он бы с удовольствием сыграл с кем-то подобным. В ответ следует вздох. Только не такой дегтярный, горчащий, какой была интонация прежде, а скорее… исполненный надежды и благоговения. — Последнее время меньше как будто бы. В какой-то мере чувствую себя предателем из-за этого. — Хей… — Какавача двигается ближе, обвивает его ладонь своими. Монета оказывается заперта в замочек, — Не нужно. Двигаться вперед — это естественная часть жизни. Он тоже двигался после смерти своего того друга. Бутхилл одаривает его мягкой улыбкой, а затем поцелуем в переносицу. — Вот как раз поэтому. — Э… — Поэтому скучаю меньше. Как будто бы… он рядом, когда я говорю с тобой. Странно звучит, да? — Ну-у-у… — гудит Какавача. Его голос снова ползет все выше и выше по тональностям, — …в некой мере это звучит так, будто ты видишь его во мне. — Нет. Глядя на тебя, я вижу… — металлические пальцы бережно подхватывают подбородок партнера, тянут вверх, чтобы заставить заглянуть в глаза, — Самого красивого, умного, харизматичного и желанного мальчика в мире. И если бы мне сейчас предложили отмотать время ценой этих отношений, я бы не раздумывая отказался.

___________________

Следующие пару недель Бутхилл смыл в унитаз. Почти буквально: он только и делал, что шлялся по барам и алкомаркетам, блевал и засыпал в самых случайных местах. Его даже бомжи Сигонийские начали за своего принимать, настолько часто он приходил в себя на лавочках рядом с ними. На работу он все еще ходил, но в основном только на построения. Если там ему не давали заданий, то уходил дальше синячить, а если давали — просыхал на пару часиков, а потом снова возвращался в родную утробу запоя. Что странно, Алмаз по этому поводу практически не возмущался. Может быть, потому что на миссии Бутхилл все еще являлся исправно, а может быть потому что был слишком занят расследованием. Кстати, со Шнырем все-таки разобрались. Оказалось, что Могильщик действительно не виноват, вернее, виноват, но частично. Все это время Шнырь дистанционно вел переговоры с бунтарями из соседнего района, которые, по мнению «Легиона», не представляли опасности из-за своей малочисленности. Но Бутхиллу с Картежником не повезло оказаться в логове именно тогда, когда они готовились закрепить свое соглашение вживую. Штурм базы Шныря прошел быстро и без потерь: влетели все вместе, положили и клиентов, и сообщников, и повара, расколошматили всю лабораторию. Бутхиллу даже досталась честь лично придушить главаря, что от делал медленно, болезненно, выхватывая с его губ каждый хрип и стон и наслаждаясь последними отблесками жизни в глазах. Только ничего, кроме мимолетой встряски, эта месть ему не дала — он все так же остался абсолютно пустой скорлупкой человека с гнилым ядром, каким был до этого. Поэтому на сегодняшний день план был точно такой же, как и на все предыдущие: прийти на линейку, погреть ушки, предпочтительно уйти искать, чем бы опохмелиться. Покачиваясь, он встает в один ряд со своими коллегами. Те смотрят с откровенным отвращением, но Бутхиллу поебать от буквы «ю»… Было бы, если бы он не заметил среди этих глаз тошнотворные, крысиные, ублюдские залупы на лице Могильщика. Бутхилл оскаливается. Алмаза пока нет, Каракала в поле зрения тоже не наблюдается. Это их шанс наконец-то свести счеты. Он тихонько свистит себе под нос, пока вальяжненько подтанцовывает к напарнику, сложив руки в карманы. Могильщик встречает его кривым ебалом, размалеванным кистью бездарного художника отвращением. Бутхилл не сразу начинает разговор. Он некоторое время просто стоит, вглядываясь в лицо напротив. Наклоняет голову сначала на левое плечо, потом на правое… — Хули надо? — Могильщик не выдерживает паузу. Он чуть запрокидывает подбородок, чтобы в неком роде смотреть на оппонента сверху-вниз. — М? Ничего, — Бутхилл обнажает клыки, медленно проводит по ним языком, — Просто в глаза твои хочу посмотреть. — Посмотрел. Все, изыди. Он лишь фыркает. Подходит вплотную, вынуждая собеседника чуть отклониться назад. И продолжает смотреть: не мигая, со здоровенной лыбой во все щеки. Что бы он сделал с этим человеком… Ох, его как будто бы даже возбуждают мысли о том, чтобы по живому содрать эту прыщавую кожу с костей. — Еще не все, — отвечает он хриплым полушепотом. Он бы выколол эти глаза и провел языком внутри глазниц. Он бы по позвонку выдирал из этой спины. Он бы с таким удовольствием опустил эти трясущиеся руки перед собой в кипяток. Мф… — Да че ты там выглядываешь, псих ебучий?! Могильщик пытается оттолкнуть его от себя, но Бутхилл перехватывает его руку, сжимает ладонь своей так сильно, как только может. Так, как сжимают, чтобы сломать. Вторая ложится на шею мужчины, чтобы насильно притянуть к себе и припасть губами к уху. — Думаю о том, что два глаза тебе многовато. Я бы с удовольствием переоборудовал один из них под дырку для ебли, — протяжно шепчет Бутхилл. Могильщик вздрагивает. Или просто показалось? Трудно сказать, потому что в следующую секунду Бутхилла хватают за волосы и силой оттаскивают в сторону, на что он реагирует коротким, но неадекватно громким приступом хохота. — Ты че творишь?! — Каракал отводит его несколько в сторону. — А что? — Бутхилл невинно улыбается в ответ, — Я просто в глаза ему посмотрел. — Тебе повезло, что Алмаз не застал, а то бы… — старший хочет что-то еще сказать, но, сделав пару глубоких вдохов, морщит нос, — Ты че, бухой опять?! И где твоя рубашка? Бутхилл переводит взгляд на свой торс. А, бля… Точно, он же хотел рубашку с утра надеть, но нашел под столом пивас и забыл. Он пожимает плечами с почти игривым выражением лица. — А не похуй ли? К тому же, есть ведь, на что посмотреть, м? — с этими словами он разворачивается к Каракалу спиной, чтобы завалиться на него и провести его рукой по своему прессу, затем сжать на упругой груди. Присутствующие смотрят, и это просто чудесно. Не одному же ему честь свою марать, пусть все знают, что Каракал тоже участвует, — Тебе же самому нравится, папочка. Пусть и остальные оценят красоту, а? — он специально повышает голос, чтобы их не только видели, но и стопроцентно слышали тоже. Каракал отказывается слушать, что еще выдаст его помело вместо языка. Он грубо отстраняет подчиненного от себя, прежде чем вновь намотать его шевелюру на кулак и потащить в направлении своей комнаты.

…

— Ты ебу дал совсем?! Каракал вжимает подчиненного в стену, нависнув над ним угрожающим исполином. А тому смешно, будто от щекотки: он сам подается в лежащую на шее руку, смотрит снизу-вверх глазами, полными шаловливых искр. Он не думает ни о последствиях, ни о наказаниях — ни о чем. И это самое приятное чувство на свете. — А что такое? Боишься, что кто-то узнает, что я тебе нравлюсь? — он встает на цыпочки, чтобы быть ближе к чужим губам, в которые почти вжимается своими. Он специально чиркает кожей об кожу и делает это максимально страстно, с чувством, с целью доказать свою точку зрения, — Не переживай, ты не первый. Знаешь, сколько девчонок в клубах отказали мне за эти две недели? Ноль. У меня и правда королевская генетика, не думаешь так? Старший не выдерживает. С силой, абсолютно безжалостно он прикладывает подчиненного головой об выложенные плиткой стены, рычит оскорбления на тяжелых выдохах. Из угольных глаз брызжут искры, руки рефлекторно мечутся к чужому запястью, но не пытаются заставить его разжать хватку. Наоборот, вдавливают ее в свою шевелюру сильнее, будто намекая. — Нгх!.. Давай, еще разочек! — Ты совсем страх потерял?! — Каракал наклоняется, вжимается в его лоб своим. Держит непрерывный зрительный контакт полными кипящего яда глазами, — Ты понимаешь вообще, что я могу с тобой сделать, выблядок безродный?! — А что ты можешь сделать? — усмехается Бутхилл нагло, — Отпиздишь? Так это у нас теперь прелюдия. Убьешь? Да тебя Алмаз за это вздернет! Сам того не осознавая, Бутхилл начинает говорить словами Шивон. Словами, который сам не уверен, принимает ли, согласен ли с ними. Просто делает выпад за выпадом, потому что уже ничего не имеет смысла. В худшем случае, его отправят трезветь в одиночку. В лучшем — Каракал сейчас его накажет. Как будто бы минусов в этой ситуации нет от слова совсем. Каракал не отвечает. Кажется, у Бутхилла вышло попасть ему прямо туда, где болит, потому что даже дыхание у него становится как будто бы тише, прерывистее. Рука на волосах подается вбок. — Так, понятно. Сейчас ты пойдешь примешь холодный душ, проспишься, и мы- — Не-а! — Бутхилл чутка прихрюкивает, выворачиваясь из его ослабшей от удивления хватки, — Мне и так нормально. Если сегодня работы нет, я лучше пойду погуляю. — Куда ты погуляешь?! Куда ты, блять, погуляешь, свинья?! Каракал срывается. Его здоровенный кулак врезается в щеку подчиненного, заставляя того пискнуть и отшатнуться. Однако на этом еще ничего не кончается, ох, нет… Сегодня Бутхилл чувствует себя так, будто хочет ответить. Он не злится. И не грустит тоже. Ему так легко и спокойно, что хочется танцевать. А чем драка не танец? Поэтому он отвечает ровно тем же — ударом старшему под дых. Тот, не ожидавший отпора, даже стопорится на мгновение, хотя урона явно было всего ничего, Бутхилл сам это прекрасно почувствовал на ударе: за слоем жирка прячется целая баррикада из мышц. Слава богу, Бутхилл здесь не для того, чтобы победить, а для того, чтобы развлечься. Левый кулак машет за правым: выверенно, четко, ритмично. Бутхилл прекрасно знает, насколько болезненным может быть столкновение с ними. Благо, у него есть гибкость и прыткость, которой оппоненту не хватает. Он скачет по комнате, точно обезумевший от брачного желания кролик, запрыгивает на кровать, чтобы тут же скатиться с нее, уворачиваясь от пинка. Молнией он мечется туда-сюда и не может прекратить смеяться. Вот такой он теперь человек. Теперь его место выглядит именно так. И как будто бы он даже не против. Кажется, Каракал начинает уставать. То ли возраст дает о себе знать, то ли годы курения — это не важно. Он не успевает вовремя развернуться, чтобы предвидеть удар по коленям сзади. Скала его силуэта подкашивается, и Бутхилл не отказывает себе в удовольствии ударить еще раз — в этот раз унизительным пинком под задницу, чтобы мужчина окончательно распластался на полу. Ему хватает времени только на то, чтобы перевернуться лицом вверх, когда подчиненный уже забирается на него, рассевшись на его бедрах. Только поза у него при этом не горделивая, не статная, ох, нет… Это не поза победителя. Это поза сгорбленного голодного шакала, клацающего скрипучей челюстью перед выдохшейся жертвой. Глаза горят безумным огнем, рука ложится на чужую шею. Собственная пухнет и душит сама себя напором смеха. — Я выиграл! — констатирует Бутхилл, довольно облизываясь, — Что теперь? Ты гордишься мной? Посмотри, ты ведь сам это вырастил! Тебе нравится? — с каждым словом он наклоняется все ниже к лицу проигравшего, отталкивает его немного вверх, чтобы дышать в шею и даже слегка чиркать по ней самыми кончиками зубов, — Хочешь, я укушу тебя? Эти зубы охуенно острые, я резался об них весь первый месяц. Хочешь? Хочешь узнать, каково это — то, что обычно испытываю я?! Хочешь поделюсь своим удовольствием?! Он уже сам не понимает, что несет. Не слышит половину слов за шумом крови в ушах, не узнает свой голос. Все, что существует в его мире сейчас — это безумная чумная пляска адреналина в жилах, блаженная пустота в голове, чудесное, бешеное забвение. Каракал не моргает. Странно, что не моргает. Странно, что не злится. Бутхилл в какой-то мере ждал, что его свяжут по рукам и ногам, изобьют до полусмерти, оставят истекать кровью и мочой на полу. Вместо этого… Кофейные глаза медленно скользят по его фигуре вниз. — У тебя встал, — коротко констатирует оппонент. Бутхилл несколько раз быстро моргает. Да? Оу… Да. Этого он тоже не заметил, но… как будто бы это определенно сыграло свою роль в эйфории. А еще сейчас, когда он сосредоточился на физических ощущениях, он понимает, что… — У тебя тоже. Перспектива быстро меняется. Чужое лицо больше не снизу — теперь оно блокирует затылком свет лампы на потолке. Его же собственный затылок в мгновение ока впечатали в пол, руки вскинули над головой, придерживая одной широкой ладонью, пока вторая рваными, нетерпеливыми движениями расстегивает его штаны, почти вырывая ширинку с корнем. — Черт, да… Да, да, да, да, да! — голос срывается на громкий стон, пока чужие зубы покрывают его шею и плечи все новыми и новыми отметинами. Кусают за соски, за уши, в подбородок — грубо, бесцеремонно, до крови в некоторых местах. Ровно так, как Бутхилл любит, — Умоляю, да, пожалуйста! Дыхание прячется, уже не существующее отдельно от несдержанных, громогласных стонов, которые, несомненно, слышны и за дверью. Но Каракал не пытается прикрыть ему рот, не затыкает. Вместо этого он позволяет подчиненному самому обвить ноги вокруг своих бедер, тереться, скулить в уши, точно текущая кошка. И делает все ровно то, чему Бутхилл учил его недавно: нажимает на простату во время растяжки, придушивает до полуобморока, небрежно ласкает пальцем уздечку и как будто бы сам позволяет себе рычаще стонать в чужие уши, пока Бутхилл превращается под ним в жалкий, податливый мешок просьб и разнеженных мышц, гостеприимно принимающий все, что ему готовы дать.

…

На смену экстазу приходит головная боль, всеподавляющая и расчленяющая естество на части. Бутхилл бы с удовольствием похмелился чем-нибудь, да Каракал строго запретил. Что ж, ладно… Возможно, на этом моменте и заканчиваются его синие будни. Плохо это или хорошо — он не может ответить себе с уверенностью. Но его отношение не важно, важно то, что надо. Так что он послушно принимает из рук старшего очередной стакан воды и выпивает залпом, пока тот присаживается на край кровати, чтобы скрутить себе сигарету. — Все? Набесился? — спрашивает Каракал. В его голос вернулась обычная для него безэмоциональность. — Угу… — бурчит Бутхилл. Он приподнимается на локтях, тычется носом в позвоночник мужчины. На деле, он даже близко не успокоился, но хотя бы чувствует себя физически удовлетворенным. А оттуда до дзена и наблюдения за лепестками сакуры всяко ближе, чем из той моральной ямы, в которой он валялся последнее время. Он опирается на спину Каракала щекой. Глаза сами собой фокуссируются на чем-то блекло-синем, похожем на странное родимое пятно над ягодицей. — Это чего? — Бутхилл бездумно тычит в «это» пальцем. — А? — Каракал перекручивается, пытаясь понять, о чем идет речь, — А, это. Татушка старая. — А че на ней изображено? — Бутхилл щурится. Ему, если честно, менять позу для лучшего обзора совершенно лень, так что он решается поверить объяснениям старшего. Да и татуировка эта уже ни на что не похожа, кроме как на проступающую из-под поверхности головки сыра пластиковую цифру. — Паук был, вроде как… — задумчиво гудит Каракал, — Я не помню уже. Считай, полжизни назад набили. — А зачем? — Да, так… Что-то вроде клятвы верности это у нас было раньше. Когда вступали в то, что было до «Легиона». — Во-от как… Бутхилл призадумывается на мгновение. Он ведь тоже хотел когда-то татушку, но его родители по жопе отхлестали — сказали, что с ними ни в одно приличное место работать не возьмут. В принципе, не соврали: в той же армии действительно очень строго относились к подобным «проявлениям индивидуальности», и, если бы Бутхилл там остался, то навсегда был бы обречен на существование скучное, лишенное перспектив и личности. Тьфу, армия… Будто и не с ним это было уже, ей-богу… Так давно, будто смотрит на эти воспоминания с другой стороны горного обрыва, который перешел по горящему мосту. Позабыл все перекрестки родных дорог, все прошептанные тайны в ночи. Сделал все, что смог. Но об этом помолчит. — Я теперь тоже хочу… — вздыхает он, лишь бы не блуждать и далее сквозь тоскливые тернии ностальгии. — Могу тебе набить, в принципе, — усмехается Каракал. — Че, прям так? — Ну да. Игла с ниткой у Исмаила найдется, маркер у меня есть. А больше нихера и не надо. Бутхилл стопорится, но лишь на секунду. А что он теряет? Почему нет? Он не может придумать ни единого довода против. — А знаешь что? Погнали.

…

В пальцах тлеет сигарета. Ее дым забирается в ноздри и путается под челкой, из-за чего периодически приходится встряхивать головой. Каракалу это не нравится — мешает работе. Но Бутхиллу искренне наплевать, если будет немного криво — портак ведь то и подразумевает. Он не стал выбирать, что бить — просто сказал Каракалу делать то, что захочет. Кроме имени, разумеется, это был бы тот еще испанский стыд. А так… неплохо. Ощущения такие… как от слабеньких ударов током. Типа таких, которые получаешь, схватившись за жвачку-розыгрыш. Он даже блаженно вздыхает в моменты соприкосновения иглы с кожей. — Так а что ты бьешь в итоге? — Зубы, — коротко отвечает бас из-за спины. — М… Какие зубы? — Кошачьи, — хмыкает он, — Тигриные, львиные, каракальи… Не так важно. — Вот как… — Бутхилл слегка морщится. Все-таки правильным решением было запретить набивать имена — точно бы с «Каракалом» на жопе до конца жизни ходил. Неловко было бы. Но вот это наталкивает на вопрос… — А почему тебя зовут Каракал вообще? — Потому что у меня был ручной каракал, — с небольшой задержкой отвечает мужчина. Иголка тычет то тут то там, провоцируя на невинную смешинку, — Алмазу как-то подарили одного. Я его дрессировал. — Алмаза? Старший фыркает. — Ага, как же… В общем, да. Подарили ему как-то котенка, он тогда бесился, мол, делать ему больше нехуй, кроме как за кошкой следить. А он такой забавный был — глазенки несмышленые, кисточки на ушах… Ну я и взял на себя заботу о нем. — У него было имя? — Шлепик, — с ностальгичной улыбкой отвечает мужчина, пока обмакивает иглу в чернила, — А потом вырос, по колено мне стал — Шлепиком стало несолидно звать. Стал Большим Шлепычем. Упитанный такой был, грозный… Алмаза терпеть не мог, что интересно. Только ко мне ластился. Вот прям как ты. Бутхилл цокает языком. Сначала эта речь вызывала у него искреннее умиление, но последняя фраза все испортила. Даже захотелось вывернуться из-под его рук и свалить, но стерпел — с половиной портака гонять уж совсем зашкварно будет. Поэтому он решает просто аккуратненько сменить тему. — А вот пока мы говорим про клички… Я все понять не могу, почему кому-то дают имена красивые, связанные с камнями, а кому-то… Вот как нам. Могильщик, Бутхилл… — Поправлю: дали имя только тебе. Остальные обычно либо сами выбирают, либо какое-нибудь пристает в процессе работы. — Не понял, — Бутхилл хмурит брови, — В смысле «дали» только мне?! — В коромысле. Узнаешь, когда время придет. Он закатывает глаза. Опять это ебаное «время придет»… Время — это вообще, сука, концепт, у него ног нет. Куда оно, нахуй, придет, откуда?! Вернется с пачкой сиг и молока и извинится за то, что бросило в младенчестве?! Но да ладно. Если Каракал не хочет о чем-то говорить, то расшатывать смысла его нет. — И что, все наши выбирают всякую жуть, а проститутки — камни? — Грубо говоря, да. Это что-то вроде… негласного правила, я бы сказал. Девчонкам и работникам индустрии развлечени разрешено брать лишь имена, связанные с драгоценностями. Для Алмаза они своего рода украшение его короны. — А мы что? Грязь под ногтями? — Мы — те, кто грязь из-под ногтей чистит. Нам дозволено больше, чем им. И знаем мы тоже больше. И именно поэтому нам не дозволено иметь красивые, звучные имена: говночист воняет говном, хоть назови его говночистом, хоть нет. Бутхилл только брови вскидывает. Что-то есть в этом отдаленно логичное, но как будто бы больше это походит на очередные заебы и шизу Алмаза, которой у него и так на семь колен вперед хватит. Да уж, это было бы то еще проклятие… — Ты скоро? — он слегка виляет бедрами из стороны в сторону, чем заслуживает крепкий шлепок. — Не дергайся! Я только поймал поток! — Сорян… Бутхилл вздыхает, не глядя кладет меж зубов новую самокрутку, чиркает все той же зажигалкой, которой они стерелизовали иглу часом назад. Самоцветы… Обсидиан ведь одна из них. Он слышал, что она приносит хорошие деньги на новом месте, да все никак не мог заставить себя навестить после случившегося. Получается, если она только сейчас стала «девчонкой», то раньше была… а кем? — А кем Обсидиан приходится Алмазу? — он спрашивает несколько с опаской. И без того уже слишком много вопросов задал за сегодня. Но Каракал, видимо, настолько увлекся работой, что отвечает автоматически. — Жена. — Чего?! Серьезно?! — Бутхилл чуть было не подпрыгивает на месте от удивления, но его удерживают чужие руки, крепко сжавшие ягодицу, — И он ее в «Кандалы» отправил?! — Ну, она лишь формально ему жена. Они даже юридически это никак не закрепляли, если я правильно помню. Она тоже раньше принадлежала к одной богатой, влиятельной семье наркобаронов, и они заключили брак в качестве мирного соглашения между кланами, но… — он цокает языком, — …ты знаешь, как Алмаз ведет дела. Он использовал эту возможность, чтобы окончательно избавиться от них, а Обсидиан оставил в качестве сувенира. И вот, теперь она пытается вскрыть ему глотку. Бутхилл и слов правильных найти не может, чтобы описать свои эмоции от услышанного. Он только мычит себе в руки, переваривая информацию. Как говорится, мужчина должен быть стратегом в постели и боксером на кухне, да? Сука, знал бы об этом Картежник, он бы уржался. Босс мафии, криминальный авторитет, но при этом куколд. Очень удачно вписывается в образ Алмаза, если так подумать. Он прикрывает глаза, растворяясь в ощущениях. Попытался задать еще пару вопросов, но Каракал то ли настолько ушел в творчество, что прослушал, то ли сделал вид, что прослушал, чтобы не отвечать. Это, в принципе, не важно. Сейчас Бутхилла интересует только дотлевающий в кончиках пальцев бычок, мягкое покалывание иголочки на спине и перспектива того, как хорошо станет жить, когда пройдет головная боль.

___________________

— Стой, серьезно?! — Какавача почти срывается на визг, услышав эту новость. — Ага, — Бутхилл самодовольно ухмыляется, — Знал, что ты оценишь. — Да я тебя сейчас укушу! У тебя все это время была такая разрывная инфа, и ты молчал?! — он накидывается на любовника, впивается в его шею зубами — не сильно, скорее грозно. Тот смеется, падает спиной на кровать, принимая поражение. — Да ты как-то не спрашивал. — Да у вас попробуй хоть что-то спросить! Вы, сволочи, за тайны свои трясетесь больше, чем за сохранность конечностей! — Какавача шутливо рычит ему в уши, пока сантиметр за сантиметром покрывает кожу смесью из слюнявых поцелуев, укусов и засосов. Пальцы сами собой юркают к талии, тут же принимаются безжалостно щекотать. Это всегда работает безотказно. Мужчину под ним прорывает, он разражается громким смехом, дергает ногами, которые при этом неосторожно впечатываются в спинку кровати, создавая грохот на всю квартиру. Вертится, извивается, что уж на сковороде, пищит, вертя головой из стороны в сторону. И совершенно не сопротивляется — знает, что заслужил. Какавача не может не хихикать сам себе под нос глядя на это. Вдоволь намучав партнера, он сам плюхается рядом, тяжело дыша. Бутхилл тянется к нему, чтобы потереться носом об щеку. — Никаких больше тайн. Обещаю, прелесть. — Да… Никаких, — соглашается Какавача с некоторой тяжестью на душе. Пожалуй, он должен кое в чем признаться, — Вернее… Я тебе тоже кое-что пока что не рассказал. Извини за это. Я просто… сам в себе это еще не до конца пережил. — Все в порядке. Ты меня ждал, теперь я тебя подожду. Время у нас есть. — Да, — Какавача кивает, приободряясь, — Спасибо. Они лежат так еще какое-то время, переводя дыхание. Какавача наматывает на пальцы белоснежные прядки, пропитавшиеся запахом цитрусового кондиционера и табака. Он, кстати, уже успел опробовать этот кондиционер на себе, и ему совершенно не понравилось: ну вот не идут ему горькие запахи и все тут. Зато на Бутхилла ложатся, как влитые. — Получается, жена… — гудит Какавача, выдержав паузу. — Ага. Поговорил с ней об этом как-то, она сказала, что там от «жены» одно только название. Мол, когда они вступили в брак, она надеялась, что притрутся и со временем хотя бы как-то друг другу нравиться начнут, но нет. Алмаз с самого начала ее воспринимал тупо как вещь, ступеньку в достижении своей цели. У них не было даже номинального общения, про какую-то страсть или романтику, думаю, и говорить смысла нет. — Вот как… печально это, — Какавача вздыхает. В принципе, он догадывался, что у Обсидиан какая-то очень нелегкая судьба, но чтоб до такого… — А я в начале думал, что она просто на голову отбитая. Вернее, сначала жалко ее было, а потом… — «Сначала» — это когда перевязывал? — усмехается Бутхилл. — Да. — Не могу тебя винить, — он пожимает плечами, закидывает руки за голову, — У нас и правда бывало… жестко. И, наверное, от меня это будет звучать очень цинично, но ты не не прав. Она и правда отбитая. Любой на ее месте бы помутился рассудком, уж мне ли не знать… — небольшая пауза. За ней — то ли смешок, то ли зажатый полувсхлип, — Она, в принципе, всегда была немного с ебанцой, учитывая происхождение, но чем дальше, тем хуже становилось. Я, если честно, почти уверен, что на данном этапе она не осознает большую часть своих действий. Половина ее мыслей — это либо параноидальный бред, либо вспышки агрессии. По позвоночнику пробегает мятный холодок. Какавача определенно заметил что-то такое в ней, когда общался в баре — то ли Обсидиан видит в нем кого-то другого, то ли считает, что он куда более осведомлен, чем показывает. А может быть, она и вовсе не думает и просто делает то, что нашептывают ей ее гниющие доли мозга, заставляющие лунатить наяву. Трудно сказать. — Невесело как-то стало… — хмыкает он. — Да, смешного мало, — соглашается Бутхилл. Затем легонько пихает партнера локтем, блестит глазами в его направлении, — Зато зацени: Алмаз не только куколд, но и микропенис. — Чего? — Какавача прихрюкивает. — Обсидиан мне как-то сказала, что у него от силы сантиметров шесть. Подтвердить или опровергнуть эту информацию я не могу, но охотно верю. Из хрупкой груди вырывается короткий приступ неконтролируемого гогота. — Я, в принципе, догадывался. Энергия у него соответствующая.

___________________

И все-таки пить Бутхилл не перестал. Он перестал заявляться на работу пьяным, да, но в свободное время все еще гробил печень так, будто они давние враги и друг друга ненавидят дикой ненавистью. Едва кончались миссии, он тут же дематериализовывался из поля зрения коллег, чтобы отключиться у ближайшего бара, а на утро отчаянно забивать рот жвачкой и полоскать лицо ледяной водой в страхе спалиться. Так в какой-то мере было даже лучше для его продуктивности — пьяный он хотя бы спит. Без алкоголя… все совсем погано в этом плане: и раньше-то спал с переменным успехом, а теперь так и вовсе перестал. Может сутками валяться в кровати, буравя глазами потолок, но так и не отрубиться, каким бы уставшим ни был. Вот он стоит над свежим трупом какого-то бедолаги, неспеша курит сигу одними губами — потому что все руки в крови — и думает о том, куда бы пойти сегодня на ночь. В бар ниже по улице не варик — его оттуда недавно ссаными тряпками выгнали за то, что затеял драку. В соседнем дворе есть алкомаркет, но прогноз погоды обещает дождь, а значит придется тащиться домой. А домой Бутхилл не хочет — там пусто, скучно и одиноко. Получается, остается лишь один вариант — он делает затяг, пока небрежно завязывает здоровенный мусорный пакет, скрывающий за собой лысеющую макушку трупа — «Кандалы». Там ему, вообще, нравится, но «шкет» в дверях уже и так на него, как на говно, смотрит. Еще Алмазу распиздит… А, хер с ним, в принципе. В крайнем случае клацнет на него зубами и заставит молчать. Мешок небрежно шлепается в багажник, согнутый в позу, в которой ни один человек по своей воле бы не улегся. Похуй. «Кандалы» так «Кандалы». С Шивон поговорит, может быть, к Обсидиан наконец-то зайдет… Надо только скинуть бедолагу в трупоприемник.

…

— Скажу тебе честно, кроха, ты беспокоишь меня. Шивон, пусть и встретила его со своей обычной широкой улыбкой, разговор начала невесело. В «Кандалах» довольно шумно, но она находит на него время. Да и чего б не находить? Он ведь не работник давно, а такой же почетный гость, что и все остальные. Бутхилл морщится в ответ на ее замечание. Сам прекрасно понимает, о чем идет речь, но ничего с собой поделать не может. Мир банально не имеет красок, когда он не под градусом. Кажется, именно таково определение алкоголизма, если так подумать… Но а что поделать. Его профессия вполне себе располагает к такой побочке. — Я буду в порядке. Просто налей мне что-нибудь на свой вкус. Женщина щурится. Она разворачивается к нему спиной, недолго гремит бокалами, и вскоре ставит перед клиентом лонг, наполненный мелко покрошенным льдом и лимонными дольками. Выглядит, как самый обычный мохито, и Бутхиллу это странно — обычно Шивон не упускает возможности порисоваться и отчебучить что-нибудь эдакое. Но алкоголь есть алкоголь, не отказываться же. — Спасибо, — после этой короткой благодарности он тут же подносит напиток ко рту и громко, запрокинув голову делает глоток. Затем еще, еще… Хм. Что-то странное есть в нем. То ли он себе совсем рецепторы вкусовые сжег, то ли внутри нет ни капли спирта. Он останавливается на полпути, кидает бармену непонимающий взгляд из-под вскинутой правой брови, — Что это? — Лимонад, — самодовольно ухмыляется Шивон, скрестив руки на груди, — Я ж не только горячительное умею готовить, но и прохладительное. Нравится? — Очень смешно, — Бутхилл фыркает, громко возвращая бокал на стойку, — Давай нормально. — В смысле? Это и есть нормально. Ты сказал «на мой вкус», вот я и сделала тебе безалкогольный напиток. Потому что, серьезно, ты такими темпами свою печень выхаркаешь уже через год. Бутхилл только отмахивается от нее. Сволочь, будто он сам не знает… Он уже в какой-то мере чувствует, как печень ему жалобно в ушки пищит свои мольбы по утрам, точно эмбрион из рекламы против абортов. «Папа, я ведь тоже живая»… Тьфу. — Ты мне так только больше мою сестру напоминаешь… — он растягивает губы в кислой гримасе. — Это хорошо? — Плохо. Я ее больше никогда не увижу, — с этими словами Бутхилл одним глотком допивает остатки так, будто надеется, что там волшебным образом появилась синька, — Все, лимонад кончился. Давай теперь что-нибудь норма… крепкое. Шивон тяжело вздыхает. — Я, вообще, не в праве отказывать клиентам… Но тебе откажу, пожалуй. — Схерали? — он вновь вскидывает бровь, наваливается на стойку локтями. — Потому что я переживаю за тебя, дурачок! — воспользовавшись этим его жестом, бармен отвешивает ему крепенький щелбан, — Нет, я прекрасно понимаю, насколько тебе должно быть нелегко, но ты не можешь просто топить свою скорбь в алкоголе! Что бы сказал Картежник? — Что я олень, — хмыкает Бутхилл, а затем с шумным выдохом растекается по стойке, — Но это все бесполезно, Шивон, ты знаешь. Если ты мне откажешь, я сейчас пойду в ближайший магазин и нажрусь сам по себе, дома. А я не хочу идти к себе домой. Так что не заставляй меня, пожалуйста… — Чем это тебе твой дом так не нравится? — Всем. Там пусто, тупо, холодно, и я там совсем один. Шивон недовольно сводит брови к переносице. — В смысле «один»?! А как же я? — А что ты? — А ты позови меня в гости! Или я не твоя подруга?! Бутхилл поджимает губы. Пожалуй… Подруга ведь, если так подумать. Вон, заботится о нем, непутевом. Даже тогда, когда он на себе вульгарно-яркий крест поставил, все равно, не сдается, пытается вытянуть из отчаяния. Да и они вполне себе соблюли все те же шаги, что прошли вместе с картежником: выпить, поговорить по душам, встретиться пару раз. Можно еще закрепить это совместным кремированием, но как будто бы это уже будет мелочно. — Просто ты со всеми клиентами так же общаешься. Не думал, что ты считаешь меня другом. — Здрасьте приехали! — Шивон всплескивает руками, параллельно вытирая их об фартук, — Обычным клиентам я в выпивке не отказываю, потому что беспокоюсь за них! Так, знаешь что? — она выуживает из-под бара телефон, немного хмурится его неотзывчивости, а затем, полистав с полминуты, тычет им в лицо собеседника, — Вот, смотри. У меня будет выходной в конце недели. Адрес мой помнишь? — дождавшись кивка, она продолжает, — Вот к полудню подъезжай, поедем к тебе чаи гонять. — Чаи? — Бутхилл слабо улыбается ей краешком губ. — Можно соки. Или кофе — не важно, что пить будем. Но! — она вскидывает указательный палец, предупреждая его предложение, — Это будет трезвая тусовка! Как стеклышко! Понял? — Понял… — усмехается Бутхилл себе под нос, а затем прячет лицо в своих локтях. Жизнь ведь… и правда продолжается. Если бы не хотел, чтоб продолжалась, в любой момент мог бы прервать ее течение. Как и говорила Обсидиан когда-то… А она ведь здесь. По воле Бутхилла. Он не спросил ни хочет ли она сюда ехать, ни нужна ли ей жизнь ее собственная. Вот так вот решил за нее, а сам даже навестить не может. Скот, черт его возьми… Он фыркает себе в предплечие. Была не была. Если собрался вытаскивать себя за волосы из болота, то можно и на ядре ее гнева прокатиться. Он поднимает голову. — Слышь, Шивон, а мне надо пробиваться, чтоб вниз спуститься? — Раз уж ты клиент — надо. А зачем тебе? — Обсидиан хочу проведать, — он встает со своего места, несколько раз стучит пальцами по стойке, — Пробьешь мне тогда ее? Шивон смеривает его недоверчивым взглядом, но все же послушно натыкивает стройный ритм на клавиатуре, прежде чем кивнуть на подсобку. — Сто за час с тебя будет, — она кивает на подсобку а затем, выдержав недлинную паузу, распахивает руки и делает шажок вперед, — Ну иди сюда, крошка, обниму тебя хоть! Все у тебя нормально будет, вот увидишь!

…

Комната Обсидиан оказывается… Совершенно не под стать ей, если честно. Светлая, нежная, пастельная. В блеклых тонах розового и голубого, украшенная невесомыми, полупрозрачными балдахинами с жемчужными вставками, точно для маленькой девочки, а не изуродованной шрамами пленницы. В такой обстановке цепь на ее шее особенно сильно выделяется своей угловатостью и объемом. Такую в пору цеплять на необузданного тигра, никак не на хрупкую, костлявую женщину. Когда Бутхилл зашел, она спала. Или делала вид, что спит. Сначала он тихонько постучался. Не получив ответа, зашел, присел на кровать. Реакции не последовало, так что он бережно провел рукой по ломким волосам. И вот тогда… Обсидиан наконец открыла глаза. Два ярких кусочка янтаря впиваются в его лицо. Кажутся рассредоточенными, заплывшими… Будто смотрят из-под мутной водной глади. Бутхилл не знает, что должен сделать сейчас: извиниться? Может быть, обнять ее? Может быть, просто спросить, как она? Благо, ему не приходится долго об этом думать, потому что женщина сама решается на первый шаг. С озверевшим воем она вскакивает, кидается на него. Бутхилл еле-еле успевает отпрыгнуть, перед тем как ее острые ногти проносятся прямо перед лицом. Они задевают бровь, оставляя на ней два миниатюрных симметричных пореза. Он вскакивает с кровати, делает два пятящихся шага назад. Обсидиан хочет последовать за ним, но безуспешно — цепь натягивается, утробно лязгает, гремит, оставляя женщину трепыхаться на коленях. — Это ты! Ублюдок! — сдавленно шипит она вместо приветствия. Тонкие руки все еще машут перед лицом, будто по-настоящему верят, что могут дотянуться, — Как у тебя только совести хватило прийти! Гандон! Урод! Уебище! — Обсидиан, прошу, успокойся… — мямлит Бутхилл, вскинув раскрытые ладони к груди. — Успокоиться? Успокоиться?! Из-за тебя я здесь, на цепи! Последняя наследница семьи Павано, на привязи, как собака! И все из-за тебя! — Хотя бы ты жива! — прикрикивает он в ответ. Вопреки ожиданиям, Обсидиан на мгновение замирает. Ее руки опускаются, цепь чуть теряет напряжение. Желчные янтарные радужки устремляются в собственные колени. — Хотя бы ты жива… — повторяет Бутхилл уже тише. Он делает шаг вперед, каким бы контринтуитивным это ни было. Опускается перед женщиной на кровать, бережно обвивает свои руки вокруг ее полуголых плечей. Она… костлявая. Нечеловечески костлявая. Такая, каким он сам был, когда сидел на голодовке. Воспоминания об этом времени заставляют его прижать ее угловатое тело, замотанное во множество бинтов, сильнее, зарыться носом в ее волосы. Так они сидят некоторое время. Не двигаются, даже не дышат почти. Обсидиан не сопротивляется, будто в одну секунду обратилась фарфоровой куклой — холодной, твердой, острой. Но как же приятно чувствовать биение ее сердца, слабое подрагивание ресниц, касающихся его шеи… Она жива. — Обсидиан, прости меня… — по ощущениям прошло не меньше пяти минут, прежде чем Бутхилл решился на диалог. Он все еще не выпускает женщину из своих рук, бережно гладит ее по голове и спине кончиками пальцев, — Прости, что решил твою судьбу за тебя. Я не должен был, я знаю, просто… Мне невыносима была мысль, что ты умрешь спустя столько лет борьбы. — Тогда почему не поможешь по-настоящему?.. — тихо отзывается женщина из его шеи. Бутхилл смеется в ответ. Протяжно, горько, долго. Так, будто действительно видит в этих словах что-то забавное. На деле же… успокоиться просто выше него. — Потому что ты была права. Я трус и тряпка. Я жалкий, отвратительный, гнилой эгоист. Я знаю, что, стоит мне убить Алмаза, я, скорее всего, стану объектом охоты и Каракала, и Тайпана, и всех тех, кого он крышует. Потому что я боюсь, что они убьют и меня. А если не убьют, то до конца своей жизни я буду ходить оглядываясь, шугаться каждого шороха и ждать, пока нагрянет час расплаты. — Скорее всего, так и будет, — Обсидиан смазанно хмыкает. Внезапно… очень осознанно для нее, — Тебе придется бежать за границу. Но даже там, скорее всего, ты не найдешь укрытия — тебя будут искать на законодательном уровне, как убийцу одного из членов совета директоров КММ. В лучшем случае ты будешь жить под камнем, пряча лицо и избегая людей до конца своих дней, а в худшем… ляжешь на месте от пули Каракала. — Ты понимаешь? — Да. Понимаю. И поэтому я не могу принять твои извинения, — она выпутывается из его хватки, отсаживается подальше, приобнимая свои голые плечи. Бутхиллу только и остается, что тяжело вздохнуть. В принципе, справедливо: Обсидиан была готова принять любой из этих вариантов — худший и лучший, готова была положить жизнь на алтарь. Даром, что делала это исключительно из собственных мотивов мести, суть от этого не меняется. Она как была, так и осталась в несколько раз смелее него. Они выдерживают еще одну длинную паузу. Каждый думает о своем, пялясь в свои ноги. Наверное, прошла уже половина отведенного им времени… — Тебе плохо здесь? — Бутхилл усилием воли заставляет себя вновь заговорить, лишь бы не терять еще больше драгоценных минут. — Как тебе сказать… — женщина вздыхает, колупает один из бинтов на своем запястье, — С точки зрения, ну… физического комфорта, ничего не поменялось. Меня все так же режут, бьют, плюют в лицо и так далее. Есть тут один чувак — проповедник какой-то — который очень любит прижигать мои соски, бубня что-то про избавление от грехов… Но это не страшно. Страшно то, что у меня больше совершенно нет доступа к Алмазу. — Вот как… Я могу как-то помочь? Автоматический вопрос, выученный еще в участке. Задаешь его, когда кто-то жалуется на что-то, независимо от того, хочешь помогать или нет. Просто, чтобы показать, что тебе не все равно. А оттого безгранично тупой. — На самом деле, можешь. И… внезапный ответ на этот безгранично тупой вопрос. Угольные глаза наполняются взволнованным непониманием. — Убей меня, — звучит короткое, обескровленное. Как звон от удара ложкой по пустому сосуду. — Нет, я… Как я могу, Обсидиан?! — В смысле «как»? — женщина хмурит тонкие брови, — Это же твоя работа — убивать людей, разве нет? — Да, но… — Что «но»? А ведь и правда… Что «но»? Чем это убийство отличается от всех тех, что он совершал ранее? Запрета на него в «меню» нет. Алмаз, скорее всего, разозлится, что эта статья прибыли ушла, но недостаточно, чтобы избавиться от еще более прибыльного сотрудника. А Обсидиан… просит о милосердии. О спасении. Первый раз, когда Бутхилл по-настоящему способен помочь ей, по ее воле. Ну же… решайся. Глаз цепляется за тумбочку у входа, где лежат бинты и стоит бутылка спирта. Один разочек. Для храбрости. Просто быстрый выстрел, и все, ну же… — Погоди секунду. Он встает, откручивает дрожащими руками крышку. Делает несколько быстрых, прерывистых глотков по уже привычной технике: задержать дыхание, проглотить, сосчетать до пятнадцати. Затем возвращается на свое старое место. Лекарство совсем скоро подействует, и тогда… — Обсидиан, а у тебя есть дети? — спрашивает он, чтобы хоть немного разбавить пепельное ожидание. — Пф! С Алмазом-то? — В принципе. Женщина качает головой. — Нет. Хотелось бы, на самом деле… Вернее, я не горю желанием никого воспитывать там и греть под крылышком, но это мой долг — возродить семью Павано. — Вот как… Твоя семья много значит для тебя. — Нет, — она ухмыляется, — Мое имя много значит для меня. Это многолетняя история, заслуги, честь… И все стерто с лица земли одним гадким уродом, для которого они пустой звук. Я бы не удивилась, если бы он и своего наследника прирезал. Это… имеет смысл. Все-таки Бутхилл работал с делами группировок и знает, насколько сильно они пекутся о своих корнях. Все, кроме Алмаза, очевидно… В какой-то мере это ведь и есть его сила. Потому что его не волнует никто и ничего, кроме собственного благополучия. На него невозможно давить извне, и поэтому он настолько неуловим. — Пора, — тихо командует он, чувствуя, как медовая слабость растекается по телу. Обсидиан кивает. Как-то… робко кивает для человека, который столько раз рвался грудью на дуло. И все же она падает на кровать, раскинув руки в стороны. Ее воздушные одеяния при этом разлетаются по простыням, открывая вид на многострадальное тело, испещренное шрамами и порезами, точно разбитая ваза, неумело склеенная воедино. Бутхилл забирается сверху. Отточенным движением рука достает пистолет из-за пояса, снимает с предохранителя. Женщина снизу тихо всхлипывает. Два кусочка янтаря вновь становятся похожи на жидкие капли смолы, заплывшие от собравшихся в них слез. Зрачки подрагивают, мечутся от его лица к пистолету в пальцах, что влипшие в нее еще живые насекомые. Палец ложится на спусковой крюк. Одно маленькое убийство. Такое же, как и все остальные. Просто «бах» — и все. Они ведь даже не близки. Один раз Обсидиан его спасла, один раз они посрались в коридоре. В третий раз они не обменялись ни единым словом, а теперь… Теперь этот самый момент. Когда Бутхилл прижимает к ее виску бессердечный металл, а Обсидиан с каждой секундой захлебывается рыданиями все громче, надрывистее. В ее глазах ведь даже не мелькнет луна перед смертью. В них есть только… безмолвная мольба. Мольба, которую Бутхилл сам не раз повторял у себя в голове. Хватка становится крепче, палец вздрагивает, готовый вот-вот завершить начатое. Обсидиан зажмуривает глаза, тихонько пискнув. Как будто бы все они… просто хотели жить. — Прости меня… прости меня… Бутхилл сам не осознает, куда выкинул оружие и в какой момент прижал женщину к себе, заходясь беспорядочными извинениями. Господи, как же он жалок… В очередной раз просто не может себя заставить сделать то, что должен. Почему он такой?! Что, блять, с ним не так?! За что бы ни брался, ничего не может сделать как следует! И даже то, за что его хвалят, в чем он объективно хорош… Даже с этим он не справляется. Чужие слезы и сопли перемешиваются на его воротнике, ломкие волосы лезут в рот, пока он припадочно шепчет свои глупые, бесполезные извинения. — Прости меня… Я не могу, Обсидиан, я не могу… Я найду способ освободить тебя. Я не могу смотреть, как еще и ты умираешь, пожалуйста… — Уходи… Эти слова даже не слышны. Они существуют только в форме вибрации, путешествующей по его коже. Но они четко передают всю бессильную ярость, которой он заражается сам: он абсолютно ничтожен. Я не хочу больше тебя видеть. Бутхилл встает, небрежно вытирает со своего подбородка ее холодный пот и слезы. Обсидиан не смотрит на него — она отворачивается, все еще всхлипывая и растирая лицо кулаками. — Прости. Я обязательно найду выход. Вместе с хлопком двери исчезает еще и бутылка спирта, точно панацея согревающая ладонь, пока несет ее к выходу.

…

Проснулся Бутхилл оттого, что кто-то грубо дернул его за воротник. Он даже не сразу понял, где он и что происходит: кажется, после встречи с Обсидиан вылакал остатки спирта прямо в подворотне, вырубился там. Потом кое-как оклемался, пешком дошел до магазина, взял там минимум две бутылки виски. Затем, возможно, вернулся домой. Толком не помнит, как ехал и ехал ли вообще — за руль садился уже ужратый. Но, вроде бы, перед отключкой в глазах мелькали депрессивно-голые стены собственной квартиры. — …гово… собираешься… со… Из-под блокирующей слух пелены белого шума доносится смазанный голос. Чей?.. Он у кого-то дома? Его грабят? Он мог и не закрыть дверь в квартиру, когда вернулся. Отрезвляющая пощечина немного приводит его в чувства. Нет, эти пощечины он ни с чем не спутает — от них всегда безотказно звенит в ушах и рвутся об клыки щеки. С трудом он разлепляет тяжеленные веки. — Каракал… — Бутхилл слабо улыбается. Лицо перед ним плывет, колеблется. Не удается даже понять, что за эмоция на нем изображена. Он вытягивает неподатливые руки, чтобы обвить их вокруг шеи мужчины, — Доброе утро. Потрахаемся? Гам на секунду смолкает. Лицо сверху замирает с открытым ртом. А затем следует удар затылком в пол, от которого и без того невыносимая головная боль ударной волной разлетается по стенкам черепа. — Ты меня слушал вообще, дерьма мешок?! Вот теперь… Бутхилл различает речь. Теперь, когда его берут за волосы и тянут в ванную, он осознает: Каракал злится. Нет, даже не так… Он в ярости. Потому что совершенно бесцеремонно бьет тело подчиненного обо все углы, пока несет. Всего три жалких поворота, а Бутхилл уже точно обзавелся минимум четырьмя новыми синяками. Не то чтобы это его волнует, конечно… Но контекст определенно заставляет напрячься. Его швыряют на дно ванны с такой же небрежностью, с какой он обычно бросает в багажник своих жертв. Чугунная тара громыхает под весом его тела, нос, встретившийся с белоснежным покрытием, мгновенно окрашивает его каплями крови. Бутхилл тихонечко скулит, пытается подняться на ватных конечностях, но один мощный пинок вновь заставляет его упасть. Сверху брызжет ледяная вода. — А-агх! — Бутхилл плюется, извивается всем телом, — Хоть потеплее сделай, боже! Серьезно, который раз уже Каракал устраивает ему внеплановую закалку. И если прошлые разы можно было списать на то, что в «Подземке» горячей воды нет — хотя она есть, Бутхилл потом сам проверил — то здесь такое оправдание не проканает. — Как у тебя еще наглости хватает что-то требовать! Ты вообще от рук отбился последнее время, малолетнее недоразумение! — Да иди нахуй, старик! — взрывается Бутхилл. Какого дьявола он раз за разом терпит от этого гандона эти качели?! — А, вот как?! Вот так ты платишь за мое терпение и помощь?! Снова его хватают за вымокшую рубашку, снова прикладывают головой. Терпение и помощь… Терпение и помощь… Господи, как тяжело! Бесит, что не может как следует дать отпор и что даже не может определиться, хочет ли его давать. Ведь и правда, он чувствует вину, гнетущей тенью черной птицы нависшую над ним. Но и ярость — за все то, что было, за то, что происходит сейчас. Он абсолютно потерян. Кто прав, кто виноват? Кто издевается над кем? Бутхилл не понимает, и от этого ему больнее всего. Он обмякает. Слишком запутался, чтобы сопротивляться. — Урод, блять, — с этими словами Каракал небрежно кидает лейку душа ему в лицо, вдогонку еще раз бьет по щеке, — Пятнадцать минут тебе на то, чтобы прийти в себя! Или я не знаю, что с тобой сделаю! Бутхилл только всхлипывает. Когда Каракал уходит, он подставляет душ ко рту, чтобы промочить иссохшееся горло. Затем льет на лицо сверху, на спину, голову… Это почти похоже на слезы. Слезы, которых он уже давно лишился. И вот опять… что бы он ни делал — это все ради того, чтобы сбежать от собственных мыслей. Пусть на нем все еще ошейник, он почти ничем не ограничен. По сравнению с тем, что было полгода назад, он по-настоящему свободен, только… теперь удушающей клеткой стала его собственная голова. И вот от нее уже никуда не сбежать.

…

Когда они зашли в комплекс, их поприветствовали несколько десятков любопытных глаз. Бутхилл мновенно почувствовал себя маленьким и уязвимым, точно муравей под несколькими лупами. И с каждым шагом появлялось все более и более сильное ощущение, что эти лупы сейчас пустят ему на спину концентрированный солнечный луч. Каракал закинул его в кабинет начальника и громко хлопнул дверью. Как… забавно повернулась ситуация, право дело… Алмаз, задумчиво положивший подбородок на сплетенные пальцы, Каракал, тенью вставший за его спиной, Тайпан по другую руку… Вернее, Тайпан уже налетевший на него с кулаками и ударивший под дых. — Урод! Ненавижу тебя! Тупой бесполезный выродок! Сдохни! …Тайпан, у которого абсолютно перекошенное от гнева лицо и слезы на щеках. Красные ноздри оттого, что слишком часто сморкается, разодранные костяшки… Угольные глаза расширяются в ужасе. Кажется, Бутхилл догадывается, по какому поводу собрался совет на этот раз, и ему совершенно не нравится собственное предположение. — Тайпан, — Алмаз окликает подчиненного. Затем громче, — Тайпан! — Я его убивать буду! — вопреки словам, его удары все больше слабеют. Бутхилл и раньше-то особо не чувствовал, а теперь взмахи чужих кулаков его почти веселят — они такие слабые, точно у допубертатного подростка, а не профессионального убийцы. Громче и громче звучат его рыдания, пока ноги окончательно не сдают, и мужчина не опускается на колени. Бутхилл громко втягивает воздух ртом. Он совершенно не хочет слышать то, о чем, как ему кажется, сейчас пойдет речь. — Бутхилл, встань сюда, — Алмаз указывает на ковер. Ровно в то место, где пару месяцев назад стоял Могильщик. Стоит подчиненному выполнить требование, он начинает суд, — Итак… Есть предположения на тему того, что происходит? Тот мотает головой. Пусть лучше сами скажут, мало ли, он зря беспокоится… — А я тебе отвечу, что: Сапфир была убита этой ночью. Шивон попыталась ее защитить, но сама напоролась на нож. Она умерла в кабинете Исмаила около трех часов назад. Нет… Нет! Бутхилл кидает короткий взгляд на Тайпана, которого с каждым новым словом трясет и шатает все сильнее. Он бьется головой об дверь, бормочет что-то себе под нос, сжимает и разжимает кулаки… И у Бутхилла едкий ком встает поперек горла от того, насколько сильно он понимает. — Где ты был в это время? — вопрос Алмаза привлекает его внимание. Бутхилл вздрагивает. Где он был… А где он был? — Я… не уверен, — уклончиво отвечает он. Изо всех сил старается не дать панике пересилить себя. — Я скажу тебе, где ты был, — начальник подносит руку к своей шее, многозначительно стучит по ней указательным пальцем пару раз, — В «Кандалах». Тебе есть, что сказать в свое оправдание? Тихий, прерывистый звук, похожий на жалкий стон, вырывается из горла вместе со вдохом. — Отвечай! — злобно шипит Тайпан, — Отвечай, ублюдок! Как ты мог позволить этому случиться?! Стиснуть зубы. Стараться не дрожать. Ему не страшно, ему так стыдно за свое существование. Опять… Опять. Почему опять?! Почему, где бы он ни был, с кем бы ни общался, все заканчивается именно так?! Господи, что же это за проклятие такое?! — Я… — он запинается, давясь чувством вины, — …скорее всего, я спал в подворотне. Алмаз фыркает. Каракал за его спиной цокает языком, скрестив руки на груди. — После того, как украл спирт у Обсидиан, я правильно понимаю? — проницательные лазурные глаза сверкают в его направлении. — Да… — Понятно, — отвечает Алмаз безэмоционально, — Все свободны. Бутхилл удивленно моргает. В смысле «все свободны»? Он же только что косвенно стал причиной смерти одной из Самоцветов! И ему просто так спустят это с рук? Неужели ему настолько доверяют? И Тайпан, судя по всему, разделяет его недоумение, потому что тут же вскакивает на ноги. — Что значит «все свободны»?! Ты его просто так отпустишь?! Из-за него умер мой подчиненный, моя сестра! Ты не можешь так все оставить! — Все. Свободны, — повторяет Алмаз уже тверже, с паузой между словами, — Но ты прав. Все, кроме Бутхилла. Вскоре галдеж и шаги за дверью стихают. Каракалу пришлось самостоятельно вытаскивать Тайпана — тот вырывался, брыкался, шипел, как самая настоящая змеюка. Бутхилл с удовольствием бы последовал его примеру, если бы не леденящий ступор, в который его вгоняет своим вездесущим взглядом Алмаз. Когда все ушли, он развалился в кресле, прикурил, не разрывая зрительного контакта. Будто пытался что-то сказать глазами. — Налей мне, — с мягкой улыбкой приказывает Алмаз спустя пару минут паузы, за которые у Бутхилла, кажется, начала кожа отслаиваться от волнения. Когда подчиненный выполняет его требование, он указывает на ковер вновь, только уже у своих ног, — На колени, мальчик. Нам с тобой предстоит серьезный разговор. И ох, до чего же ужасно это ощущение натянутого ожидания. Оно будто бы наполняет звоном его непослушные кости и хрящи, пока Бутхилл садится перед ним. Хуже криков, хуже побоев… — Знаешь, я не люблю, когда приходится дважды повторять одно и то же, — начинает Алмаз, пока неспеша болтает янтарную жидкость в бокале. Его пятки ложатся на колени Бутхилла, — Ты ведь помнишь наш прошлый разговор, да? Тот медленно кивает. Он слишком хорошо помнит. — Так вот, — сигарный пепел сбрасывают туда же — на чужие брюки, — Я тебя уже предупреждал: я все вижу и все знаю. Именно поэтому я прекрасно осведомлен о причине, по которой ты проебался этой ночью. Я был готов закрывать на твое поведение глаза до тех пор, пока ты работаешь, как следует, но сегодняшний опыт показал, что ты не умеешь себя контролировать. Поэтому я хочу напомнить тебе: ты не какой-то незаменимый сотрудник и не папин любимый сынок. Как только ты перестанешь давать результат, ты окажешься там же, где сейчас твои друзья. Понимаешь, на что намекаю? — Понимаю… — онемевшими губами мямлит Бутхилл. — Вот так. Я не Каракал, я с тобой сюсюкаться не буду, — Алмаз самодовольно усмехается, — Следующий такой разговор будет для тебя последним, ████. Каждая мышца в теле мгновенно напрягается. Один слог. Со звонкой «р» на конце. Звучное, как выстрел из ружья — имя. Имя, которое он не говорил никому уже пару лет и не думал, что когда-либо еще услышит. Его… имя. — Простите?.. — Ты прекрасно слышал, что я сказал, ██████, — в этот раз он растягивает «р», использует уменьшительно-ласкательную форму. Нет, это точно не ошибка. Точно не совпадение. Это самый страшный кошмар, — Или ты думал, что я просто так дал тебе ту кличку, которую дал, м? — Вы- — Молчать, — грубо перебивает Алмаз, — Руки вперед! Бутхилл не смеет ослушаться. Боже правый, это действительно самое ужасное развитие событий, которое он только может себе представить. Алмаз… знает его имя. Знает его происхождение, знает фамилию, а значит… А значит за следующую ошибку придется платить его семье. Понимание этого жжет куда больнее, чем сигаретный бычок, который сейчас вдавливают в тыльную сторону его ладони, наполняя воздух между ними почти аппетитным запахом паленой плоти. — Это твое напоминание, Бутхилл. Каждый раз, когда захочешь посвоевольничать, смотри на эту отметину и вспоминай, кто ты и где твое место. Ты понял?! — Да. Да я понял, Алмаз, простите, — шепчет Бутхилл судорожно, лихорадочно, лишь бы как можно скорее изгнать из головы бесов осознания, — Этого больше не повторится, я даю слово. — Вот так, — два шлепка по щеке, легкий пинок в бок, мотивирующий подняться, — Хороший мальчик. Теперь пиздуй работать и не разочаруй меня.

…

Едва непослушные ноги переносят его через порог, Бутхилл встречается лицом к лицу с Тайпаном. Тот уже немного пообсох — от слез не осталось и намека. Теперь на месте кристалльных мокрых лужиц в глазах лопающиеся от ярости капилляры. Бутхилл не может его винить — сам, по ощущениям, состарился за это утро. Он слабо улыбается коллеге уголками губ. — Мне жаль, Тайпан. — Тебе жаль? Тебе жаль?! — тот вскидывает брови, вздрагивает всем телом, изображая театральный гнев, — Это все, что ты можешь сказать, сын собаки?! Бутхилл реагирует на это горькой улыбкой. Он так… устал от всего. Эта жизнь его. Это место его. И они оба абсолютно невыносимы. — Да я прямо сейчас тебя прикончу! — Тайпан бросается на него, брызжа слюной и наступая на носки туфель. Бутхилл и не сопротивляется особо, лишь отталкивает от себя чужие руки, метящие в излишне проблематичные места, — Урод! От тебя одни проблемы! Из-за тебя я лишился Картежника, из-за тебя я лишился сестры! — Мне они… тоже были дороги… — икает Бутхилл. В груди медленно вращается калейдоскоп невменяемых чувств. — Как ты смеешь! Ты, жалкое отродье, и представить себе не можешь, каково это! Все, что ты умеешь — это стелиться под ногами, бухать и подставлять рот под чужие плевки! Какое право ты имеешь говорить, что был близок с ней, патлатый ублюдок?! Где-то на этом моменте, с очередным ударом… Что-то в голове ломается. Калейдоскоп меняет тона. Из всех цветов, что были в нем, остается лишь безжалостный, сумасшедший, опасный красный. Острый и стихийный, точно лесной пожар, поглощающий все вокруг. Какое право он имеет… Сколько можно?! Сколько он может глотать обиды, терпеть унижения?! Тряпка, подстилка, бесхребетный слизень… Такой же, как и все они. Жалкий убийца, отвратительный червяк в гниющей плоти человечества. Они сделали его таким. Они извратили его сознание, они довели до состояния, в котором он каждый раз думает, что достиг дна, но продолжает падать. Они не имеют права его судить. — Она была и моей подругой тоже! Он срывается. Больше не терпит удары, но возвращает их втройне — так, как обычно делает со своими жертвами. Так, будто само понятие жалости чуждо для него. Так, что Тайпан валится на пол от одного толчка, а все присутствующие оборачиваются на крики. Бутхилл не соображает, что делает. Не осознает, что губы дрожат от нервной улыбки. Он просто награждает старшего смачным пинком в бедро, вкладывает в него всю свою обиду. На них, на себя, на саму жизнь. — Да, я ублюдок! Да, я убийца! Да, я буду жить с этим всю свою блядскую оставшуюся жизнь! — кажется, весь комплекс слышит то, насколько громко он смеется между этими словами, — Я убил их! Я убил их обоих! Ты хочешь быть следующим?! Тогда держись, мать твою, от меня подальше! Бутхилл как-то раз уже видел этот взгляд. Тот, который сейчас изображен на лице Тайпана. Кажется, тогда звенел гром и сверкали молнии — он плохо помнит. Таким взглядом смотрят на демонов сонного паралича, которые отказываются исчезать после пробуждения. Так смотрят на самых настоящих чудовищ. Бутхилл отказывается смотреть, встал ли старший. Не хочет слушать, скажет ли он еще что-то. Просто быстрым шагом отправляется вперед по коридору, не оборачиваясь ни на секунду. Это его место. Оно ему не нравится. Но другого у него нет и не будет.

…

В этот раз в крематории он абсолютно один. Был тут еще шкет, которого поставили на место Картежника, но Бутхилл его вышвырнул за шкирку. Тайпан так визжал, так бесился… А в итоге даже не пришел попрощаться с ней. С ее телом, которое Бутхилл даже не раздевал перед тем, как сжечь. Не имел права. Это было бы отвратительно кощунственно по отношению к той, кто жалел и заботился, даже несмотря на то, что он не заслуживает. И она поплатилась за это. Как и все, кто был до нее. Пусто. Одиноко. Голо. Так, как в его квартире. Есть и будет. Больше не стоит у стены складная табуретка, больше нет стола с картами. Больше некуда идти после смены и не с кем делиться переживаниями, болтать о насущном. Больше не у кого просить совета. Потому что печь уравнивает всех. Плохих и хороших, друзей и врагов, мразей и праведников. Однажды уравняет с ними и его самого. Шум огня на фоне начинает напоминать странный, беспорядочный ритм ударных. Он попрощался как следует. Извинился как следует тоже. Молитв не читал — какой смысл? Какой смысл, если те, к кому они обращены, никогда не отвечали и не ответят впредь? Все это — просто крик в пустой колодец. Взгляд в бесконечную бездну, которая не посмотрит в ответ. Все бессмысленно. И пора бы с этим смириться. Пальцы сами собой неспеша перебирают струны. Медленно, какофонично. Нет алкоголя, чтобы скрасить фальшивое звучание, но так как будто бы подходит даже больше. Эта гитара отправится вслед за ними, как только закончится мелодия. Потому что там, куда он отправляется, нет места сентиментальностям. Есть место только для него — бессердечного чудовища, рядом с которым увядают самые свежие цветы и гаснут самые яркие огоньки. Время жить, Время умирать. Не время нам О судьбе другой мечтать. Не вернуть Былого вновь Прости меня, Мой дом родной. Только услышать эти извинения тоже некому. И фигуристое тело любовницы-гитары исчезнет в чавкающей огненной пасти. Потому что его работа — не оставлять следов после убийства. И пусть следы этих людей навсегда испарятся из памяти тоже.

___________________

— Бутхилл. — М? Черные глаза блуждают в полутьме. Уже давно рассвело, солнце, точно непутевый ребенок, сующий пальцы в розетку, протискивает лучики сквозь задернутые шторы. Уже который рассвет они встречают так: друг на друге, под аккомпанемент печальных историй о прошлом. Какавача небывало ценит эти моменты, но и смотреть на то, как партнер раз за разом погружается в омут травмирующих воспоминаний, тоже трудно. Какавача носит ему стаканы с водой почти каждые полчаса — потому что он начинает хрипеть, если беспрерывно говорит дольше. Такой он… странный. Человек-противоречие. Комочек пуха, но зубастый. Он рассказывает обо всем этом безэмоционально, с прямым лицом, но при этом не может ни на мгновение отпустить руку любовника, а половину слов произносит, спрятавшись в его плече. Его хочется жалеть, оберегать, но он просит абсолютно обратного: боли, унижений. И ведь в начале действительно хотелось это все дать, но чем лучше его узнаешь, тем сильнее хочется воспротивиться. Пожалуй, для Какавачи это самые трудные отношения за всю его жизнь. И как раз из-за этого самые желанные. — Я думаю, что ты не прав. — Чего? — мужчина усмехается, вскидывает поцарапанную бровь. — Ты говоришь, что ты не имел права решать судьбу Обсидиан за нее, так? — Так реально же не имел. — Да. Но, если так смотреть, ты просто вернул должок. Бутхилл молчит. То ли не понимает, то ли его вездесущий комплекс вины сопротивляется — трудно сказать. Поэтому Какавача поясняет, даже если партнер не сильно хочет это слышать. В его глазах это чистая правда. — Она ведь тоже решила твою судьбу в тот раз, в туалете. Ты тоже не просил о помощи, тоже надеялся, что там все кончится. Но она помогла. Так что вы квиты. Наверное, ему нужно время, чтобы переварить это, потому что Бутхилл только вздыхает в ответ. Немудрено, учитывая, сколько лет он провел наедине с собой в безграничном море самобичевания. Ничего страшного. Какавача сказал это не потому, что надеялся переубедить, а потому, что имеет право высказать свое мнение. А пока он меняет тему, пока пауза после его слов не стала неловкой. — Ладно, забыли. Пока трудно в этом копаться, я понимаю. Лучше скажи мне: ты все еще играешь на гитаре? — Нет, — Бутхилл криво улыбается, — А что? — Я хочу сыграть вместе. — Нет уж, — он фыркает, отворачивает лицо, желая подчеркнуть свой отказ, — Я уже и не помню, как аккорды брать. Только опозорюсь перед тобой. — Я тебе показывал свою любимую композицию. Ты должен отплатить тем же, раз встречаешься с музыкантом. — Я могу тебе прямо сейчас ее на ютьюбе найти, это не какая-то редкая пе- — Нет, — твердо отвечает Какавача. Он льнет к щетинистой щеке носом, несколько раз быстро целует, оставляя горячие следы, — Я хочу услышать ее от тебя. И точка. Бутхилл тяжело вздыхает. Он не соглашается, но и не отказывается тоже — это не может не радовать. Какавача уже залез глубже, чем кто-либо другой когда-то мог, а значит, ему под силу настежь открыть эту шкатулку Пандоры, если сильно постарается. Потому что, как оказалось, она хранит в себе абсолютно потрясающие, чувственные вещи. Он бережно треплет волосы у виска любовника. — Однажды мы с тобой поедем за город. Там разведем костер, пожарим зефирки… и ты сыграешь мне эту песню. Так что подготовься к выступлению заранее.

___________________

Через месяц Бутхилла вновь повысили. Казалось бы, куда, учитывая недавнюю провинность? Но, вопреки всей логике, это случилось. Возможно, потому что работал исправно — участвовал в тактических учениях, натаскивал молодняк по технике стрельбы и слежки, работы с ножами и вскрытиями. А возможно, потому что Тайпан после случившегося совсем сдал. И если Бутхилл после своего первого срыва продолжал появляться хотя бы на заданиях, то Тайпан половину своих тупо проебал. Не выходил на связь, не сообщал о месте нахождения. Бутхилл на данный момент даже не уверен, жив ли он вообще, но это не его ума дело больше. Алмаз подумал, посовещался с Каракалом, да и назначил его капитаном первой группы. Был ли Бутхилл этому рад? Да насрать ему. Сказали тренировать — он тренирует. Сказали водить рейды — он водит. Он просто полностью погрузился в свою новую действительность и перестал давать ей какую-либо оценку. Кстати, виновника в смерти Сапфир он все-таки поймал. Им оказался тот самый проповедник — а вместе с ним взяли хоть и небольшой, но стремительно шизеющий культ. Бутхилл этому Матфею раздробил голову камнем под его крики о каре господней, а потом долго сидел на корточках и капал с церковных свечей себе на руки, наслаждаясь атмосферой и запахом ладана. Красиво было. Ему даже искренне понравилось. Единственное, что напрягает — это то, что первая до сих пор довольно слабо его слушается. Казалось бы, уже сколько времени трутся плечами на обедах, знакомы аж со времен туалета, а до сих пор за своего не считают. Хотя, скорее всего, потому и не считают, что лично видели его измазанным слезами и спермой. Это не обидно, просто, блять, заебало, что из-за этого с ними надо нянькаться. Но да хер с ними. Бутхилл делает то, что от него зависит. Сегодня, например, он должен провести обучение по метательным ножам для «мелочи», ночью поедет с Алмазом на какие-то переговоры… А до этого обыкновенные тренировки. Короче, день будет насыщенный, так что Бутхилл совершенно не в настроении качаться. Он поставил подчиненных на их сеты, а сам дернул Каракала за футболку и потащил в комнату. Тот последнее время на удивление покладистый — видимо, потому что Бутхилл перестал как-либо сопротивляться судьбе и доставлять неприятности. Так что он стал не просто удобным способом для удовлетворения низменных потребностей, но и способом всегда доступным. — Тебе долго еще? — спрашивают из-за спины, пока кровать покачивается туда-сюда под их общим весом. — Мф… — Бутхилл виляет бедрами, подаваясь назад, в его руки, цепко обвившие талию, — А че, ты устал сильно? — с претензией стонет он. Всего минут пятнадцать прошло, а Бутхилл, если честно, планировал растянуть удовольствие. — У меня, вообще-то, работа есть, — фыркает Каракал, впиваясь в его кожу ногтями, — Давай, подрочи себе хоть, не знаю. Бутхилл только глаза закатывает. Така-ая у него там невъебенно важная работа, конечно — сделать три подхода на руки. Руки, которыми он как следует и передернуть своему партнеру не может, так зачем они вообще нужны? — Так, понятно. Отпусти. — В смысле? — Отпусти, сказал! А то втащу! — он специально делает грозный голос и даже подается вперед, готовый легнуть мужчину. Благо, тот повинуется. Отпускает руки, отодвигается, позволяя партнеру перевернуться и переползти на свои колени. Бутхилл толкает его на кровать — совсем не игриво и не легко, скорее так, что, будь под ними что-нибудь твердое, Каракал бы расквасил себе затылок в ту же минуту. Невелика потеря, в принципе. — Я сделаю все сам, раз уж ты не в настроении сегодня. Просто лежи балдей, — приказывает Бутхилл, пока пристраивается в позу наездника. «Лежи балдей» сказал… И вот Каракал объективно балдеет: Бутхилл уже давно принял для себя тот факт, что старший по нему с ума сходит. Вернее, не по нему, по его внешности скорее, но да какая разница… Важно то, что Бутхилл, наоборот, получает от сего действа кайфа с каждым разом все меньше. Для него это — просто перепихон, способ сбросить стресс. А вот Каракал смотрит на него любовнее и любовнее, трогает ласковее, заглядывает в лицо, в надежде получить ответную симпатию. И Бутхилла от этого откровенно воротит. Поэтому ему так нравятся позы, в которых не приходится смотреть друг другу в глаза. А вот с наездником… Сука, с наездником тяжко в этом плане. Но хотя бы он может контролировать процесс. Поэтому он прикрывает глаза и прикусывает свои пальцы, сосредотачиваясь на ощущениях в теле. Немного ускоряет темп, подыгрывая ему рукой на члене, постанывает, плавно двигает бедрами и прогибается в талии. Со временем раздражение уходит, остаются только ритмичные толчки и собственное удовольствие, нарастающее в геометрической прогрессии. Когда тело под ним начинает мелко подрагивать, он ускоряется, осознавая, что больше тянуть не получится. Нужно заставить себя кончить сейчас, пока есть возможность. Зубы впиваются в и без того до неузнаваемости искусанную руку, голова запрокидывается. Еще немножечко… Совсем чуть-чуть… За басистым стоном следует шлепок по ляжке и толчок вверх, расходящиеся по телу горячей волной шока. Бутхилл громко вдыхает, готовый вот-вот получить желанную разрядку, когда… Его втягивают в поцелуй. Непрошенный, резкий, отталкивающий. Он мгновенно сбрасывает все возбуждение, заставляет открыть глаза, встрепенуться. — Мудозвон, бля! — он не просто отпихивает партнера от себя, а бьет его по лицу. В щеку, кулаком, будто все это время они не занимались сексом, а практиковались в боксе, — Я ж тебе сколько раз говорил так не делать! — Я тебя порой вообще не по- Каракал не успевает закончить фразу. Бутхилл спрыгивает с него, натягивает штаны буквально за несколько секунд. И не может перестать полушепотом говниться. — Сука… Весь оргазм заруинил. Хоть бы подождал, пока кончу, скот, — с этими словами он накидывает мятую рубашку на свое плечо — наденет снаружи. Ему не хочется оставаться в этой комате ни минуты дольше. Да и кто его там увидит? Все тренируются, может себе позволить. Каракал не отвечает. Только буравит его обиженным взглядом, пока Бутхилл стягивает с тумбочки заранее свернутую сигарету. — Это, — он трясет ее между пальцами, — В качестве моральной компенсации. Все, приятной тебе работы. С этими словами он вышмыгивает из комнаты. В коридорах, как и следовало ожидать, нет ни души. Это даже расслабляет. Бутхилл довольно вздыхает себе под нос, пока заваливается в курилку. Сейчас хорошенько перекурит, потом вздрочнет в душе и вернется к своим как ни в чем не бывало, свежий и отдохнувший. Или… был бы свежий и отдохнувший, если бы из-за двери курилки на него не уставились две пары знакомых глаз. Шакал и Трупоед — оба из его группы. Оба старше, опытнее, но почему-то так и не научились как следует разбираться в ядах. А у Трупоеда так вообще дыхалка ни к черту — максимум минут десять нормально бегает, а потом выдыхается. Они что-то хихикали, шушукались, а как только он зашел, выпузырили зенки и замолчали. Бутхилла даже это повеселило. — Зажигалка есть? — спрашивает он беспечно. Он облокачивается на дверь, согнув одну ногу в колене, пока прикуривает с многозначительно улыбчивой мордой. Подчиненные сначала пялились на его все еще свежий, выпирающий под брюками стояк, затем отвели взгляды. Смешно, право дело: теперь они очень заинтересованно изучают каждый свою стену. — Че не на тренировке, карасики мои? — спрашивает Бутхилл протяжно, почти нежно, спустя пару плотных затягов. — Э… перекур, — потерянно мямлит Трупоед. — М! У тебя-то? Между кардио? Я тебе план составлял, чтобы что? — усмехается Бутхилл. Мужчины не находят, что ответить. Так они и стоят еще минуту — молча, точно незнакомцы в лифте, пока Бутхилл буравит глазами сначала одного, потом другого. И не может перестать улыбаться сам себе под нос — они похожи на шкодливых подростков, ей-богу: сбегают с уроков, крысятся по углам, курят втихаря, а теперь и слова сказать не могут. И, спрашивается, как это воспринимать? Как неуважение? Как отсутствие инстинкта самосохранения? Как банальную тупость и халатное отношение к работе? — Мог бы сейчас по почкам напинать… — размышляет Бутхилл вслух, задумчиво вскинув лицо. Окурок неспеша дотлевает в пальцах, манит гостеприимным жаром, — …да только, как будто бы, смысла нет. — Это ты о чем? — Шакал чуть хмурится. — Да у меня, знаете… Репутация человека, рядом с которым долго не живут, — он усмехается почти мечтательно. Не пытается напугать, просто и правда думает. Должен же он как-то заставить их слушатся? На собственном опыте, например, доказал, что пинки по почкам вполне рабочая тема. А окурок почти дотлел… Не может же он отказать себе в удовольствии второй раз за день, верно? Поэтому он вдавливает горячий кончик в свою ладонь большим пальцем и тихонечко шипит от боли вперемешку с удовольствием. И — ах — до чего же приятно видеть на лицах подчиненных искреннее отвращение и страх от этой картины. Бутхилл невинно улыбается им, пока выбрасывает уже потухшую сигарету в мусорку. — Мы, наверное, пойдем на тренировку… — коротко икает Шакал, подходя ближе. М? Ах, да, Бутхилл же дверь преградил. Незадача… — Зачем? — улыбка все еще не сходит с его лица. — Ну, знаешь… Это важно и все такое… — Да нет, где ж важно. Сидите, отдыхайте. Если откинетесь на ближайшем задании — мне лучше будет, возьму себе в группу кого-нибудь поприятнее, — он раскидывает руки в стороны, картинно широко пожимая плечами. — Да не откинемся мы, — Трупоед фыркает, правда, немного смято, — Я тут на год дольше тебя работаю, вообще. И ничего, не скопытился. — Мгм, — Бутхилл кивает, будто подтверждая его точку зрения. А затем делает пару шагов вперед, оказываясь с собеседником вплотную. Тот выше, плечистее… Какие-нибудь полтора года назад бы уже поставил его на колени. А сейчас моргнуть боится, когда Бутхилл притягивает его за челюсть на уровень своего лица и бархатно шепчет в самые губы, — Тайпан на три года дольше меня работал. И где он теперь? М? Это не повод для гордости. Не повод для стыда тоже. Это просто естественный отбор, круговорот сил в безжалостном мире хищников. Бутхилл прекрасно вписывается со своими острыми зубами. Двое. Их двое. Они оба крепче, оба старше… И до чего же приятно осознавать, что они боятся его. Малыша-Бутхилла, которого совсем недавно звали шалавой и били в туалете. Теперь они и моргнуть не могут, задавленные его безумно блестящими глазами и сиплым мурчанием. В таких местах, действительно, нет места миленьким и сочувствующим. И, если для того, чтобы заслужить уважение, ему нужно при первой же встрече демонстрировать клыки — да будет так. Это все равно весело. Вдоволь упившись их оцепенением, Бутхилл выпускает из хватки чужую челюсть. — Стрельнешь мне? — спрашивает он с такой будничной интонацией, будто только что не представлял, как прокусит им обоим лица. Получив свою сигарету, он облокачивается на стену, в этот раз оставляя мужчинам возможность вышмыгнуть в дверь, чем они и пользуются. — Стоять, — еще раз Бутхилл тормозит одного из них. Даже не смотрит кого, просто небрежно впихивает ему в руки свою рубашку, — Отнеси в стирку. Может быть, в качестве наказания сегодня поставлю вас толчки драить, я подумаю. Все, пиздуйте отсюда, пока на зубок не попробовал.

…

Так он и существует. День за днем, неделя за неделей. Уже совершенно не чувствует стыда за то, что периодически сам выходит подраться на тренировках, в конце которых лупасит подчиненных ногами и зверски хихикает. Не смотрит в глаза жертвам, провожая — просто скидывает их в трупоприемник с абсолютным безразличием. Ни с кем не дружит, никого не хочет, никого не любит. И его это, в принципе, устраивает. Настолько, насколько может устраивать тотальное, всепоглощающее одиночество, по крайней мере. Единственное, от чего он получает хоть какие-то эмоции — это собственная боль и чужой страх. И если первое существует только за закрытыми дверьми, в компании самого себя и, изредка, Каракала, то на втором он торчит сильнее, чем на никотине. После того, как был в пищевой цепочке ниже камней и одноклеточных, испробовал на себе все виды унижений телесных и моральных, так непередаваемо приятно смотреть на страдания других. Приятно, когда теряются и ни единого слова не могут сказать, когда глаза мечутся, пытаясь избежать контакта. В какой-то мере он начинает понимать Алмаза — это и правда умопомрачительно. Кстати об Алмазе. Сегодня он вызвал Бутхилла на разговор после обеда. Усадил в кресло, даже Шивы своей налил немного. А последнего настолько атрофировались какие-либо эмоции, что даже нервничать забыл. Просто сел, отпил, подпер подбородок кулаком и приготовился слушать. — Для начала, — Алмаз делает приглашающий жест своим бокалом, — Редко это делаю, но хочу похвалить: ты достойно учишь. Молодняк с твоих обучений выходит весьма подготовленный, да и эффективность первой выросла. — Спасибо, — хмыкает Бутхилл. Ему с этого не горячо не холодно — все равно большая часть ляжет на первом же самостоятельном задании. Но то уже не его дело. — Единственное что… — Алмаз складывает руки замочком, хмурит светлые брови. Лицо окрашивается в серьезный оттенок, — …мне тут на тебя жалуются. — Да? Кто? — Группа твоя. Говорят, ты их там дедовщинишь. Мол, хуже, чем у Каракала даже. Бутхилл ухмыляется. Хуже, чем у Каракала… скажет тоже. — Не помню, чтоб хоть кто-то из них был во второй. — Вообще, Шакал был. Недолго, правда, но имел честь, — спокойно парирует Алмаз. — Ну могу уебать им пару раз, да. Для профилактики. Они иначе не слушаются, — просто пожимает плечами Бутхилл, не кривя душой. Кажется, этот ответ Алмаза веселит, потому что он откидывается на спинку своего стула и закидывает ноги на стол. — Вот как. Ну, не переусердствуй только, ладно? Мне затраты на лечение не нужны. — Я нежненько, не беспокойся, — Бутхилл щерится в ответ начальнику. Кстати, да, они перешли на «ты». Бутхилл сначала от Каракала набрался, потом случайно ляпнул, а Алмаз его не поправил. С тех пор и общаются на каких-то полудружеских тонах, пусть очко все еще поджимается по поводу последнего серьезного разговора. Но это не то чтобы проблема — до тех пор, пока Бутхилл не филонит и сильно не ошибается, его семье ничего не грозит. Ему просто нужно… продолжать жить так же, как он живет сейчас, еще каких-нибудь… Хм… Лет тридцать, пока рак легких не получит? Наверное, примерно столько, да. Ну а что? Каракал же живет, и ничего. — Ладно тогда, — Алмаз беззаботно отпивает виски, — Сегодня ж у тебя есть что-то ночью, да? — Ага. Хильдрут. — Бутхилл, ебанарот, я по фамилии, думаешь, помню всех? — Ну этот, который побег планирует. Со счетами в Белобогском банке. — А-а, точно! — он одобрительно кивает, затем жестом указывает на дверь, — Ну, не смею тебя больше отвлекать. Работай, мальчик.

…

Хильдрут… Хильдрут, Хильдрут… Бутхиллу лень было самостоятельно его пробивать, так что он повесил это дело на Трупоеда. Тот, в принципе, справился хорошо. Бутхилл даже легонько за щеку его потрепал в качестве похвалы, на что тот испуганно дернулся. Пф, дурачок… Ну отпиздил его пару раз на предыдущих тренировках, с кем не бывает? Че драму ломает? Похуй. Инфа — есть, пистолет — есть. Укрепленная дверь в довольно приличном доме на Воскресенской — есть. Соседи, получается, в неком роде. А еще тут здоровенная наклейка «не курить» в тамбуре. Бутхилл специально одну поджег, когда увидел ее. Теперь вот стоит, портит им благосостояние лестничной клетки и думает, как же именно он хочет попасть внутрь. Может ломануть дверь, а может постучать и зайти, как добропорядочный гражданин. Доставщик еды, может быть? Или сантехник? В костюме и с галстуком, пф, как же… Или проповедник? Это было бы смешно. Так и так внутрь попадет, конечно, вопрос лишь в том, насколько шаловливое настроение. Он тушит бычок каблуком. Пожалуй, достаточно шаловливое, чтобы с добродушной улыбкой несколько раз постучать по двери. Из-за нее отвечают шаркающими шагами, а затем немного смазанным вопросом. — Кто там? — Здравствуйте! У Вас есть минутка поговорить о боге? — У меня нет денег, уходите. Бутхилл только хихикает себе под нос, пока заглядывает в глазок, из-за которого его, несомненно, изучают. — Я не буду просить у вас денег. Наоборот, наша организация занимается тем, что помогает людям в долгу. Мы организовываем общественные мероприятия, благотворительные акции по сбору средств нуждающимся, групповые обеды… — перечисляет он, выкидывая из кулака палец за пальцем. И сам едва сдерживается, чтобы не заржать в голосину. Мужчина за дверью недолго колеблется, поэтому Бутхилл продолжает. — Позвольте хотя бы вручить Вам наш буклет, — он мимолетно вскидывает руку с рекламкой какого-то недавно открывшегося массажного салона, — Сможете сами изучить то, что мы предлагаем. Слышится вздох. Затем щелчок ключа в замке. Дверь приоткрывается как раз достаточно, чтобы просунуть в щель пальцы. Из-за нее смотрит немного заплывший мутно-зеленый глаз. — В какого бога вы верите хоть? Бутхилл ухмыляется. Одним резким движением он вскидывает руку, расширяя проем и почти заступая на порог. Улыбка меняется с мягкой, манерной на обычную для него — дикую, зубастую, угрожающую. Пистолет уже тычется холодным носиком дула незнакомцу в грудь. — Сейчас познакомлю. Мужчина напротив замирает, оцепеневший. По лицу проносится темная, отчетливо различимая тень паники, и — ох, блять — это то, ради чего Бутхилл существует последние дни. Он проталкивает остолбеневшего человека внутрь квартиры, сам заходит следом и закрывает дверь на ключ. Оглядывается по сторонам неспеша, почти по-хозяйски, прикуривает новую сигарету с важным видом, будто ревизор, приехавший с проверкой. — В-вы… от Алмаза… — полушепотом мямлит мужчина. — Мг-м-м… — протяжно отвечает Бутхилл. Глаза бегают по квартире с нездоровым интересом, изучают обстановку. Наполовину нерабочая люстра, грязная посуда в раковине, паутина в углах… И в целом приличный такой беспорядок. Не свинарник, какой бывает в притонах, но и до приятной обстановки тут далеко. — П-послушайте… — вкрадчиво начинает хозяин квартиры, сложив руки в замочек под грудью, — Должно быть, произошла какая-то ошибка… Я платил в этом месяце. — Платил, — Бутхилл ухмыляется. Он проходит глубже в квартиру, проводит пальцем по пыльному телевизору. Будто невзначай смахивает пустую бутылку пива с кофейного столика, которая звонко бьется, разбрызгивая свои внутренности по ковру, — А сколько платил, не напомнишь? — Ну… э… Как обычно, пятьде- — Недостаточно ты платил, Альберт, не-дос-та-точ-но! — отчеканивает Бутхилл. Он медленно подходит к мужчине ближе, пока тот пятится, дрожащий и почти плачущий. — Но… минимальная выплата… — Альберт, родной, ты не понимаешь! — он вскидывает пистолет с такой беспечностью, будто держит в руке не оружие, а какую-нибудь будничную безделушку, — Мы ж не банк! Мы не даем кредитов! Мы даем тебе в долг, а ты этот долг выплачиваешь, как только можешь. — Но я и выплачиваю! Я Вам сказал, у меня нет денег! — Посмотрим на твои счета в Белобогском банке тогда? Мужчина всхлипывает. Его губы мелко дрожат, пока Бутхилл делает шаг за шагом в его сторону. Медленно, плавно, почти грациозно. Он держит свой пистолет небрежно, смотрит, околосочувственно сведя бровки домиком и откровенно играет со своей едой. Шаг. Еще. Альберт упирается в диван и неуклюже оседает на нем, пока Бутхилл пристраивается сверху, поставив колено меж чужих разведенных ног. — Давай я объясню тебе, что сейчас будет, Альберт, — он приставляет пистолет к виску мужчины, пока сам наклоняется непозволительно близко к его лицу, точно планирует поцеловать. Буравит его своими кровожадными, полными каннибалистического безумия глазами и отчеканивает от острых зубов каждое слово, — У меня есть приказ: убить тебя и забрать деньги. Так что ты живым отсюда не выйдешь, как бы тебе ни хотелось на это надеяться. Выбор стоит лишь в том, скажешь ты мне пароли или нет. Если скажешь, все пройдет быстро и безболезненно. Если нет… — он достает окурок изо рта и неспеша вдавливает его в плечо мужчины. Тот хрипит, заходится все более громкими рыданиями. Бутхилл же с упоением втягивает ноздрями запах его обугливающейся кожи, — …я немного растяну удовольствие. Что скажешь? С каждым новым словом всхлипы становятся все громче. Мужчина судорожно оглядывается по сторонам, скулит, прозрачные сопли формируются у его ноздрей и неспеша ползут к губам. — Ну-у? — улыбка Бутхилла же становится все шире. Настолько, что начинают болеть щеки. Сука, какой это непередаваемый кайф… — А может, мы можем дого- — Не-а. Пауза. Скулеж. — Х-хорошо, я скажу… мне только надо взять записную книжку… — М… — Бутхилл вздыхает почти разочарованно, выпрямляется, — Хорошо. Давай свою книжку. Альберт встает. На трясущихся ногах он огибает незваного гостя, прежде чем сделать последний рывок: с диким воем он бросается к двери, спотыкаясь и скользя мягкими тапочками. Когда Бутхилл прыгает ему наперерез, он хватает первое, что попалось под руку — картину со стены — и лупасит ею по белобрысой макушке. В ответ раздается лишь хохот. Бутхилл преграждает ему путь, выдергивает ключ из скважины, прячет его в своем кармане. Глядя на то, с каким непринужденным видом он отряхивает осколки с плеч, Альберт окончательно ломается. Он опускается на колени закрывает лицо ладонями, плечи крупно дрожат. Бутхилл только качает головой. — И это все? Идеи кончились? Мужчина не отвечает. Он сидит, совершенно обмягший и поверженный, точно грязная мягкая игрушка, забытая под дождем. Бутхилл цокает языком, прежде чем подцепить воротник его футболки. — Понятно. Значит, будем развлекаться по-моему. Он снова сажает Альберта на диван, а сам отправляется на кухню, тихонько посвистывая себе под нос. Может быть, вилку в глаз ему воткнуть? Как раз же хотел кому-нибудь в глазницу язык сунуть. Или, может быть, заставить жрать стекло от той самой картины? Было бы весело. — Синий или красный? — беспечно спрашивает он, пока изучает доступный ему арсенал. — С… синий… — Оки-доки! Тогда будут синяки! — он легонько подпрыгивает на месте, пока извлекает из ящичка молоток для мяса. Альберт, завидев это, разражается новой серией мокрых рыданий. — Я скажу! Я скажу, просто не надо, умоляю! — Ай, да ладно! Только же интересное что-то придумал! — Бутхилл вскидывает руку с молотком, театрально вздыхает, — Какой же ты бесхребетный слизняк, Альберт! Ладно, показывай. И либо реально сэкономишь мое время, либо я этим молотком отобью тебе хуй. Второго шанса не дам. Тот повинуется. Его слезы капают на крышку ноутбука, который он выуживает из-под подушки дивана и вводит пароль. Бутхилл все это время стоит за его спиной, сложив локти на спинку. — В-вот… — трясущийся палец тычет в экран. — Второй показывай. Еще несколько щелчков клавишами, сиплых стонов. — Во- Договорить он не успевает. Пуля врезается в его затылок быстрее, чем мужчина успевает обернуться. Его тело падает лбом вперед, лоб звонко бьется об край стола, прежде чем полностью скатиться под диван, сложившись напополам, подобно книге. Бутхилл затыкает свой пистолет за пояс не глядя. В какой-то мере это был акт жалости — мужик даже испугаться не успел. Жизнь там перед глазами не мелькала, улыбка матери не маячила в воспоминаниях и вот это все. Бутхилл небрежно отталкивает труп ногой и сам садится на его место, бегло просматривая страницы. Обидно в какой-то мере, что так все кончилось. Особо даже кайфануть не успел. Кто-то — Трупоед тот же — сказал бы, что разницы нет: хочешь развлечься, так покопайся в уже мертвых кишках, какая разница? Но Бутхилл в этих вопросах принципиален: ему не доставляет удовольствие сам акт насилия над чужим телом. Ему куда важнее следить за паникой в чужих глазах и высасывать из человека волю к жизни капля за каплей. Так, ну… Что, оба аккаунта у него есть. В принципе, можно идти. Сейчас только запаковать тело и… В комнате дальше по коридору что-то гремит. Бутхилл мгновенно навостряет уши, вскакивает со своего места. Стараясь не создавать лишнего шума, он проходит вглубь квартиры. Дверь, из-за которой донесся звук, чуть скрипит, когда он заходит. Это похоже на… детскую. Хреновенькую, нищебродскую, но все-таки детскую. Коротенькая кровать в углу, парочка мягких игрушек… Странно. Трупоед не сообщал ни о каких детях. Бутхилл обводит помещение прищуренными глазами. Рука за спиной, готовая в любой момент вытащить огнестрел, туфли отпихивают с пути разбросанные по полу тряпки и карандаши. Слух никогда не подводит его: из шкафа доносится сбитое дыхание. С коротким звуком, похожим на довольное мычание, он настежь растворяет двери. Кто бы там ни был, он сейчас заглянет прямо в- В шкафу сидит… ребенок. Маленькая девочка, панически зажимающая рот крохотными ручками. Ее жидкие волосы запутались, коленочки поджаты. Она отказывается открывать крепко зажмуренные глазки, только с каждой секундой дышит все громче и прерывестее. Бутхилл смотрит на нее вместе с дулом своего верного пистолета. В голове… медленно поворачиваются шестеренки. Какого дьявола?! Ни слова в рапорте не было о детях, ни слова! Похоже, придется Трупоеда еще и по слежке задрачивать, раз таких важных вещей не замечает, придурок! Но это все не важно. Куда важнее то… что же он будет с ней делать. По всей логике, это свидетель. Соответственно, оставлять в живых ее нельзя. Но палец на спусковом крючке трясется, костянеет, отказываясь повиноваться. Впервые за много-много заданий. Совсем ведь… маленькая еще. Бутхилл не до конца отдает себе отчета в своих действиях, когда убирает оружие и бережно поднимает девочку на руки. Та совершенно не реагирует — не сопротивляется, но и не хватается за него тоже. Ее крохотное тельце остается все таким же напряженным, сжатым в комочек, каким было в шкафу. Наверное, из-за шока. Что-то внутри отказывается убивать ее. Просто невидимая стена, противящаяся самой мысли. Но и оставлять улик он тоже не может. Поэтому… придется улики прятать. Пока несет ее к выходу из квартиры, он специально разворачивается спиной к трупу Альберта, чтобы перегородить обзор, на случай, если девочка откроет глаза. Не знает, что будет делать с ней, должен ли заботиться или отдать кому-то. Он разберется дома. Пока все, что он может — это скрыть от нее ту ужасную сцену, что сам только что устроил.

…

Все то время, что они ехали, ребенок не говорил, не плакал. Ни единого звука не издали маленькие губки, плотно поджатые и трясущиеся. Бутхилл занес ее в свою спальню — единственную комнату, где было хоть как-то чисто — и закрыл дверь. В голове роятся мысли: какого, блять, черта он только что сделал? На кой хер притащил домой? И кто она вообще такая, эта девочка? Только вот, как будто бы ему некому задать этот вопрос. Потому что, стоит Алмазу узнать, что он приютил свидетеля, его тут же самого превратят в… свидетеля смерти кого-нибудь из своей семьи. Так не пойдет. Думай, думай скотина… Он наворачивает круги по гостинной, пока нервно дымит уже пятой сигой за вечер и тянет собственные волосы. Ребенок. Что он вообще знает о детях? На самом деле, достаточно — у него есть младшие брат и сестра. Другой вопрос в том, что у них разница максимальная в три года, соответственно он никогда толком о них не заботился. Играл, дурачился, гулял с ними, но только и всего. Сестренку защищал от обидчиков в школе, но, опять же, это были детские усилия от такого же ребенка. А теперь он взрослый. Взрослый, который абсолютно не был готов к появлению маленького человека. Только вот как будто бы от него уже никак не избавиться: отдать кому-то — не вариант. В Сигонии слишком велик шанс того, что она попадет в неблагополучную семью, в Золотом — что в итоге настучит на него. Получается, что он в этой ситуации застрял. Получается, что он теперь родитель. Одним, бля, днем. Хотя чего в этом такого страшного? Бутхилл, тебе двадцать пять лет, у большинства в этом возрасте уже свои отпрыски имеются. У твоей мамы так вообще уже была тройня, включая тебя. Так чего ты так переживаешь? Он рычаще вздыхает, косится на дверь своей спальни. Ладно, может быть, придумает что-нибудь еще к утру. А пока надо… покормить ее, наверное.

…

Вернулся домой он куда позже, чем планировал. Потому что нужно было для начала избавиться от тела, которое уже начало остывать к тому моменту, когда он за ним вернулся. Отвез в кремуху, хотел занести Алмазу ноутбук, но того не оказалось на месте. Так что просто поехал обратно. В планах было, вообще, купить что-нибудь свежее и вкусное, но к тому времени, как освободился, уже все рестораны в районе позакрывались. Можно было бы, конечно, до Мига доехать, но Бутхилл не решился оставлять малышку одну на слишком долгое время. У него, так-то, в той комнате минимум два пистолета по полкам распиханы. И каков шанс, что кроха встретит его так же, как он встретил ее сегодня, или застрелится? Крайне маленький, по справедливости, но определенно не нулевой. Бутхилл решил не думать об этом. Просто заехал в супермаркет, взял с полок то, что было еще более менее свежим, и поехал назад. Когда он зашел, в комнате было пусто. Он даже слегка пересрался, но девочка вновь выдала себя ровно так же, как и несколько часов назад: паникующим сопением из шкафа. По-хорошему, наверное, стоило бы оставить ее там одну, дать прийти в себя, но в данной ситуации это не вариант — все-таки, там лежат пушки, которые стоило бы убрать. Поэтому Бутхилл пересадил новоявленную дочь на кровать, пока сам прибрал все, что девочке не стоило бы видеть. — Вот, э… — он раскладывает на кровати купленные продукты с абсолютно потерянным выражением лица. До странного сильно тушуется перед ней, хотя казалось бы, он тут взрослый, он в праве диктовать, что делать. Только вот сейчас он совершенно взрослым себя не чувствует, — …тут есть крекеры, сок, булочка… Ты что-то из этого ешь? Девочка молчит. Она моргает маленькими глазками медленно, так, будто только что проснулась. — Ты не умеешь их открывать? Единственное предположение, до которого он догадывается. Осторожно разрывает пакет с печеньем, втыкает трубочку в сок, протягивает его малышке. Та не реагирует. Продолжает крутить маленькие пальчики между собой, глядя четко в колени. Бутхилл вздыхает. — Если не будешь кушать, то станет плохо. Поверь, я- Он запинается. Пожалуй, это не то, чем стоит делиться с детьми. Хотя, как будто бы, делись или не делись — разницы нет. Потому что она ни на что не отвечает. Может, глухая? Бутхилл не находит ничего умнее, чем легонько щелкнуть над ухом девочки пальцами — совсем тихонько, профилактически. Та съеживается, отворачивает личико, будто ждет, что ее ударят. — Хорошо, значит, ты меня слышишь. Это уже что-то… — он говорит это больше для себя, нежели для кого-то еще. Правда, сейчас это мало поможет, так что он сдается, — Окей. Я не буду больше на тебя давить, просто оставлю это здесь. Ты поешь, когда захочешь. Либо, не знаю, можешь попросить что-то еще, если такое тебе не нравится. Ладно? Ответа он не дожидается. Малышка все еще пребывает в невменяемом ступоре, и ее можно понять. Бутхилл просто надеется, что не останется на всю жизнь вынужденным отцом человеку с задержкой в развитии. А еще если придется в секрете это держать, у-у-у… Не важно. Сейчас слишком рано о чем-то таком говорить. Он встает с кровати, кидает новой сожительнице виноватую улыбку и вновь запирает дверь в спальню. Что ж… видимо, он съехал на диван. Ладно, в принципе, все равно в куда менее приличных местах и позах имел честь спать, не сломается. Банка прохладного пива щелкает под напором пальца. Пусть он больше не бухает запоями, но, чтобы уснуть, ему все еще нужен алкоголь. А поспать сегодня надо — завтра определенно будет долгий день, полный череподробительных размышлений. Глоток… и долгожданное забвение. По крайней мере на следующие пару часов.

…

Следующим утром с ребенком он не говорил. Вернее, зашел в комнату, понял, что сразу после их разговора она забралась обратно в шкаф, вздохнул и уехал работать. В руках — ноутбук, в голове — целая свалка из мыслей. К вечеру она, наверное, будет ужасно голодная… И вот какая-то часть мозга говорит «и что с того? мы неделями не жрали, и ничего», а другая — непрошенная, слишком добродушная, увещевает, что ситуации разные. Все-таки детское тело куда менее выносливое, чем его собственное. — О, Ржавый! — он останавливает одного из коллег по пути на линейку. — М? Тот отвечает без энтузиазма, но и без неприязни тоже. Кажется, Бутхиллу удалось наконец выплыть в хоть какие-то нейтральные воды со своей старой группой. Не так важно, что это потому, что за психа держат и шугаются, главное — они теперь считаются с его мнением. — У тебя ж дети есть? — Сын. А почему ты спрашиваешь? — Да… просто, — Бутхилл выплевывает лаконично-неубедительный ответ спустя пару секунд паузы. Ржавый усмехается, смеривает его недоверчивым взглядом. — Своих, что ли, завести решил? — Может и так. — Бутхилл… — он несколько медлит, подбирая слова. Вглядывается в лицо, явно пытаясь прочитать, достаточно ли взрывное у собеседника настроение сегодня, чтобы въебать ему за следующую фразу, — …не в обиду, но, по-моему, это не самая светлая идея. — Почему? — Потому что… — он шумно втягивает воздух сквозь зубы, — …знаешь, с твоей, э… Ну вот, с тем, какой ты, наверное, это может плохо кончиться. — А что со мной не так? — фыркает Бутхилл. Он вскидывает одну бровь и, наверное, выглядит несколько угрожающим сейчас. — Ну… Не пойми меня неправильно, дочери у тебя, скорее всего, моделями получатся… — Ржавый несколько мнется, спешит сгладить острые уголки беседы, — Просто… с твоим темпераментом, как будто бы, это может быть опасно. Для ребенка. — А что с моим темпераментом? — Да ты прямо сейчас смотришь на меня так, будто скальпировать хочешь! — Не скальпировать, — Бутхилл щерится, — Просто пару зубов вырвать и на языке покатать. На самом деле, это шутка. Вернее, частично шутка. Он и правда был бы не против немного поиздеваться над Ржавым, но не за его слова и ни разу не больше, чем над всеми остальными в комплексе. Это, наверное, можно сравнить с офисными терками за кофемашину, только у наемных убийц. Просто самая дежурная, базовая неприязнь к людям, которых не выбирал, но с которыми приходится проводить по десять часов в день. — Вот об этом я и говорю! Ты ж абсолютно поехавший! С тобой и взрослым-то общаться противопоказано! — Ты меня будто дохуя знаешь. — Достаточно, — Ржавый фыркает. Он встает по струнке, готовый к построению, чем показывает, что разговор окончен. Бутхилл только глаза закатывает. Он пристраивается в самом начале шеренги, как и положено капитану первой группы, выпрямляет спину. «Достаточно», пф… Да даже Каракал его не знает, а они вместе проводят добрую половину рабочего времени. Хотя… вот сейчас Бутхилл об этом размышляет и понимает, что, вообще-то, сам не до конца уверен в том, что же он такое. Когда-то ведь был сочувствующим, милым парнем. Животных любил, людей уважал и вот эта вся гадость. А теперь что? Теперь он не чувствует ровным счетом ничего, кроме ярости, возбуждения и апатии. Прямо как примитивный зверь, ей-богу… Один человек, который очень ему нравился, как-то раз говорил, что нужно уметь разделять себя и свою работу. Может быть, об этом и шла речь? Что ему мешает быть примитивным чудищем в комплексе, но хотя бы натянуть маску себя старого для ребенка? Не может же он с ней общаться так же, как со своими коллегами-упырями, иначе зачем жизнь спас? Пожалуй, он может хотя бы попытаться, да. Подарить там куколку или еще что-то…

…

— Вот, — после построения он подходит к Алмазу, чтобы вручить ему ноутбук, — Вчера тебя не было, так что передаю сейчас. Все аккаунты тут, пароли на всякий случай записал в блокнот. Или хочешь, чтобы я сам все средства оттуда вывел? — Не нужно, — отвлеченно отзывается тот. Он поправляет воротник своего пальто, — Просто оставь у меня на столе. И это, я, кажется, ключи от машины там забыл, метнись быстренько. Я пока с Каракалом обкашляю вопросик. — Хорошо. Алмаз не кивает, не прощается. Ему в целом чужды самые базовые человеческие проявления вежливости. Он просто застегивает пуговицы на своей груди, пока удаляется по коридору. Бутхилл только плечами пожимает — это абсолютно нормальное явление. Ему уже давно не нужны подробные инструкции, чтобы справляться со своими задачами, так что он просто делает то, что сказано: заходит в кабинет начальника, оставляет ноутбук на столе, сам принимается копаться среди богатого ассортимента документов. Ключи, ключи… Где ж они есть? Не на столе точно — уже все прошуршал. В ящиках тоже ничего — только сигары, шокер, кастет, безделушки, стоимостью три его зарплаты… О, ключ! Хотя не от машины. Маленький, гладкий, из темного металла. Бутхилл вздрагивает. Кажется, он помнит, где видел подобный металл… Впервые за много месяцев по позвоночнику проносится удар щекотливого тока. Алмаз сейчас уезжает. Соответственно, пока первая тренируется, у него есть возможность сгонять сделать дубликат. С другой стороны, насколько резонным будет в его ситуации пытаться выкинуть нечто такое? Все-таки, если Алмаз узнает, последствия будут катастрофические… Насрать. Бутхилл мотает головой, отгоняя от себя депрессивные мысли. Он обещал. Еще тогда, когда хоть что-то имело смысл. И если ради ребенка он хочет вспомнить, каково это — быть собой — то это самая удобная возможность. А ключ от машины оказался вообще на полу. Может быть, из кармана выпал — какая разница? Тот ключ, который интересует Бутхилла, он уж точно не потеряет.

…

Копию сделал, с работой закончил. Слава богу, сегодня пораньше, потому что ночью ничего нет, поэтому заехал в кафешку и взял несколько блюд на выбор, все из детского меню. Затем зашел в магазин — в супермаркет, потому что все специализированные детские остались в Миге — но и тут есть небольшая полочка с игрушками. Теперь вот стоит, тупит перед ней уже минут десять. Разумеется, нужна кукла. Он взял небольшую, не таких громоздких карапузов, которые еще и плакать умеют — они ему всегда казались криповыми. Еще мягкая игрушка — зайчонок, с такими большими глазами, что скорее на инопланетянина похож. В принципе, это миленько, да и шерстка у него пушистая. Разве что пыльная, зараза… Надо постирать. Кстати об этом, ей бы ванну принять… А для этого нужна одежда. Но одежды тут нет, так что, видимо, придется дать какую-нибудь свою футболку на первое время. А что еще? Он в детстве особо с игрушками не играл — на улице проводил большую часть времени. Для него самым веселым было из рогаток стрелять, да из веточек выстругивать фигурки. У младших интересы были приблизительно такие же — все-таки в одном доме росли. Так что схватил первый попавшийся под руку конструктор для разнообразия и пошел на выход. Малышка все еще сидела в шкафу, когда он пришел. Судя по всему, она не выходила весь день, потому что еда лежит совсем нетронутая, в ящиках все по-старому, даже складки на одеяле как будто бы все те же, что были вчера. Бутхилл вздыхает. Тяжелый случай. Но и позволить ей так мариноваться и дальше он не может — у ребенка настолько громко урчит живот, что из-за двери слышно. Поэтому он берет девочку на руки и сажает перед собой на кровать, так же, как сделал в прошлый раз. — Извини, что я тебя снова вытаскиваю, — виновато бубнит он, раскладывая перед ней контейнеры с ужином, — Просто тебе нужно покушать. Смотри, сегодня все теплое. Понюхай. Он берет один из наггетсов и осторожно подносит к лицу девочки. Ноль реакции. Даже не отворачивается, будто ей это противно. Просто сидит, буравя полуживыми глазками еду. — Ты боишься, что оно невкусное? Клянусь, это очень даже съедобно, — он добродушно усмехается, демонстративно отправляет наггетс в свой рот и даже прикрывает его рукой, чтобы не пугать ребенка зубами. Затем протягивает ей новый, — Правда вкусно! Ну же, попробуй! Вопреки уговорам и очевидному голоду, девочка отползает дальше по кровати. — Хей… Я понимаю, тебе страшно. Но нужно кушать, чтобы расти здоровой и большой, да? — он пробует еще раз, но этот жест встречают по-старому. Бутхилл вздыхает. Он, конечно, может насильно запихать еду ей в рот, но как будто бы это будет уже не забота. Поэтому он поднимается, выискивает в шкафу самую маленькую футболку, которая у него есть, и обращается к гостье, стоя в дверях. — Я сейчас наберу тебе теплую ванну. Сможешь искупаться, если хочешь. И не стесняйся поесть, пока меня нет, хорошо? Дверь снова приходится запереть. Наверное, это одна из причин, по которой у них ничего не клеится, но а что Бутхилл может поделать? Нельзя же выпускать ребенка в тот свинарник, который у него в гостинной. Хотя у нее дома не лучше было… Наверное, можно минимальнейше прибраться, попрятать все опасное и тогда выпустить ее. Но все это попозже. Сейчас он набирает ванну, предусмотрительно вмешивает в воду немного шампуня, чтобы пошли плотные, густые облачка пены по поверхности воды. Параллельно запихивает в стирку зайчика. А затем, встряхнувшись, вновь заходит в комнату. — Как ты тут? Дебильный вопрос. Очевидно же, что плохо. Малышка так и не прикоснулась к еде, однако прогресс есть — она не сбежала обратно в шкаф. — Извини, я снова тебя подниму, — предупреждает Бутхилл, перед тем как приобнять ребенка и потащить в ванну, где ставит на пол. Он не уверен в том, стоит ли помогать ей раздеваться и мыться — не хочет этого делать, если честно. Странно это ощущается. Да и на вид она дошкольного возраста, он бы сказал. А значит, потонуть не должна, так ведь? — Вот. Если водичка слишком горячая, можешь отрегулировать тут. Если холодная — тут, ам… Прости, у меня нет для тебя свежей одежды, поэтому возьмешь мою футболку на первое время. Она чистая, не переживай. Полотенце тут, — он легонько хлопает по стиралке, — Шампунь можешь выбрать тот, который нравится. Вот этот, — он указывает на премиально минималистичную бутылочку, которой сам пользуется, — Очень вкусно пахнет. Советую. Ну… — он поджимает губы, покачивается на пятках, судорожно перебирая в голове все, что планировал сказать, — Это все, в принципе. Чувствуй себя как дома. С этими словами он выходит. Странно ли это, что он стоит у двери и вслушивается в происходящее в ванной? Наверное, весьма странно. Но Бутхилл ничего не может с собой поделать — он банально переживает, что девочка поскользнется, обожжется или еще чего похуже… Бля, он же фен не убрал оттуда… Хочется зайти и забрать, но что, если она только-только достаточно осмелела, чтобы залезть в ванну? Зайди он в такой момент, было бы просто ужасно. Пожалуй, стоит просто понадеяться, что она недостаточно осведомлена о способах суицида, чтобы кинуть прибор в воду. Так он и стоит. Может быть, минут пять, может быть — десять. А потом раздается еле слышный всплеск. Паранойя нашептывает самые плохие варианты, но Бутхилл держится. Все будет нормально, нужно просто дать ей время… И каково же его облегчение, когда, спустя пару минут, он слышит всплеск снова. А потом… как будто бы тихий смех. Странное это чувство. Вернее, он определенно с ним знаком, но так непривычно ощущать его вновь. Такое легкое, воздушное, как первая снежинка на языке. Чувство… упоения. Он даже легонько улыбается сам себе. Пожалуй, достаточно. Можно не переживать за нее. Пока девочка была в ванной, Бутхилл наспех прибрал гостинную. С трудом запихал все свое оружие по верхним полкам, сгреб в мусорный мешок богатую коллекцию бутылок и банок из-под алкоголя, припрятал табак и острые предметы. На первое время этого должно хватить, а потом, может быть, поставит замки какие-нибудь на ящики или что-то такое. Закончив, он подошел к двери ванной, где вновь стало пронзительно тихо. — Хей, ты там как? Можно зайти? — он робко стучится. Ответа, разумеется, не получает, — Хорошо… Дверь не заперта, ты можешь сама выйти, когда будешь готова. Это самый умный вариант, до которого он додумался. И вполне себе удачный, потому что спустя пару минут ручка медленно поворачивается, и из щели показывается маленькое личико. Бутхилл не может не расплыться в улыбке: все-таки она искупалась. Капли с влажных волос покрывают моросью горлышко его футболки, которая для девочки оказывается немного широким, но вполне себе подходящим по размеру платьем до колен. Повезло, что оверсайзом Бутхилл не балуется, а то бы потонула. — Ты не замерзнешь с мокрой головой? Хочешь, посушу тебе волосы? — не получив ответа, он вздыхает. Уже порывается взять ее на руки, но одергивает себя, — М… Я двери оставил открытыми. Можешь сама пойти туда, куда хочешь. Девочка недолго колеблется, а затем вновь прошмыгивает в спальню. Она даже не смотрит в сторону остальной квартиры, просто исчезает в комнате и закрывает за собой дверь. Наверное, это значит, что лучше ее не беспокоить… — Тогда доброй ночи. Я оставлю тебе пару игрушек у двери, если станет скучно. И покушай, пожалуйста. Это очень важно, чтобы чувствовать себя хорошо.

…

Он очень надеялся, что на утро что-то изменится. Но, когда зашел в комнату, его встретила все та же картина, что и обычно: игрушки не сдвинулись ни на миллиметр с прежней позиции, ужин остался нетронутым, кровать — пустой. Господи… может быть, зря он ее забрал? Может, стоило пристрелить, вместо того, чтобы вот так мучить? Куда больнее ведь смотреть на то, как человек медленно слабеет и угасает, нежели на мгновенное умиротворение. Но он держится. Он в ответе за того, кого… Не приручил еще, но отчаянно пытается. Поэтому он заменяет еду на кровати игрушками, оставляет несколько стаканов с водой на тумбочке. — Вот, я принес игрушки сюда. Тут есть очень милый зайчик, его будет приятно обнимать. И… я оставлю двери открытыми сегодня. Я включу мультики на телевизоре в гостинной, посмотри, если хочешь. Еду оставлю в холодильнике. А вечером привезу что-нибудь новое, что тебе понравится, надеюсь. Вот… Пожалуй, это все. Не стесняйся, пока меня не будет, ладно? Наверное, он сделал все, что смог. Остается только серестить пальчики и верить, что, пока дома одна, девочка хоть немного осмелеет. А пока нужно работать. Как обычно, блять, нужно работать…

…

В какой-то мере, он ожидал, что Алмаз догадается о его проделке с ключом. Думал, что, когда зайдет в кабинет начальника, его встретит какой-нибудь из его членов семьи с мешком на голове. Уже даже покрестился, зажмурился… А внутри оказалось все даже цивильнее обычного: Алмаз сидит, закинув руки за голову, потягивает свой любимый виски и даже улыбается, когда видит его. — О, Бутхилл! Проходи, не стесняйся. Налей себе тоже немного, если хочешь. Это… трудновато. «Налить немного», имеется в виду. После его истории с месячными пьянками, Бутхилл до сих пор чувствует нездоровую тягу к алкоголю. Да и с чего она должна была исчезнуть? Он не избавился от дыры в груди, которую спирт заполнял, просто силой воли вынудил себя перестать пить, чтобы не нарваться на неприятности. Поэтому он мотает головой, просто присаживаясь в гостевое кресло. — Я лучше просто покурю, если можно. — Можно. Тебе все можно, — ухмыляется Алмаз, двигая к нему пепельницу. То, как он формулирует предложения, никогда не перестанет напрягать, наверное. Слава богу, его следующие слова обнадеживают, — Я тебя позвал по очень важному событию: последнее дело, которое ты закрыл… Хир… Худ… — Хильдрут. — Да, он! — он воодушевленно кивает, — Я покопался в его компе и нашел оч-чень любопытную зацепку. Судя по всему, он не просто планировал побег, но выходил на связь с «Гончими» для этого. Так что… — он исполняет барабанную дробь пальцами по столу, — …у нас наконец-то есть след, по которому этих тварей можно ловить! — Шикарно, — Бутхилл ухмыляется. — И не говори! Ох, знал бы, что ты так хорошо работать станешь после новостей о семье, давно бы рассказал! Он смеется так, будто это действительно должна быть шутка. Бутхилл не уверен в том, должен ли подыграть, поэтому он просто делает глубокий затяг, маскируя свои эмоции. — К сути, — просмеявшись, Алмаз продолжает, — Каракал уже поехал разрабатывать эту темку. Он ждет, что ты в скором времени присоединишься. Так что будете работать вдвоем, как в старые добрые. — Ура-а… — тянет Бутхилл с притворным восторгом. В какой-то мере, это может быть весело. Каракал, все-таки, реально хорош в том, что делает — с ним проблем на рабочем фронте не возникнет. На фронте же личном — совсем другой вопрос. Но да ладно. Может быть, эти миссии помогут им наконец разобраться с тем, что ж за чертовщина происходит в их отношениях. — Поэтому выбери у себя там кого-нибудь посмышленее в группе, кто будет за старшего. Что-то мне подсказывает, что у тебя и без тренировок будет достаточно дел, — Алмаз ободрительно кивает, — А по поводу брифинга с Каракалом поговоришь. Теперь можешь идти. Бутхилл уже встает со своего места и готовится покинуть помещение, когда его вновь окликают. — А, погодь! Совсем забыл! Я ж тут, пока ноут листал, нашел инфу, которую Трупоед почему-то упустил. У него ж дочь есть. Ты ее на квартире видел? Бутхилл даже давится остатками своего дыма. Сучий потрох… Все-таки от глаз этого человека не ускользает ничего. Он натягивает свою самую безразличную личину. — Видел. — И че она? — «Че», «че»… Там же, где и папаша. А что? Алмаз щурится, секундно смеривает его недоверчивым взглядом. Слава богу, в итоге он решает эту ситуацию отпустить. — Ничего. Просто разобраться хотел. Иди работай.

…

Бутхилл чувствует себя таким зажатым, пока спускается по крутой лестнице вниз, в царство бархата и приторного запаха ароматизированной смазки. Он не был здесь с того самого дня, как… не важно. Просто давненько не был. Алмаз нашел нового бармена, заведение оклемалось от недавнего происшествия, и уже даже душка скорби в воздухе не витает. Стены после химчистки такие же мягкие, какими были раньше, девочки работают по все тому же расписанию. А вот Бутхилл… будто бы разом отлежал все конечности — настолько они плохо слушаются, когда он подходит к выкрашенной в матовый черный двери. Два громких вдоха. Пару раз переступить с ноги на ногу, разгоняя кровь и смелость по жилам. И вот, он поворачивает ручку. Эта комната тоже сильно изменилась с его последнего визита. Более того, она совершенно не похожа на себя прежнюю: нет жемчуга, нет легких балдахинов, нет фруктового запашка освежителя воздуха. Теперь картина перед ним абсолютно полярная: угольные покрывала на кровати, цепи, свет настолько куцый и незначительный, исходящий из муляжей факелов, что даже очертаний предметов толком не видно. Будто кто-то насильно сделал «Кандалам» непрошенную операцию, пересадив на место здорового легкого легкое курильщика. — Ты!.. — раздается с постели слабый оклик. Бутхилл виновато улыбается, пусть ей вряд ли видно. — Я. — Я же сказала тебе больше не приходить! Какого дьявола ты здесь делаешь?! Что интересно, в ее голосе больше нет той скрипучей, несмазанной враждебности, что была в их первую встречу. Наоборот, Обсидиан кажется… приятно удивленной как будто бы. Бутхилл проходит вглубь помещения. — Как ты тут? — Ой, давай только без дежурных разговорчиков! Че ты пришел, додик?! Бутхилл слегка усмехается. Он присаживается на край кровати, недолго роется в карманах, а затем тычет в лицо женщины ключом, точно трофеем. — Я достал его. Ключ от твоего ошейника. Обсидиан на секунду теряет дар речи. Ее прилизанная голова качается из стороны в сторону, пока она рвано хватает воздух невидимыми губами. — …ты уверен, что это он? — Нет. Поэтому я и пришел: мы должны проверить. У тебя тут можно свет включить? — Секунду… Она недолго шарится в темноте, шурша шелковыми простынями и поскрипывая матрасом. А затем светильники неспеша, нерешительно будто бы, теплеют. Свет медленно ползет по рельефным стенам, открывая взору немного чрезмерно вычурный готический декор: острые набалдашники кровати, решетки на симулированных окнах, игрушечные летучие мыши на потолке. Бутхилл даже тихонько присвистывает, глядя на все это. — Вау. Тебе подходит. — Да уж… — женщина хмыкает, — Особенно хорошо сочетается с моими кандалами. — Прости. Не подумал. — Ничего, — она усмехается будто бы даже искренне, — Мне самой тут в какой-то мере нравится, чего греха таить, — с этими словами она разворачивается к нему спиной, разводит в стороны алые волосы и громко сопит, выжидая, — Давай. Бутхилл даже сам задерживает дыхание, пока занимается этим. Трясущиеся пальцы аккуратненько вводят ключик в скважину. Он входит немного неохотно — мастер забыл отполировать, видимо — но спустя пару секунд кряхтения и мотыляния из стороны в сторону встает точно влитой. Они вдыхают хором, одинаково глубоко и громко. Одно маленькое движение, один крохотный щелчок… — Ах, боже! — Обсидиан вздрагивает. Чокер, потерявший опору в виде шеи, мертвым грузом падает в ее ладони, внезапно ослабшие и разжижившиеся. Она подносит руки к лицу, будто не верит в происходящее. Молчит. Гладит металл большими пальцами, пока, наконец, из ее груди не вырывается тихий всхлип, — …сука. Теперь это еще обиднее. — В смысле? — Бутхилл заглядывает в ее лицо, ошарашенный. Совершенно не такой реакции он ожидал. — Да просто… это все равно бесполезно, — хихикает собеседница полуистерично. Бутхилл бережно кладет руку на ее острую лопатку, поглаживает, точно котенка по голове. — В смысле, Обсидиан? Почему? Если ты о том, что будет трудно организовать побег — не переживай. Это займет немного времени, но я найду людей- — Не в этом дело, — женщина мотает головой, откладывает ошейник на кружевные подушки, — Просто… — с печальной, почти сочувствующей ухмылкой она разворачивается, чтобы тыкнуть пальцем в его собственный чокер, — …мне сделали такую же штуку. — Что? Где? Все это время Бутхилл искренне старался лишний раз не палиться на нее, но сейчас не сдерживается: опускает глаза, проводит взглядом по голой груди с острыми сосками, тонким запястьям, костлявым лодыжкам… Но ничего не видит. — Не там. Вернее, и там, и тут… и везде, в общем. Но ты этого не увидишь. — Как это?.. — мямлит Бутхилл онемевшими губами. Обсидиан потирает внутреннюю часть локтя пальцем. Под ним виднеются две малюсенькие, почти зажившие крапинки от уколов. — Они… ввели мне это под кожу. — Что? — он сводит бровки домиком, почти смеясь, — Господи, ну и напугала же ты меня! Зачем так шутить? — Я не шучу! — женщина хлопает ладонью по матрасу, хмурится, — У меня внутри… что-то есть. Я чувствую, понимаешь?! Он знает каждое мое движение, каждый вздох, каждое слово… Я даже под веками вижу, как копошится какая-то зараза, поверь мне! — Обсидиан, так не бывает. Не существует таких технологий. Иначе зачем бы мне вешали это? — он легонько дергает свой ошейник. — Не знаю! Может быть, они усовершенствовали его! Я просто ощущаю, что оно где-то внутри, понимаешь?! — ее глаза одновременно горят и кажутся заплывшими, точно подернувшаяся бензиновым пятном лужа. Бутхилл спешит успокоить ее, вскинув руки. — Хорошо, хорошо! Я верю тебе. Давай тогда подумаем, как от этого избавиться, да? Обсидиан всхлипывает в ответ. Она встает на четвереньки, лезет в тумбочку у кровати, откуда извлекает инкрустированный блестящими красными камнями нож. — Вот так. Нужно это вырезать. — Ты с ума сошла? Как я буду вырезать то, что «везде» и «нигде» одновременно?! — Я не знаю! Ты хочешь помочь, так помоги! Сделай то, о чем я прошу! Бутхилл колеблется. Наверное, куда меньше колеблется, чем стоило бы — всего пару мгновений. Так-то его не смущает это предложение, просто… Не хочется подкармливать ее иллюзию. Хочется, чтобы вся эта история с ее жутким помешательством закончилась, и хотя бы кто-то из них смог вздохнуть полной грудью. Но да ладно… Может быть, они ограничатся одним маленьким порезом. Может быть, ему удастся просто сделать вид, что он ее лечит, и тогда паранойя отступит. Он принимает клинок из ее рук. — Хорошо. Обезбол тут есть? — Нет. Это не важно, я привыкшая. Просто… — она укладывается на кровать, стягивает с плеч полупрозрачную накидку, — …просто помоги мне. Помоги мне. Как редко он слышит эти слова… Всегда пытается, всегда бежит вперед паровоза спасать тех, кто об этом не просит. Всегда обжигается этим. А вот теперь — тогда, когда от него ждут помощи по-настоящему — он действительно не уверен, что способен хоть что-то изменить. Он забирается на женщину сверху. Совсем так, как было в прошлый раз, только теперь в руках не горючий порох, а леденящий металл. — Где? — На животе. Сейчас там. — Хорошо. Мозг совершенно отключается в такие моменты. Он больше не Бутхилл даже, он просто тупое, неосознанное животное, лишенное способности мыслить. Просто работа. Просто маленький порез. И все. Блестящий металл так красиво контрастирует с ее бледной кожей. Еще красивее становится, когда на ней проступает капелька крови — малюсенькая, размером с божью коровку. Она быстро растет, мутирует, становится похожа на небольшую красную ящерку — такая же вытянутая, ровная. Бутхилл делает надрез точно, стремительно — так, чтобы тело снизу даже не успело осознать, что с ним происходит. Из губ Обсидиан вырывается мимолетный писк, когда он надавливает на ранку и делает вид, что достает что-то оттуда. — Вот, — он вскидывает щепотку вверх, — Вытащил. Все, нет больше твоего жука. Женщина истерично мотает головой. — Нет! Я все еще его чувствую! Бутхилл тихо рычит, втягивает воздух сквозь зубы, пытаясь успокоиться. — Хорошо. Где сейчас? На самом деле, ему даже спокойно, пока он этим занимается. Чужая кожа раскрывается, демонстрируя свою невинную мякотку. Все новые и новые маковые бутоны распускаются на теле женщины: сначала еще несколько на животе, затем на груди, у ключиц… Точно загадочная танцовщица, прикрывающаяся своим веером, кровь застилает собой молочный холст. Скрывает недостатки, прячет шрамы, благоухает и дышит с каждым новым отблеском ножа. Это… завораживает. Так, как может быть заворожен средневековый хирург-самоучка сокращениями тельца пиявки, ложно уверенный, что что-то лечит, пока животное бездумно сосет чужую жизненную силу. Волшебно… А еще волшебнее становится тогда, когда он поднимает взгляд на лицо Обсидиан. Та дрожит, нервно хватает губами воздух… А в глазах читается тот самый первобытный страх, который Бутхилл так боготворит последнее время. Дыхание сбивается. Черт, нет… не сейчас. — Тебе… нравится, да? — слышится слабый вопрос. — Я… — он запинается, уводя взор, — …прости, я ничего не могу с этим поделать. Янтарные глаза кидают быстрый взгляд на собственную плоскую грудь, испещренную бороздами разной степени глубины, но все одинаково алые, манящие. Так хочется провести по ним языком, но Бутхилл останавливает себя. В отличие от Обсидиан, которая смазывает кровь с одного из них и неспеша, почти соблазнительно кладет палец в свой рот. — Что ты делаешь? — спрашивает Бутхилл с неким раздражением. Сука, он и так уже почти на грани, а она будто бы только и ждет срыва. — Красиво же, — она легонько улыбается, прищуривается. Вот… черт. — Красиво… — Бутхилл не может не согласиться. Кажется, их дыхание к этому моменту подстроилось под ритм друг друга — одинаково неглубокое, держащееся на тоненькой грани. Острое колено медленно поднимается по ляжке, пока не упирается в пах. Бутхилл в какой-то мере ждет, что Обсидиан обсмеет его, ударит по лицу, назовет грязным и отвратительным… Только вместо этого она почему-то кладет ладонь на его щеку. — Хочешь, поменяемся местами? — Ч-что? — Не прикидывайся. Я же видела твое лицо в кабинете у Алмаза. Я знаю, что ты чувствуешь. — Обсидиан, я сдерживаюсь из последних сил, пожалуйста- Он не успевает закончить. Рука стремительно перемещается на его затылок, вдавливает его губы в чужие. Лезвие исчезает из пальцев, вместо этого теперь рваными движениями срезающее пуговицы с его рубашки. Сиплый, сбивчивый полушепот бархатом ласкает уши, проталкивая все глубже в жевало бессознательного. — Ну же, не стесняйся. Я тоже хочу увидеть то, что видишь ты. Позволь мне посмотреть на себя твоими глазами.

…

Сигаретный дымок маленькими ручками оглаживает их измученные тела, распластавшиеся на кровати. Дыхание только-только начало выравниваться, сознание — прочищаться. Бутхилл отказывается смотреть на партнершу — у нее вместо груди самый настоящий фарш. Хотя… он кидает быстрый взгляд вниз. Не. Они квиты в этом плане. Только у него еще со спиной пиздец. — Ты такая податливая нижняя сучка… — тянет Обсидиан задумчиво, — Вот уж никогда бы не подумала. — Пф! — Бутхилл фыркает, немного меняет позу, чтобы полулежать и иметь возможность хотя бы номинально смотреть ей в лицо во время разговора, — Говоришь так, будто тебе не понравилось. И Обсидиан фыркает в ответ. Потому что в этой ситуации не нужны слова — все было прекрасно сказано на языке судорог и стонов пару минут назад. Ей несомненно понравилось. — Че это вообще за херь была? — теперь пришла очередь Бутхилла высказывать претензии. — Хуй его. Овуляция, может. — Пиздец. Я тебе куда кончил хоть? — Да знаешь, ответ аналогичный, — Обсидиан смеется, показывая миру свои до странного острые клыки. Может, эта ее семья — потомственные вампиры? — Замечательно… — он вздыхает, запрокидывая голову, — …только второго ребенка мне не хватало. — Да не парься, у нас тут у всех диафрагмы, — она отмахивается, а затем дерганно вскидывает лицо, точно оборачивающаяся на резкий звук птичка, — Погодь, второго? — Ага-а… — он выдыхает протяжно, усилием выталкивая весь воздух из груди, — Подобрал тут одну на задании. И вот… Теперь я, вроде как, отец. — Пф! Ты? Отец? Да из диких обезьян лучшие родители получатся, чем из тебя! — Спасибо, бля! Будто я сам не в курсе! Вместо выебонов лучше скажи мне, что делать с ней! — А я почем знаю? — Ну у тебя ж должны быть какие-то эти ваши материнские инстинкты, раз уж овуляция, — Бутхилл дразнит ее, сморщив лицо и высунув язык. — Ты долбоеб? — Обсидиан, меня на протяжении трех месяцев к ряду хуярили ногами по голове! Конечно, я долбоеб! Обсидиан разражается громким, скрипучим смехом. Она встает с кровати, чтобы взять бинты и спирт и всунуть ему в руки. Она до непривычного спокойная, осознанная. Бутхилл не привык видеть ее такой: она не взрывается, не кричит, не паникует и не устраивает истерик. Даже кажется как будто бы… довольной. — А в чем проблема, я не понимаю? — размышляет она, пока Бутхилл бережно обрабатывает ее порезы, — Дети — это такие же люди. Покормил, помыл, развлек. Че думать-то? — Знать бы, чем ее кормить… — вздыхает Бутхилл задумчиво. Обсидиан в ответ хихикает. — Девочек-то? Даже не знаю… вроде, малиной или дождевыми червями, если их сперва хорошо разжевать. — Я серьезно, Обсидиан! Она ничего не ест уже два дня. Я ей давал и закуски из супермаркета, и всякую шнягу из детского меню… А она от всего отказывается! — Так спроси ее, чего она хочет! — Ты думаешь, я совсем дебил?! Конечно, я ее спрашивал! Только она не говорит! — Ну так пусть напишет! Стоп. А ведь это реально неплохая идея! Бутхилл даже случайно слишком сильно перетягивает повязку на плече женщины от перевозбуждения, заставляя ту зашипеть. — Слушай, Обсидиан, а ведь ты права! Черт побери, ты гениальна! Та саркастично ухмыляется, нахмурив брови. Кажется, это было весьма очевидно для нее. Бутхилл заканчивает остатки перевязки в темпе вальса: протирает последние раны спиртом, накладывает бинты, закрепив пластырями. Ему настолько не терпится попасть домой, что он едва не забывает натянуть штаны перед выходом из комнаты. — Погоди, а… — женщина указывает на его разодранную до неузнаваемости грудь, на которой он поспешно застегивает пуговки рубашки. — А? Да не парься, мне привычно, — он легонько улыбается, пока приобнимает ее на прощание. Уже готовится открыть дверь, когда в голову врезается мысль, заставляя ладонь на ручке замереть, — А… Я же правильно понимаю, что ты не будешь пытаться убежать, да? Женщина пожимает плечами. Выражение лица у нее такое смирившееся, безэмоциональное при этом. — Нет. Он ведь все равно меня поймает. Но за ключ спасибо, смогу хоть к другим девочкам ходить. Бутхилл вздыхает, обессиленно качает головой. — Ладно. Береги себя тогда. — Стой! — ее голос вмешивается в скрип дверных петель, рука чуть вскинута в направлении гостя — слабо, смущенно. Она не может смотреть в глаза, когда произносит следующие слова, горбится, точно эти эмоции даются ей невероятно трудно, — Ам… Навещай меня почаще.

…

В этот раз Бутхилл принес девочке суп. Потому что вспомнил слова Каракала о том, что после голодовки их переваривать легче всего. К сожалению, в квартире все было по-прежнему, но он старался оставаться позитивным. Почему-то разговор с Обсидиан сильно поднял его мораль и вселил надежду, что в этот раз что-то да получится. — Привет, я дома! — он легонько стучится в дверь спальни. В руках — свежая упаковка фломастеров, альбом и раскраска, вместе с пластиковой тарелкой супа, — Прости, я сейчас зайду, — разумеется, девочка все еще прячется на своем обычном месте. Поэтому Бутхилл ставит еду на тумбочку, а затем осторожно подходит к шкафу. Правда, в этот раз он не спешит открывать двери, — Вот… Я принес тебе покушать. Снова. Я надеюсь, что в этот раз тебе понравится, а если нет… — он осторожно просовывает в щель шкафа лист бумаги, — …напиши мне, что бы ты хотела покушать. Или нарисуй. Как тебе удобнее. После небольшой задержки, за листочек тянут с другой стороны, увлекая внутрь шкафа. Это заставляет Бутхилла начать ликовать, но он сдерживается, чтобы не напугать девочку еще больше. — Я не могу просунуть фломастеры не открывая дверь. Поэтому я положу их на кровать, а сам выйду, хорошо? Если захочешь что-то мне сказать, просто просунь бумажку под дверь и постучись. С этими словами он выходит из комнаты. В этот раз не стоит под ней и не ждет у моря погоды — это ни на что не влияет и только подстегивает его паранойю. Но ходит все равно на цыпочках и держа уши востро, чуть ли не локаторами. Даже не дышит почти, лишь бы не спугнуть ту крохотную пташку доверия, что приземлилась между ними. И все это, видимо, не зря, потому что через десять минут из спальни раздается тихонький стук. С замиранием сердца Бутхилл подходит к двери, под которой обнаруживает листок бумаги с криво выведенными на нем буквами: «ΛУꞰ». Бутхилл расплывается в теплой улыбке, сам того не осознавая. Первое слово — не «мама», не «папа», а «лук»… Он еле сдерживает бурлящий в горле смех. — Ты не любишь лук? Хорошо, я уберу его из тарелки для тебя. Спрячься, если хочешь. Из-за двери отвечают поспешным топотом маленьких ножек.

…

Непростая это работа — быть родителем. Бутхилл потратил, наверное, минут пятнадцать на то, чтобы ювелирно выскребсти из супа весь лук. Зато результат получился поистине талантливый — такой, которым можно гордиться. Больше ни одного лукового паразита не осталось в тарелке. Он ставит еду перед дверью и терпеливо ждет. Наверное, это странновато — так ведь кормят преступников в тюрьмах, через дверь. Особенно неприятно об этом думать, учитывая то, что Бутхилл сам постоянно гуляет по канату, натянутому над километровой пропастью, именуемой той самой тюрьмой. Но уже ничего не попишешь. Остается только развивать вестибулярный аппарат, тренировать баланс и надеяться на лучшее. От размышлений о бесконечном и извечно пессиместичном его отвлекает новая бумажка, показывающаяся из-под двери. Пулей Бутхилл подпрыгивает к ней, читает содержимое: «есе». Даже сердце начинает биться быстрее — господи, у него пьянки и десятикилометровые забеги не вызывают такую аритмию, как эти моменты, стыд какой. — Ты не наелась? А что бы ты хотела покушать? Следующий листок, появившийся через несколько минут, представляет его взору желто-оранжевое нечто. Треугольник на треугольнике. Наверное, это кусок торта. Все-таки дети любят сладкое, логично, что она захочет десерт. Бутхилл задумчиво чешет репу. — Это торт? Господи, дебил. Разумеется, она не ответит. Поэтому он встряхивается и придумывает немного другой план. — Давай так: если ответ «да», то постучи в дверь один раз. Если «нет» — два раза. Умеешь считать? Знаешь, сколько это — «один»? В дверь обнадеживающе стучат единожды. — Хорошо. Это торт, да? Один стук. — Хорошо. У него какая-то начинка желтая. Это яблоки? «Нет» — отвечает стук. Бутхилл хмурится. Чем же ее таким кормили, что выглядело как пирог с желтой начинкой? По-хорошему, это может быть что угодно — в продаже этих химозных тортиков, которые красят во все цвета радуги, до жопы. И если девочка хочет что-то такое, то они до утра тут гадать будут. Но попытка не пытка, что уж… — Груши? Два удара. — Ладно… Лимон? И вновь два удара. Да еп… Ладно, надо расширить область. — Это вообще фрукт? Ответ следует отрицательный. Хорошо… С этим можно работать.

…

Так они просидели гадая туда-сюда еще минут пять, пока, наконец, общими усилиями не нашли искомое: чизкейк. Да уж, это и правда было бы сложно как следует изобразить человеку, который ни писать, ни рисовать толком не умеет. Ну и похер, что сложно было, главное, что разобрались. Поэтому Бутхилл поехал искать хоть какие-то пекарни или кафе, которые открыты в два часа ночи и подают десерт. Благо, в таких случаях Золотой Миг реально выручает — там вообще жизнь не останавливается. Единственное что, Бутхиллу адски некомфортно светить лицом в Миге по весьма очевидным причинам. Так что он заехал в аптеку, взял там несколько одноразовых масок, замотался шарфом и притворился серьезно больным для полусонных кассиров. Слава богу, его голос делает кашель достаточно убедительным, чтоб его… Зато кафе подсказало ему одну очень заманчивую идею. Внутри все было украшено гирляндами и облачками, даже был детский уголок. И вот там на стене нарисовали небольшой замок, рядом с которым разложили пушистые подушки. Бутхилл посмотрел на них немного пустыми глазами, в белобрысой голове поскрипели заводные механизмы… А затем его осенило: если девочка боится выходить из укрытия, может быть, у него получится создать нечто подобное в своей гостинной, чтобы она хоть немного привыкала. Надо, наверное, тоже гирлянду туда купить… В итоге путешествие более чем стоило того. Потому что девочка съела все до крошки и даже нарисовала ему маленькое улыбающееся личико на следующей записке. И казалось, что на этом их общение закончилось, но Бутхиллу почему-то очень сильно хотелось растянуть эти мгновения тепла. Поэтому, заслышав, как маленькие ножки вновь удаляются от двери, он тихонечко стучит сам. — Подожди! Ты не хочешь поиграть? Шаги замолкают. Затем возвращаются к двери. — Давай начнем с простого: крестики-нолики. Умеешь играть в них? — дождавшись ответа, он продолжает, — Хорошо. Тогда дай мне один листочек. Ты будешь крестиками или ноликами?

…

На крестиках-ноликах далеко не уедешь, поэтому в качестве следующей игры Бутхилл научил девочку морскому бою. Или думал, что научил, потому что, когда следующим утром зашел в комнату, обнаружил, что маленькая гостья мало того, что сократила все свои корабли до одной клетки, так еще и вынесла половину из них за край поля. Вот уж действительно нестандартное мышление. Вопрос лишь в том, сделала она это специально или действительно не поняла? Хотя это не имеет значения — Бутхилл проиграл с удовольствием и высоко поднятой головой под звуки победного детского хихиканья. И это все, что ему было нужно для счастья. Это и… тот факт, что, когда он утром занес малышке еду и воду, она спала в кровати. Не в шкафу, не съежившись, а завернувшись в одеяло маленькой сосиской в тесте и уткнувшись лицом в животик мягкого зайчика. Бутхилл, ей-богу, в этот момент почувствовал, как глаза уколола скупая слезинка. Будить ее он не стал. Просто включил мультики в гостинной, оставил воду и пару бутербродов на столе и уехал работать. А на работе… Все оказалось ровно так, как предрекал Алмаз: в комплекс они с Каракалом вернулись только под вечер. До этого весь день торчали на объекте, глядя в окна и пробивая каждого, кто заходит или выходит. И впереди еще множество таких дней, потому что работать пришлось не «где-то там», а в Золотом. На его окраине, да, но здание все равно оказалось весьма оживленным бизнес центром. И вот сиди гадай, кто из этих людей им нужен, а кого можно, блять, по миру пустить, простить и забыть. — Так, ну… — Каракал удовлетворенно смакует последнюю гласную, потягиваясь. В комплекс они все-таки вернулись, потому что нужно было подвести итоги, вбить инфу в базу и отработать версии, — Давай сейчас передохнем немного, а потом можно закончить эту всю галиматью… — Я не устал, — коротко отзывается Бутхилл. На самом деле, это чистой воды вранье. Чистейшей. Такой, что зимой не замерзает. Бутхилл ужасно задолбался весь день в одной позе сидеть и записи делать — задница уже не своя как будто, а пару дней полежавшая в холодильнике отбивная. Но он хочет закончить как можно быстрее — есть еще где-то… час до закрытия детских магазинов, и он искренне надеется успеть. — Я устал, — Каракал ухмыляется. С этими словами он подступает ближе, вжимая коллегу в стену. Его зубы тут же находят чужую шею, оставляют на коже несколько болезненных укусов. Бутхилл поджимает губы, впивается пальцами в его волосатую руку, которая настойчиво лезет под рубашку. — Не сегодня. — Почему? Кажется, мужчину его несогласие только раззадоривает, потому что он подхватывает Бутхилла на руки, заставляя рефлекторно обвить вокруг своей талии ноги. — П-просто… не сегодня, пожалуйста… — скулит Бутхилл. Ему невероятных усилий стоит не поддаваться сейчас: все-таки, по закону собаки Павлова, для него любое насилие в свой адрес уже давно является призывным звоночком к удовольствию. Но сейчас он и правда не может себе этого позволить, поэтому извивается, брыкается и изо всех сил пытается увернуться от издевающихся над плечами губ. — Мгм-м… — тянет Каракал довольно, — Хороший мальчик. Поплачь еще немножко. И вот на этом моменте… В голове Бутхилла что-то щелкает. Если обычно подобные игры заводили его, то сейчас вызывают чистейшее отторжение. Такое, что он даже не чувствует вину в моменте, когда со всей силы бьет мужчину перед собой лбом по носу. — Ты оглох?! Я тебе сказал: не сегодня! Каракал, ошарашенный таким развитием событий, на мгновение робеет, выпускает его из своей хватки. Бутхилл пользуется моментом, чтобы отскочить к двери. Рука сама собой перемещается на пистолет за поясом, будто по-настоящему верит в опасность. Каракал склоняет голову набок. — …это что еще такое? — Это слово «нет»! Впервые слышишь его?! Каракал щурится. Как будто бы… он и правда слышит это впервые. По крайней мере от Бутхилла и по крайней мере вербально. И, о, до чего же пугающие глаза становятся у него в моменте… Две маленькие темные точки, похожие на угрожающих своим цветом ядовитых паучков. Он делает шаг вперед. — Ты думаешь, если тебя повысили, то теперь все можно? — мурчит он угрожающим, вибрирующим басом, — Напомнить, кто рекомендовал тебя на повышение? — Напомнить, кто спас все ваши тупые жопы? — ядовито шипит Бутхилл в ответ, — Если б не моя инфа тогда, сейчас бы не было ни повышений, ни рекомендаций. Здоровенный кулак врезается в дверь прямо рядом с его лицом. — Мальчик, мне совсем не нравится твое поведение последнее время, — Каракал наклоняется совсем близко к его лицу. Так, как Бутхилл обычно делает со своими жертвами, — Мне кажется, ты забыл, скольким мне обязан. — Я не забыл. Я просто прошу один раз оставить меня в покое, — цедит Бутхилл сквозь зубы. Он наполовину ожидает, что Каракал схватит его за волосы, затащит в кровать силой. Снова сломает, сделает из него отбивную и даже мяса на костях не оставит, но тот внезапно лишь мягко целует его — коротко, чрезмерно нежно. И вот от этого… действительно становится жутко. — Хорошо, — усмехается мужчина, — Но тогда, когда ты приползешь назад плакаться… не жди от меня жалости, — затем он грубо хватает коллегу за воротник и вышвыривает за дверь, — Я сам со всем закончу. Пиздуй с глаз. Это… не может быть хорошо. Нет, это точно означает начало какой-то очень темной арки в его жизни. Одному богу известно, что такого может выкинуть этот больной, испещренный метастазами нарциссичных иллюзий мозг Каракала. Бутхиллу остается только сгруппироваться и готовиться к этому, чем бы оно ни было. Ничего… С этим можно будет разобраться по факту. А пока он просто радуется тому, что смог успеть во все магазины, в которые хотел съездить.

…

Когда он зашел в квартиру, картина его поприветствовала весьма неожиданная, но до бабочек в животе приятная: едва он заступил на порог, в спальню хлопнула дверь. Пропал один из бутербродов, на столике перед телевизором стоит отпитый стакан воды. Девочка провела весь день в гостинной, и это просто прекрасные новости. Это мгновенно поднимает ему настроение и почти помогает забыть о приключившемся часом ранее. — Привет, я дома! Я принес тебе ужин. И еще купил новую одежду, сможешь надеть после ванны. Хочешь искупаться? Из-за двери единожды стучат. Это великолепные новости — девочка ждет, пока он заговорит с ней. Поэтому Бутхилл не может удержаться от беззаботного свиста, пока набирает ей воду и раскладывает надувных утят по краям ванны. В этот раз он не приносит ребенка мыться сам, а просто стучится к ней, сообщая, что можно выходить. Он даже не смотрит в сторону коридора, когда оттуда доносятся шаги и хлопки дверьми. Вместо этого всецело погружается в свое занятие: подушка на подушке, подпереть их стульями. Он специально купил новые, плотные, чтобы из них можно было соорудить устойчивый домик, как из конструктора. Также взял два мягких, пушистых пледа, одним из которых выстлал пол миниатюрного «замка», а вторым накрыл сверху — получились своего рода двери шотра. И, в качестве вишенки на торте, провел изнутри по стене гирлянду. Даже самому там немного жить захотелось, если честно — конечный результат получился похожим на палатку. И звезды из нее видно так же прекрасно — даром, что искусственные. Все равно впечатления от них такие же мечтательные и уютные. — Хей, — он обращается к девочке, которая все еще плещется в ванной, — Когда выйдешь, можешь, пожалуйста, прийти в гостинную? Я хочу показать тебе кое-что. Я могу отвернуться, чтобы тебе было комфортнее. «Да» — отвечает звонким гонгом удар по ванне.

…

Когда девочка выходит из ванны, он сидит на диване, демонстративно отвернувшись. Даже руки вверх вскидывает, демонстрируя свою безобидность. — Вот, видишь? Я не смотрю. Погляди, пожалуйста, что я построил для тебя у стены. Ладно, вот и вскрылась проблема: без двери между ними совсем не понятно, сделал ребенок что-то или нет. Поэтому Бутхилл сидит минуту, две без каких-либо звуковых подсказок, пока не задает вопрос. — Ты еще тут? Из-за спины раздается один хлопок. Догадливая малышка, посмотри-ка на нее… — Повернуться можно? И еще один хлопок. Какую же непередаваемую радость Бутхилл испытывает, слыша его — девочка осталась в домике. Он даже всхлипывает и почти кладет руку на грудь в театральном проявлении умиления. — Я сейчас принесу тебе твои игрушки. Мультики включить? Получив свой отрицательный ответ, Бутхилл отправляется в спальню. Наконец-то, спустя столько времени… И, разумеется, натыкается на предсказуемый результат: запах старой мочи. Он только вздыхает — ладно уж, что… Не первый и точно не последний раз он копается в чужих испражнениях, так что ничего страшного. Да и нужно отдать девочке должное: под грязные дела она отвела себе ровно один ящик в шкафу. Внезапная чистоплотность для маленького ребенка, даже похвалы заслуживает. Уборка занимает около часа. Все это время девочка спокойно сидит в своем домике и даже носа наружу не показывает — Бутхилл надеется, что это значит, что внутри она чувствует себя в безопасности. Вернувшись, он осторожно подходит к домику. — Тебе там нравится? «Да.» — Я рад. Можно посидеть с тобой немного? «Да.» Сука. Эти маленькие диалоги всегда пробивают его на улыбку и какое-то летуче-детское чувство восхищения. Это до странного приятно. Всего неделю назад Бутхилл был крепко уверен, что больше никогда не испытает таких легких, непринужденных эмоций. А теперь вот чуть ли не краснеет и в ладоши хлопает от счастья. Он присаживается в позу лотоса перед пушистыми дверками. — А что ты делаешь? Из-под покрывала показывается страничка раскраски, уже почти полностью разрисованная. — Вау… У тебя хорошо получается, — выдыхает Бутхилл с искренним изумлением. И это даже не лесть ребенку, чтобы заставить его чувствовать себя особенным — у девочки и правда очень аккуратно выходит. Ровные линии, почти нет просветов в цветах. Он не может не заметить, что больше половины страниц уже перевернуты и усмехнуться себе под нос, — Ты уже почти ее закончила. Завтра куплю тебе новую. Хочешь какую-нибудь посложнее? Я в магазине видел одну с пейзажами, там много деталей. «Да.» — Хорошо. Тогда завтра тебе ее привезу. Раскраска исчезает. Атмосфера наполняется тихими, почти медитативными звуками трения фломастеров об бумагу. Безмолвно они сидят друг напротив друга еще, наверное, минут пятнадцать, пока под ноги вновь не подсовывают страницу, в этот раз полностью цветастую. Принцесса с нее смотрит робко из-под пышных ресниц, на руках приютилась пушистая серая кошечка. Нельзя не отметить, что малышка подошла к работе довольно креативно — она не просто закрасила платье девушки одним цветом, как предписывают линии, а создала на нем свой собственный узор. — Красиво… — тихо хвалит Бутхилл. Он тычет пальцем в волосы принцессы, с которыми маленькая гостья тоже немного посвоевольничала, — У нее очень милый бантик. Из-за штор раздается самодовольный смешок. Вот как. Получается, он не первый, кто делает на этой почве комплименты. — М… А можно я следующую картинку с тобой пораскрашиваю? Девочка недолго колеблется, а затем все же выкладывает фломастеры между ними и высовывает половину страницы. Сверху виднеются очертания замка, но Бутхиллу, как человеку далекому от искусства, своими кривыми культями туда лезть не положено. Вместо этого ему достается задача весьма соответствующая роли подмастерья: раскрашивать единорожью жопу. Он даже усмехается слегка, пока берет розовый фломастер и уже открывает крышку, но тут же получает по руке шлепок. — Ау! — он смеется, строит обиженное личико буравящему его из щелочки карему глазу, — За что? Маленькая ручка отбирает у него розовый, пряча в домике. — Ладно, — Бутхилл добродушно фыркает, — А какого цвета ты бы его сделала? В пальцы вкладывают голубой фломастер, а затем тыкают в шерстку единорога. — Понял. Извини, что встал на пути твоего художественного видения. Тихо шуршит стержень об бумагу, наполняя ее броским цветом. То и дело маленькая ручка, размалеванная цветастыми мазками и кляксами, бьется об его собственную. Это так… непривычно — заниматься чем-то подобным. Бутхилл и в детстве-то особо к искусству не тянулся, чего уж говорить про взрослый возраст. Зато сейчас испытывает искреннее удовольствие от процесса: осторожно обводит контур, чтобы не испортить картинку, советуется с девочкой насчет следующего цвета. Как будто бы закрывает какой-то давно покрывшийся пылью гештальт. У них были в школе ребята, которые балдели от контурных карт. Даже заранее делали по несколько страниц, использовали кучу цветов и выводили разными стрелочками каждое событие. Бутхиллу же всегда это казалось нелепым и скучным: зачем что-то там вырисовывать, учить историю, когда можно ее творить? А потом… а потом известно что произошло. Так что теперь он балует не только ребенка напротив себя, но и того, который внутри. Даже сам от самого себя не ожидал, честное слово — всегда тянулся к движу и расколбасу, а теперь искренне кайфует от такого вот тихого, незамысловатого развлечения. Видимо, контрасты сыграли. — Слушай… Можно спросить как тебя зовут? — полушепотом интересуется Бутхилл. Они уже почти закончили картинку, осталась только пара мелких белых пятен. А ему этот вопрос покоя не дает уже который день. Он просто очень надеется, что не слишком торопит события. Раскраска исчезает из-под ладоней. Бутхилл чуть было не проводит по зеленому газону красным фломастером, но вовремя отдергивает руку. Через пару минут бумага показывается вновь. Буквы кривоватые, все разных размеров, но не ему жаловаться — у самого почерк довольно дряной. — Лесли… Правильно же, Лесли? «Да.» — Вот как… Красиво. Я Бутхилл. Будем знакомы. А сколько тебе лет? «6.» — Понял. А мне… сильно больше. Молчание. А затем, спустя недолгую паузу, зевок. Черт, и правда ведь… Уже глубокая ночь. — Ты устала, да? Тогда я сейчас отвернусь, пойдешь в комнату. Завтра, как обычно, двери все открою, включу телевизор. Если хочешь, чтобы я что-то тебе купил, напиши мне записку. А до тех пор… — он на секунду запинается. Слишком, слишком тепло от этого общения. И естество одновременно противится и тянется к этому уюту, точно кошка, которая просит объятий, но сидит на руках только оттопырив лапы, — …доброй ночи.

…

Следующая неделя прошла на удивление спокойно. Бутхилл уже полностью был готов к адской мести от Каракала и огненному дождю, но тот общался как ни в чем не бывало. Даже лучше — совершенно перестал домогаться. В какой-то мере это только подстегивало страх, но у Бутхилла теперь был человек, который развеивал переживания, помогал не думать о гнетущем над плечом падальщике, выжидающим, пока он сделает ошибку. Каждый день он с нетерпением ждал, когда сможет наконец вернуться домой. Потому что его впервые за долгое время можно было назвать домом. В холодильнике, помимо начатых бутылок крепкого, появилась еда, постоянно тихонько на фоне гудел телевизор. Бутхиллу даже начало казаться, что так оно всегда и было — настолько быстро он прикипел к жизни с Лесли. Та, пусть и медленно, но тоже оттаивала: к выходным она впервые встретила его в гостинной. Все еще не полноценно, лишь высунулась из своего домика и помахала ручкой, но этого уже было более чем достаточно, чтобы Бутхилл растекся по коридору скулящей от умиления лужей. Еще через пару дней девочка перестала прятаться. Вернее, она все еще проводила большую часть своего времени в домике, но хотя бы не убегала, когда его видит. Остался, по сути, только один шаг: диалог. Бутхилл, признаться, даже не уверен, что ребенок на него способен — может быть, она потому и молчит, что немая. А спросить напрямую у него смелости не хватало. Именно поэтому он даже испугался, когда услышал за спиной тихое: — Эм… А ты девочка или мальчик? Чашка от неожиданности выскальзывает из мыльных рук, и Бутхилл еле-еле успевает перехватить ее в полете. Он оборачивается резко — слишком резко, наверное… Просто не до конца верит своему слуху. Если сейчас окажется, что то был мираж или звук из телевизора, он совершенно не удивится. Но телевизор выключен, а Лесли буравит его спину допытывающим взглядом карих глазок. — Ч-чего? — даже голос слегка ломается. — У тебя голос, как у мальчика. А волосы, как у девочки. — Мальчик, по идее… — потерянно отвечает Бутхилл, все еще не до конца уверовавший в происходящее. Он даже профилактически щипает себя за руку, чтобы точно убедиться. — Жаль… — вздыхает ребенок. А затем разворачивается и уходит. Бутхилл так и остается хлопать глазами, пока горячая вода жжет ему ладони. Организм отреагировал куда быстрее сознания — пока оно все еще пребывает в ступоре, живот уже скрутило радостным спазмом, а по спине поползли взбудораженные мурашки. Вообще, забавно — не она одна ведь такой логикой руководствуется, черт возьми… Нет, конечно, на Лесли обижаться за это бессмысленно, но послевкусие все равно остается весьма поганое на языке. Может, обрезать нахуй эти патлы? Чтоб уж точно ни у кого вопросов не возникало… Посуду мыть он все-таки заканчивает. Не так много ее было, да и нужно было время, чтобы прийти в себя. После он осторожно, неспеша подходит к Лесли, которая по обыкновению старательно раскрашивает картинки. — А… Почему жаль? Ребенок вскидывает непонимающий взгляд. — Ну… Ты сказала «жаль», что я не девочка. Почему? Лесли кисло улыбается, показывает ему свою растопыренную ладошку, ноготочки на которой размалеваны фломастерами. — Потому что, если бы ты был девочкой, я бы тебе покрасила ногти. Бутхилл облегченно выдыхает. Сразу по двум причинам: во-первых, это было никакое не навождение, и они действительно разговаривают. Во-вторых, он уж испугался, что малышка боится мужчин или что-то такое. А эта проблема вполне себе решаемая. Он присаживается на корточки. — А что, у мальчиков какие-то ногти другие? — он показывает ей свою ладонь. — Нет… Просто папа говорил, что мальчикам нельзя это делать. — Как же нельзя? — он мягко фыркает, берет первый попавшийся фломастер в руку и наспех размалевывает свой большой палец, — Вот, только что сделал. И ничего не случилось. Малышка быстро моргает — так же, как он моргал недавно, когда она огорошила его своим появлением. Кажется, сегодня у них обоих день расширения границ. — Зачем красным нарисовал? — она слегка хмурится, — Я не хотела красным. У нее такое потешное личико, когда сердится. И малюсенькие ладошки, которыми она держит его так бережно держит его собственные, пока водит по ногтям фломастером. Бля, дуристика какая… Судя по всему, у него самого овуляция началась, потому что хочется пищать и кататься по полу от того, насколько сильно она его умиляет. Как завороженный он следит за тем, как его рука оживает и покрывается новыми цветами: оранжевый, желтый, зеленый… — Радугу делаешь? — Да. Раз уж ты красным все испортил, — бурчит Лесли. Бутхилл только смеется. Он позволяет девочке закончить работать над своими руками и уже готовится убрать их, чтобы рассмотреть как следует, но та не позволяет. Вместо этого она тычет колпачком фломастера в огромный, уродливый шрам, рассекающий его ладонь почти напополам. — А что это? — Это… Это я поранился. — Ты много где поранился, — резонно замечает ребенок, поворачивая его руку туда-сюда и оттягивая рукав, чтобы заглянуть повыше. — М… да… — мямлит Бутхилл. Почему-то он очень сильно смущен: в комплексе все своего рода фрики и уроды, так что он особо не выделяется, а сейчас… приходит осознание, что в нормальный мир он, вообще-то, уже не особо вписывается, — Извини за это, — он хочет опустить рукав, но девочка вновь не позволяет. — За что? — Ну… это некрасиво. — Почему? — спрашивает Лесли с искренним изумлением. Так, будто для нее это и правда самое глупое, что она когда-либо слышала, — Это же совсем как разукрашки! Смотри, вот тут… — она тычет в пересечение нескольких шрамов на запястье, — …вот тут же похоже на домик! — Ох. Я никогда об этом так не думал. — А вот тут… — она перехватывает его вторую руку и показывает уже на новое место, — …на лягушку! Бутхилл щурится, наклоняет голову с одного плеча на другое. — Нет, вот лягушку я совсем не вижу. — Я сейчас покажу! Вроде как, так делать не стоит — рисовать маркерами на коже. Только вот Бутхилл с этим организмом делал уже столько кощунственных вещей, что и думать о вреде маркеров смешно. Два небольших ожога от сигарет становятся выпуклыми глазками, поверх маленьких точек, оставленных его собственными зубами, появляется глуповатая улыбка. Это… очень стилизованная лягушка выходит, по справедливости. Но зеленый цвет определенно добавляет узнаваемости. — Слушай… правду говорят: художники по-своему мир видят, — тянет Бутхилл, разглядывая творение девочки. Та только хихикает, легонько тюкает его маркером по лбу на прощание, прежде чем скрыться в палатке. А Бутхилл… остается сидеть, ошарашенный и остолбеневший, будто облитый ледяной водой с ног до головы. Как так вышло, что Лесли столько времени стеснялась, боялась с ним заговорить, а тут одним днем просто уверенно взяла за руку, да и навела на ней красоты? Дети — потрясающие создания, ничего не скажешь.

…

На следующий день Бутхилл пошел на работу в перчатках. Потому что Лесли определенно бы обиделась, сотри он то, что она на нем нарисовала, но и выставлять на всеобщее обозрение нельзя. По большей части это проблем не доставляло — все-таки они с Каракалом занимаются весьма рутинной работой. Вбивать инфу в ноут, делать фотографии и общаться с зеваками он и в перчатках может. Чего он не может — так это есть в перчатках бургеры, которые Каракал притарабанил им на обед. Хоть бы спросил, чего Бутхилл хочет, гад… Хотя трудно тут обижаться — он ведь сам сказал когда-то, что ест «все», да и впоследствии действиями подтвердил эти свои слова. Кто бы мог подумать, что когда-либо ему эта неразборчивость выйдет боком… — Чего не ешь? — следует логичный вопрос. — Да я, знаешь, не голодный сегодня… — невнятно бубнит Бутхилл, откладывая коробочку в сторону. — Хм? — Каракал вскидывает бровь, — Неужели опять твоя эта голодовка? Или тебе пережевать надо? — он слегка наклоняется, будто и правда планирует поделиться пережуем, на что Бутхилл резковато отталкивает его. — Не голодовка. Просто плотно позавтракал. — Во-от как… — тянет Каракал. Он убирает свой бургер и на мгновение кажется, будто и правда поверил. Как жаль, что с ним каждое такое мгновение — это крутой поворот на горной дороге, за которым вполне себе может оказаться обрыв, — А может, ручки просто марать не хочешь? — он щурится. — Чего? Пф, нет. — А перчатки с чего вдруг надел? — Цыпки. — Кто? — Ну, обветрились они у меня, — лаконично поясняет Бутхилл, кивая на окно, за которым как раз белоснежным змеиным хвостиком блуждает поземка. Он уже собирается спрятать ладони в карманы, чтобы отвести от них внимание, но Каракал силой перехватывает одну из них, резким движением стягивает перчатку, потянув за средний палец. — О как! Ребячишься, мальчик? — спрашивает он с лукавой усмешкой на губах. Его собственные пальцы крепко впиваются в плоть, гладят поверх лягушонка так сильно, будто надеятся выдавить ему глаза. Пульс мгновенно сбивается. Вопреки годам тренировок, вопреки почти полному отсутствию инстинкта самосохранения… В моменте Бутхиллу становится по-настоящему страшно. — П-просто… думаю, может, татуировку сделать… — смазанным полушепотом отвечает он. — Да? Каракал перегибается через свое сидение, сближаясь с его лицом. Полуавтоматически Бутхилл подается назад, вжимается в щель между сидением и окном, распластываясь по холодной поверхности. Глаза против воли бегают, прячутся, дыхание ускоряется. Сволочь, блядское тело… Почему оно всегда действует наперекор?! — А может быть, ты просто чего-то недоговариваешь, м, песик? — вкрадчиво тянет Каракал. — Ничего я не недоговариваю! И вообще, ты голодный был, так обедай! Каракал многозначительно фыркает. Он отстраняется, будто бы даже послушно возвращается к трапезе. — Как скажешь. Но я бы на твоем месте лак для ногтей другой выбрал — ты и без того выглядишь, как последний педик.

…

Бутхилл даже не потушил сигарету перед тем, как зайти домой. Обычно старается при ребенке не курить, но сегодня голова занята такими тревожными вещами, что он забывает об этом беспокоиться. Небрежно скидывает пальто, зашвыривает туфли на полку не глядя и даже промахивается одной. Та оставляет на стене безобразный мокрый след. — О, ты пришел! — растрепанная головка показывается из комнаты. — Мгм-м… — протяжно мычит Бутхилл, стягивая с себя пальто. Он наспех выискивает в одном из ящичков свои запасы курева и пепельницу, плюхается на диван. В голове гам и паника из переживаний: Каракал определенно не поверил ему. А вот что он будет делать с этой информацией — другой вопрос. И от обилия теорий о страшной каре, которую на него могут низвергнуть небеса за ложь, начинает пухнуть череп. Может быть, стоит прямо прийти к Алмазу в кабинет и признаться во всем? А что, если Каракал просто его шугает? А что, если прямо сейчас, пока он дома, к его семье уже нагрянул «Легион» с разговором? А что, если ему нужно было остаться в комплексе сегодня, чтобы предотвратить последствия вовремя? Нога нервно отстукивает ритм по ковру. Струйка дыма устремляется в потолок. Он не сразу осознает, что Лесли положила ручку на его колено. — А что это? — пальчик тянется опасно близко к кончику сигареты. Бутхилл отталкивает его от себя. Не сильно грубо, но резко — так, как никогда раньше себе не позволял. Девочка мелко вздрагивает, но, судя по всему, этого не достаточно, чтобы умерить ее любопытство. — Не трогай. — Почему? Оно же так красиво сияет! — Потому что оно горячее. — А зачем тогда ты этим дышишь? — она встает на цыпочки, принюхиваясь. Бутхиллу вновь приходится слегка оттолкнуть ее. — Помогает успокоиться, — будто в подтверждение своих слов он делает еще один затяг до упора, а затем выдыхает в сторону. — А мне можно? — Нет. — Почему? — Потому что я так сказал! — рявкает Бутхилл. Он не повысил голос, но звучал явно раздраженным. Это точно не самый эффективный способ общения с малышкой, но у него банально нет сил придумывать достойное объяснение тому, почему ей нельзя сигареты. И, кажется, ребенка это задевает, потому что она шмыгает носиком, разворачивается и шмыгает в свой домик, сверкнув на прощание пяточками. Бутхилл устало вздыхает. Он утыкается лицом в свои ладони, трет указательным пальцем левый висок. Ужасная мигрень просыпается от всех этих размышлений, прямо невыносимая… Но а что он может сделать? Поехать на панике обратно в «подземку»? Попытаться связаться с родителями и предупредить об опасности? Нет, все это просто идиотизм и лишь выдаст его с потрохами не только Алмазу, но и правоохранительным органам, которые точно заинтересуются случайным звонком. И вот ни к какому адекватному решению проблемы он прийти не может, соответственно, остается только отпустить и поплыть по течению вялой кучей дерьма, но и перестать переживать тоже не выходит. Раз за разом одни и те же мысли возвращаются, чтобы клещом впиться в мозг и сосать-сосать-сосать, наполняя гнилью извилины. Бутхилл почти чувствует, как оцепенение расползается дальше по телу темными героиновыми венами. За сигаретой следует еще одна. Потом третья, четвертая… Где-то на пятой уже начинает свербить в горле и щипать в глазах. Сколько он так просидел — непонятно. Слишком долго, чтобы смириться, но слишком мало, чтобы найти выход. Достаточно. Это ни к чему не приведет. Подняв голову от своих коленей, он обнаруживает, что вся комната наполнилась прогорклым смрадом. Нет, все. Баста. Не может он и дальше сопли на кулак наматывать — теперь-то заботиться нужно не только о себе. Он встает, распахивает окно, из которого тут же начинает тянуть февральской свежестью. — Хей, — он подходит к домику. Хочет уже заглянуть внутрь, но плед перед носом задергивают. Бутхилл вздыхает, выпуская остатки злости, — Лесли… Ты обиделась на меня, малышка? Ему отвечают после недлинной паузы. …одним хлопком. — Ох, милая… Прости меня, пожалуйста. Правда, прости. Я не должен был на тебя кричать. У меня был очень тяжелый день на работе, я- — Я не за это обижаюсь, — отвечают из-за дверок хмуро. — А за что? — по спине начинают ползти струйки холодного воздуха. Гадство, надо бы ее поскорее увести в другую комнату, чтоб не дай бог не простыла. — Потому что ты говоришь, как мой папа. — Как твой папа?.. Девочка снова шмыгает носом. — Он тоже вечно говорил «потому что я так сказал». Я не люблю, когда так говорят. Как будто я глупая и не понимаю. — Ох, солнышко… — тянет Бутхилл уже совсем мягко, виновато, — Прости меня, пожалуйста. Я больше никогда не буду так говорить. — Прощу, если купишь мне чизкейк, — из щелочки показывается скрюченный мизинчик. — Куплю, — Бутхилл принимает примирительный пальчик своим, нежно трясет, — Пойдем в спальню, может быть? А то тут холодно. — Да… Холодно, — соглашается девочка задумчиво, — Можно мне в ванне погреться?

…

Пока девочка мылась, Бутхилл пошел заметать следы своего микросрыва: подмел пепел, где был, помыл пепельницу, собрал бычки. Запах табака уже окончательно улетучился, вытесненный беспощадным морозом. Даже зубы начали стучать — настолько холодно в комнате. Пожалуй, достаточно. Когда он подходит закрыть окно, его внимание привлекает коротенькое, почти не заметное поползновение тени в доме напротив. Оно особенно бросается в глаза на фоне беззубой молчаливости Сигонийских улочек, большую часть времени похожих на фотографию — настолько недвижим пейзаж. Бутхилл щурится, вглядываясь в темное окошко, которое остается неизменным, сколько бы он ни пялился. Наверное, паранойя опять мучает… Надо отвлечься. Он тихонечко стучится в дверь ванной. — Ты закончила? — Да, подожди чуть-чуть! Вскоре Лесли выходит. Бутхилл уже который раз смотрит на ее волосы и еле-еле сдерживается, чтобы не расчесать их самостоятельно — пусть у девочки есть своя расческа, пользуется она ей крайне посредственно: просто проходится пару раз сверху и оставляет как есть. Из-за этого в каштановой шевелюре невооруженным глазом видны колтуны, и Бутхиллу с его дотошной заботой о волосах становится чуть ли не физически дискомфортно. — Ты привез шахматы? — спрашивает она с широкой улыбкой. Зараза… Только сейчас Бутхилл вспоминает, что действительно обещал купить ей шахматы сегодня. Он виновато вздыхает, складывает руки вместе. — Прости. Я забыл. Девочка слегка морщит лобик. — …два чизкейка, — бурчит она, — И шоколад. И тогда я не буду обижаться. — Хорошо-хорошо, — Бутхилл хихикает, — Завтра буду извиняться как следует. — А сегодня что делать? Сегодня же скучно! — Мы можем… подумать об этом, пока я посушу тебе волосы, — осторожно, вкрадчиво предлагает Бутхилл. С их второго дня вместе он так больше и не предлагал ничего подобного, да и в целом старался лишний раз ребенка не трогать. Максимум — позволял коснуться себя, когда она сама изъявляла желание. Поэтому он с замиранием сердца ждет ответа на свой вопрос. — А это обязательно? — тянет Лесли почти капризно. — Ну, заставить тебя я не могу, конечно… — Бутхилл вздыхает, уже почти приняв свое поражение, — …но сегодня дома реально холодно. Ты можешь заболеть, если будешь ходить с мокрой головой. Девочка не отказывает сразу. Она немного мнется, размышляет, а затем все-таки кивает, пусть и немного неуверенно. — Ладно. Только сначала тоже помойся. От тебя пахнет этой гадостью горькой.

…

Бутхилл послушался беспрекословно: вымылся до тех пор, пока кожа не заскрипела. Даже катышки старой кожи с плечей и груди постирал, чтоб уж наверняка вывести запах. Результат это дало ошеломляюще успешный: когда Лесли ткнулась в его руку, проверяя, не воняет ли он «горьким», она даже на секунду замерла, не веря своему носу. Сказала, что была до последнего уверена, что так просто пахнут все мальчики от природы. Жаль только, что с рук также сошли ее рисунки, но что поделать. Зато теперь он может полноценно разобраться с ее волосами. М-мда-а… Делов тут, конечно, на пол ночи: секущиеся концы, колтуны, половина прядей так вообще отличаются друг от друга по длине. Слава богу, у него есть отличное масло для таких дел. — А кто тебя стриг? — осведомляется Бутхилл, пока бережно втирает жидкость в колтуны и мало-помалу выпутывает из них мелкие прядки. — Папа обычно стрижет. И у него всегда воняют руки, мне не нравится. Бутхилл усмехается, сует ей под нос свою ладонь. — А тебе нравится, как вот это пахнет? — Ого… — тянет девочка изумленно, принюхиваясь, — …нравится. А что это? — Масло. Нужно, чтобы распутать колтуны. — Фу, масло?! У меня же противные волосы будут после этого! — Не будут. Оно впитается, и у тебя будут красивые, блестящие волосы. Завтра уже забудешь, что там что-то было, обещаю. — Такие же, как у тебя? Бутхилл даже немного смущается в моменте. До сих пор он почему-то был уверен, что Лесли считает его волосы… неуместными, если так можно выразиться. — Почти. Я думал, тебе не нравятся мои волосы. — Почему ты так думал? — Ну… Ты сказала, что они как у девочки. А я мальчик. То есть, мне они не подходят, — он пожимает плечами. На самом деле, Бутхиллу искренне нравятся его волосы. Всегда нравились. Нравилось миловидное личико, нравилась осиная талия и немного непропорциональная ей широкая грудь. Он всегда считал себя привлекательным, и окружение это подтверждало: ему редко отказывали в свиданиях и перепихонах, девочки в магазинах и кафе частенько пробивали кофеек за «улыбочку» и писали номера на салфетках. И ему это правда было по кайфу, пока не попал на обратную сторону мира и не осознал, что у красивой внешности могут быть и минусы. — Я этого не говорила, — Лесли легонько мотает головой, и Бутхиллу приходится силой удерживать ее на месте, чтобы колтун не ускользнул, — Тебе подходят. Я просто не знала, что мальчикам можно носить длинные. — То есть, ты будешь на меня сердиться, если я их обрежу? — кисловато усмехается Бутхилл. — Конечно, буду! Даже не думай! Он тихонько крякает себе под нос. Ладно, видимо, время менять имидж еще не пришло. Хотя, может быть, это и не понадобится, учитывая, что всегда есть вероятность, что завтра на работе ему подожгут шевелюру заживо. Тогда уже не придется мучиться выбором и просто выдрать страничку из книги Пиро, который с лысной уже который год гоняет. А что? Можно будет одной рукой хлопать и на затылке рисовать лица. Не так и плохо, наверное. Так они и сидят какое-то время. Бутхилл бережно распутывает сцепившиеся друг с другом прядки, легонечко тянет за кончики гребешком. Общаются об уютных, незамысловатых вещах: о любимой музыке, о мультиках, о книжках. Лесли показала ему какую-то девочку по имени «Зарянка», сказала, что у них волосы похожи — и Бутхилл даже сам это увидел. Да и музыка у нее, по справедливости, качает. Немного не так, как он привык, но в моменты эмоциональной уязвимости это как раз то, что нужно. Бутхилл никогда особо не тянулся к детям. Вернее, он не был против поиграть с ними, но во взрослом возрасте никогда особо за собой не замечал такого щенячьего восторга по отношению к малышам, какой был у коллег. Они все как один умиленно ахали и складывали руки на груди, пересматривая видео со своими карапузами, а Бутхилл просто плечами пожимал — ну ребенок и ребенок, чего бубнить-то? Окружающие любили говорить «подрастешь — поймешь», и вот сейчас Бутхилл как будто бы подрос. Потому что ничего уже давно не доставляло ему такого искреннего удовольствия, как просто слушать рассуждения Лесли о мире. Не терпится посмотреть, что же получится из нее, когда вырастет. — Что ж, мы почти закончили, — он еще пару раз проходится гребешком по ее волосам, чтобы закрепить успех. — Что, реально?! — девочка дергается, подносит руки к своей голове, проверяя, — Обалдеть! Ни разу больно не было! — А это и не должно быть больно, — усмехается Бутхилл, поглаживая ее по голове. — Когда папа делал, всегда было больно. Бутхилл поджимает губы. Ему совершенно не понятно то, что же происходило в ее семье до этого. Лесли нередко говорит о своем отце, но как будто бы при этом ее голос лишен при этом тоски. Это странно, по идее… — Прости, что спрашиваю об этом, но… Ты скучаешь по своему папе? — Немножко, — спокойно отвечает девочка, — Но он сам всегда говорил, что кому-нибудь меня отдаст. — Это как? — потерянно уточняет Бутхилл. — Он говорил, что, если я не буду слушаться, то придут плохие дяди и заберут меня. Сначала я думала, что ты один из них. Бутхилл не выдерживает. Он выпускает девочку из рук, заваливаясь на кровать и прикрывая лицо ладонями. «Плохой дядя»… Тот, который убил ее отца. И как он должен ей об этом рассказывать, когда? Хотя она, вроде как, не просит о встречах с папой, значит, можно дышать спокойно… Но что будет, когда станет старше? Когда начнет обращать внимание на кровь на рубашках в стирке, когда сможет дотянуться до верхних полок? Это ужасные перспективы, о которых душераздирающе больно думать. — Что случилось? У тебя что-то болит? — девочка подползает к его лицу. Совесть. У меня пиздец как болит совесть. — Скажи… А если бы я был «плохим дядей», что бы ты сделала? — Но ты же не плохой. — А если бы был? — Я не понимаю, — она мотает головой, пытается отнять ладони от его лица, запустив под них маленькие пальчики, — Зачем об этом думать, если ты хороший? — Да разве ж я хороший? — горько усмехается Бутхилл. Так хочется разреветься сейчас, она даже не представляет… — Я считаю, что ты хороший. Ты не кричишь, покупаешь мне вкусную еду, и с тобой весело играть. И ты не говоришь отстать от тебя все время, — заявляет ребенок с уверенностью авторитета. Бутхилл не смеет спорить. Да и что он ей скажет? «Моя работа — убивать людей, и у меня стоит на распидоренные грудные клетки, поэтому я плохой»? Зато ее отец для нее определенно… Ну, не плохой, но в сравнении точно хуже. И вот как теперь это воспринимать? Как акт спасения? Как лицемерие? Как убийство с последующим похищением ребенка? Он окончательно запутался. И вот если раньше более-менее успешно глушил эти размышления, то с размякшей от чужого доверия плотью это делать куда сложнее. Он просто сдается. Судить себя смысла нет — завтра этим вдоволь набалуются другие. Он просто протяжно вздыхает. — Ладно… Уже поздно. Давай ложиться спать. — Но у тебя волосы мокрые! — А? А, точно… — он хмыкает, — Ничего. — Ты же сам сказал, что с мокрой головой можно заболеть! Дай теперь я посушу тебя! А что Бутхиллу остается делать? Только повиноваться. Кряхтя, строя шутливо недовольное лицо, но садиться к девочке спиной и подставлять волосы под струи теплого воздуха, пока девочка напевает одну из песен Зарянки себе под нос.

…

Как хотелось надеяться, что все закончится обыкновенными угрозами. Как хотелось верить, что Каракал достаточно любит и ценит его, чтобы закрыть глаза на ложь. Что у него есть какое-то сострадание — если не к Бутхиллу, то хотя бы к ребенку. И как больно крошатся эти надежда и вера, когда в конце смены Алмаз вызывает Бутхилла на разговор. На его лице играет хитрющая улыбка, которую Бутхилл видел уже не раз и от которой все внутренности скручиваются в один единый комок колющей, холодной агонии. — Ты не хочешь мне ничего рассказать? — лазурные глаза начальника сверкают так пронзительно, будто могут по команде выстрелить прямо ему в лоб. — Н-нет, — полушепотом отвечает Бутхилл. У него подкашиваются ноги. И в первую очередь даже не в ожидании кары, а из-за того, что за плотоядной, выразительной фигурой Алмаза стоит вторая — его наставника, его покровителя… Того, кто, несомненно, принес в избу весь этот сор. — Ты из кого дебила сделать пытаешься?! Из меня или из себя?! — Алмаз прикрикивает, бьет ладонью по столу, заставляя вздрогнуть. — П-прости… — «Те»! Прости-те для тебя, выродок! Сколько раз мы должны пройти эту тему, чтобы ты ее усвоил?! Хотя я вот тут смотрел твой аттестат, и у меня сложилось впечатление, что у тебя реально какая-то форма тугодумия! Вот оно. Началось. Ногти одной руки впиваются в плоть другой, почти рвут ее, спрятанные за спиной. — Алмаз, простите… Я просто боялся рассказать, я знаю, я должен был- — Знаешь, что хуже всего в этой ситуации, Бутхилл? — Алмаз перебивает его. Он не кричит, но отчеканивает слова от зубов, точно звонкую монету. Каракал за его спиной почти смеется, и от этого просто тошнит, — Меня не сильно смущает то, что ты решил поиграть в заботливого папочку. Куда важнее то, что ты решил это от меня скрыть. А знаешь, о чем это говорит? Что я погорячился, когда решил, что тебе можно доверять. — Нет, Алмаз, это не так! Я работаю так же, как и прежде, я выполняю все поручения! Каракал может подтвердить! Взгляд лазурных глаз перемещается на мужчину за плечом. Тот отвечает гробовым молчанием. Вот оно что… — Не слышу подтверждения, — Алмаз пожимает плечами, поворачиваясь к нему, — Вот как мы поступим, Бутхилл, — на стол шлепается плотненькая папочка, — Полистай. Внутри лежат не фотографии, какими принято запугивать в сериалах, но от этого проще не становится. Вся информация, что есть в этой папке — это все сведения о его старшей сестре. Ее место работы, адрес, школа, в которой учатся ее дети… Бутхилл поднимает полный мольбы взгляд. — Пожалуйста… — шепчет он. Сам уже не знает, о чем именно просит, просто делает это не рефлексе — так, как годы жизни в «подземке» его научили. — Я должен знать, что могу тебе доверять. Что «Легион» может тебе доверять. Поэтому делай выбор, Бутхилл, — Алмаз игнорирует мольбы. Вместо этого он вскидывает руки, будто на каждой из них должна лежать своего цвета таблетка, — Либо ты избавляешься от девчонки, либо у Кристи резко испортится жизнь. Я тут поглядел, и оказалось, что у ее мужа есть пара приводов в полицию за пьяные дебоши. Как думаешь, насколько сильно он разозлится, если их обоих одним днем уволят с работы, м? Если его маме параллельно с этим откажут в субсидии на лечение? Если внезапно кто-то подожжет лодку, на которую он так долго копил? Это невыносимо слушать. Душераздирающе больно. Бутхилл почти воет с каждым новым словом. В какой-то мере стоит радоваться, что Алмаз пока что не планирует убивать его родных, но с другой стороны… смерть социальная и нравственная едва ли не болезненнее смерти физической. Уж ему ли не знать. Он громко всхлипывает. Он не может отказаться от Лесли. Кристи взрослая женщина — женщина сильная, выносливая. Она справится. Она очень много сил вложила в этот брак, в эту работу, в эту лодку в конце концов… Но она сможет отстроить это сначала. Должна. А вот у Бутхилла… кроме Лесли больше никого нет. Он не вернется к сестре и не обнимет ее после работы, она не расчешет ему волосы. Если он убьет свою дочь, то останется абсолютно один. Он не может снова пройти через это. Это эгоистичное решение. Решение, о котором он будет вспоминать до конца жизни с фантомными слезами на глазах. Но это решение, которое ему необходимо принять. Потому что убить ее — это все равно, что умереть самому. — Вот как, — Алмаз удивленно вскидывает брови, глядя на трясущийся палец, который указывает на документы, — Понятно. Что ж, приятно вам играть в куличики или что вы там делаете, — он делает пару пометок на листе, — Свободен.

…

На негнущихся ногах Бутхилл покидает кабинет. Каракал вышмыгивает за ним. Бутхилл бы с удовольствием раскромсал ему всю шею сейчас, если бы не чувствовал себя таким слабым и потерянным. — Как себя чувствуешь? — с ухмылкой спрашивает старший, ничуть не скрывая своего злорадства. — Я ненавижу тебя… — М-мда? — он по обыкновению вжимает коллегу в стену, — Это ведь я отговорил его от убийства. Я все еще помогаю тебе, даже несмотря на то, что ты в очередной раз прошелся по моему хорошему отношению. Тебе в пору благодарить меня. Но ведь ты и был тем, кто рассказал ему о Лесли — Бутхилл не говорит этого вслух. Какой смысл?.. Если он продолжит сопротивляться, эта ситуация повторится. Как всегда повторяется. Потому что жизнь уже тысячу раз эмпирически ему доказала: никто и никогда не играет по его правилам. Стоит говорить спасибо уже за то, что ему разрешили следовать чужим. — Спасибо… И прости меня. Он обвивает руки вокруг чужой шеи. Они не любовники. Не друзья. У них нет доверия, нет романтики. Эти поцелуи не доставляют ему ничего, кроме склизкского чувства отвращения под языком. И тем не менее, Бутхилл в них участвует — так же страстно, как участвовал бы с кем-то близким. — Хороший мальчик… — шепчет Каракал между причмокиваниями. Затем он отстраняет коллегу от себя и легонько тянет за волосы, приглашая следовать за собой, — …пойдем, извинишься как следует.

…

Домой Бутхилл вернулся абсолютно выжатый и разбитый. Однако сегодня шахматы и тортики он не забыл — не хотелось подвести еще одного человека. Когда он заходит, девочка уже дежурит в прихожей, выжидая его появления. Ему требуется сделать невероятное усилие для того, чтобы не швырнуть все свои покупки в стену вместе с одеждой. Вместо этого он вяло улыбается малышке. — Привет. — Ты сегодня поздно! — Извини. — Ты принес? — Да. Он ставит пакет на пол, а сам принимается раздеваться. Вешает пальто, непослушными пальцами стягивает с пяток туфли. Как же хочется просто нажраться и вырубиться, если б она только знала… Точно прочитав его мысли, девочка поднимает лицо от пакета, в котором доселе увлеченно копалась. Бутхилл уже наполовину готов к тому, что его снова наругают за то, что он что-то забыл, но вместо этого следует взволнованное: — А что это? — Где? — измученный взгляд черных глаз медленно падает на собственный живот. Агх, зараза… Плоховато Каракал наложил повязкий в этот раз — потекло все… — А, это… Упал, сломался. — Тебе больно? — Не очень. — Ты выглядишь так, будто больно. Бутхилл вздыхает. Больно, да не там. Больно, да не расскажешь. Больно, да никто не поймет. — Ничего. Заживет, — он уже подыскивает в голове подходящую тему, чтобы уйти от этого безрадостного обсуждения, но Лесли резко дергает его за рукав. — Сядь на колени. — Что, прямо здесь? — усмехается он. — Сядь, говорю! Бутхилл выполняет ее требование. Черт, эта поза… Эта поза слишком уязвимая. Чересчур часто он оказывается в ней против своей воли. И она идеально отображает его отношения с миром и всеми вокруг: одновременно ненавистная, но желанная — губка, смоченная порочным уксусом, когда невыносимо хочется пить. — Что те- Он не успевает договорить. Ребенок обхватывает его руками, прижимая к себе. Подбородок ложится на маленькое плечико, сквозь волосы гуляют тонкие пальчики. — Вот. Не грусти. А то мне тоже грустно будет. Бутхилл не до конца уверен, как должен на это реагировать. Сначала ему непривычно происходящее — такие мягкие, бескорыстные касания. Они не пытаются принизить, не приносят боли и не являются наградой за совершенное преступление. Они просто… есть. Потому, что в ее глазах он хороший. И его телу так непривычно испытывать что-то подобное вновь. А затем… его прорывает. Грязевой панцырь дает трещину, из горла вырывается сиплый всхлип. Он прижимает девочку к себе обеими руками, пока тычется лицом в ее плечо и не может насытиться этой чистосердечной, безвозмездной лаской. — Я так устал… Прости, мне так плохо, прости… Пальцы стискивают футболку на хрупкой спине, сухие рыдания тонут в ключице. Он ужасно жалок… Он должен быть тем, кто ее защищает и оберегает. А вместо этого он стоит перед ней на коленях — униженный, раздробленный на множество мельчайших кусочков. Но хотя бы… он может построить из них что-то новое вместе с ней. — Все хорошо… — Лесли бережно прижимает его голову к себе, — Ты плачешь? Я поделюсь с тобой тортиком, только не плачь. — Я н-не плачу… — слабо отзывается Бутхилл. Эгоистичный ли то был выбор? Несомненно. Но он и представить себе не может, что бы делал сейчас без этой поддержки.

…

И все-таки он не выдержал — налил себе виски на ужин. Всего один профилактический стакан, который потягивает так неспеша, как может. Лекарство от плохого настроения и для мигрени. Лесли сидит рядом — довольная, со своими двумя кусками торта. Наверное, давать ей столько сладкого за раз — это плохая идея… Но и отказать Бутхилл не смог. Себе же не отказал. — Мат, — с довольной улыбкой сообщает девочка. — Да бля-ать… Ахем! Я имею в виду, хорошо сыграно. Она заливается звонким смехом, похожим на нежный трепет музыкальной подвески на ветру. — Это тоже мат! Бутхилл не может не похихикать в ответ на этот нежданный каламбур. — Не думал, что ты знаешь это слово. — Я много что знаю. Сначала ему было смешно. Сначала он думал, что поддается и даже умилялся, когда Лесли выигрывала. А потом чуток подопьянел и решил разочек сыграть серьезно. И вот тогда понял, что, как будто бы, заведует банкетом тут вовсе не он — более того, его раскатывают раз за разом всухую. Дежа-вю прям какое-то навевает… — Давай еще раз! Расставишь фигурки? Бутхилл добродушно фыркает. Пока он расставляет шахматы по своим местам, девочка уплетает свой второй кусок чизкейка за вечер. — Ты точно не хочешь? — предлагает она с набитым ртом. — Не. — М-мда… — тянет Лесли задумчиво, — Язык, что, тоже выпадает? — С чего ты так решила? — усмехается Бутхилл. — Потому что вы все пьете эту жгучую гадость, а по-настоящему вкусное не едите! Это заставляет насторожиться. Он бросает малышке несколько обеспокоенный взгляд, кивает на свой бокал. — Ты что, пробовала? — Чуть-чуть совсем, у папы. Но мне не понравилось. — Правильно. Не пей это больше никогда. Оно вредное. — А зачем ты тогда пьешь? Бутхилл не может внятно ответить. Он просто качает головой, принимая свое бессилие перед ситуацией. — Так язык выпадает, как зубы, или нет? — Нет, — Бутхилл искренне улыбается. Нужно признаться, в ее мышлении есть логика. — Получается, для тебя оно на вкус такое же, как для меня? — Приблизительно, — уклончиво отвечает он. Девочка делает небольшую паузу, а затем выносит разгромный вердикт. — Ты себя очень сильно не любишь. Вот это прямо… Туше. Сука, что за вечер внезапной мудрости? Бутхиллу даже крыть нечем. Он только пожимает плечами, пока они начинают новую партию. Лесли прямо не по годам развитая. Хотя, может быть, большинство детей в этом возрасте такие, и это только Бутхилл отличился. В любом случае, она не перестает его искренне восхищать — постоянно ищет нестандартные выходы из ситуаций, вычленяет логические связи. Скорее всего, в школе отличницей будет. Кстати об этом… — Лесли, а ты ходила когда-нибудь в детский садик? — Ходила. Пару раз. А потом папа сказал, что это дорого. Бутхилл цокает языком. Не первый раз он слышит эту фразу о ее отце. Но он зарекся что-то на эту тему думать — не «плохому дяде» судить. — А ты не хочешь снова туда пойти? — М-м… А дома, что, нельзя посидеть? — Тебе просто скоро в школу уже… Не помешало бы завести друзей, к расписанию начать привыкать… Девочка чуть надувает щечки. — Тебе надоело со мной, да? — Что? Нет! Я просто много времени провожу на работе, и я переживаю, что ты сидишь тут совсем одна все время. А там с тобой будут гулять, кормить свежей едой… — Мне нормально одной, — она беспечно пожимает плечами, — Но гулять и правда было бы весело. Кстати, опять мат. — Да как так-то?! Ты точно по правилам играешь?! — Бутхилл хватается за голову — почти не притворно уже, а в искреннем недоумении. Да, он слегка пьяный. Да, отвлекся на беседу. Но не может же он настолько быть безнадежен, что его уже четвертую партию подряд обыгрывает ребенок! Он, мать его, следователь! Он водит тактические задания! Блять, он сам основы тактики «мясу» преподает! Девочка в очередной раз хохочет, хватается за животик. А затем, взяв с поля его короля, осторожненько тюкает его фигуркой по лбу. — Прими это поражение с честью, Бутхилл!

…

Жизнь, как будто бы, вернулась в норму. Настолько в норму, насколько может в его ситуации, в любом случае… Он устроил Лесли в садик. Садик, разумеется, не простой, а золотой — почти премиальный. Почти, потому что находился на краю Мига. А соответственно там были крайне приличные условия, но недостаточно строгий контроль, чтобы с Бутхилла потребовали весь необходимый набор документов. Лишь собственный паспорт и свидетельство о рождении ребенка, которое он подделал на раз-два. Чтобы уговорить ребенка выбраться из насиженного гнездышка, пришлось, конечно, подкупить тортиками, но в итоге она сама же из садика не хотела уходить по вечерам. У нее даже подружка появилась закадычная — очаровательная девчушка по имени Клара. Тоже не по возрасту смышленая, активная. Она сама была той, кто подошел к Лесли в ее первый день, заговорила, провела экскурсию, поделилась игрушками. Интересы у нее, конечно, были необычные — Кларе нравилось собирать самые разные конструкторы, начиная от моделей самолетов и заканчивая наборами юного робототехника. Так что теперь, когда и Лесли втянулась во все это безобразие, дома появилась целая полка с ее поделками. Но Бутхилл не жаловался — наконец-то они занимались чем-то, что и ему было близко. Он даже перестал чувствовать себя таким несмышленым дурачком рядом с ней. А еще ему стало бесконечно спокойнее за ее безопасность, пока его нет дома. А его не было часто: сначала их с Каракалом слежка перешла в ночную фазу, затем они начали потихоньку залезать внутрь здания. Изучали разные офисы, ломали компы, перебирали документы… Это, наверное, самая длинная подготовка к делу, которая у него когда-либо была. Ладно, нет… Длиннее была только та самая, судьбоносная. В остальном… Кристи, вроде как, справляется. По крайней мере исходя из той жалкой информации, которую ему удалось нарыть. Это немного, но уже ничего не попишешь. С Обсидиан все так, как обычно с обсидиан: психи, козни, безумные идеи. Разве что она начала приносить отличный доход, и Алмазу как будто бы даже стало на нее не похуй: теперь в ее буклете написано, что ее запрещено убивать, есть постоянное обслуживание комнаты и нужд. Бутхилл ходит к ней редко, но, когда ходит, встречается с обновками — одна авангарднее другой. Наверно, он рад за нее. Она же не жалуется. С Каракалом… С Каракалом все еще напряжно, но а когда с ним было просто? Бутхилл просто пытается лишний раз его не подстегивать, быть как можно податливее и покладистее. Пока это работает. Он надеется, что и дальше будет, хотя… Блять, справедливости ради, еще лет десять, и Каракал с его образом жизни совсем потеряет крохи той свежести, что в нем остались. Это не может не вызывать невольную кислую мину каждый раз, когда Бутхилл об этом думает, но да ладно… Десять лет еще прожить надо. Может быть, он вообще первым скопытится. А до тех пор, Бутхилл вполне себе доволен тем положением, в котором устроился за эту весну. Он уже ощущает себя полноценным отцом, даже раздумывает о том, чтобы начать такой вот всратый кошелек с откидными секциями носить, чтоб туда фотографии вставить. Разве что сегодня ему определенно придется извиняться тортиком, потому что он опять опаздывает. Обещал забрать Лесли после обеда, а их уже даже на вечернюю прогулку вывели. Непорядок… Теплый весенний бриз колышет его волосы. Вместе с ними по ветру развевается сигаретный дымок — да, нельзя курить при детях, но Бутхилл специально встал за оградой, так что чисто технически он ничего не нарушает. Разве что правила этики, но, блять, Бутхилл и этика — это параллельные прямые уже как третий год. За спиной галдят те жалкие остатки детей, которых тоже еще не забрали родители. Иногда из них прорезается родной переливистый писк, и Бутхиллу каждый раз становится тепло на душе. Он прикрывает глаза. Жизнь все-таки может приносить удовольствие. Напротив садика паркуется гелик, с переднего сидения которого вываливается плечистый, громадный мужчина. Он слегка прихрамывает на одну ногу, телосложением очень похож на Каракала. Только поменьше бицепсов — побольше пузика и седины. Бутхилл особо не обращает на него внимания — продолжает стоять как ни в чем не бывало, изучая персиковое небо. Только вот мужика он, судя по всему, чем-то зацепил, потому что он останавливается у калитки и смеривает Бутхилла продолжительным взглядом с головы до ног. Интересно… Бутхилл впервые видит этого мужчину. Он чей-то родитель? Выглядит, как районный авторитет… — Что ты здесь делаешь? Он не успевает как следует дать человеку оценочное суждение, потому что тот начинает диалог. Голос у него почти такой же скрипучий, как у него самого, разве что пониже немного. — Извините? — он натягивает фальшиво-дружелюбную улыбку. — Ты человек Алмаза. Что ты забыл у детского сада? Бутхилл напрягается. Следующая фраза, сплетенная с плотным облачком дыма, выходит немного враждебной. — О чем Вы говорите? — Не прикидывайся. Я знаю вашу униформу. Рука сама собой дергается к поясу. Разумеется, он не посмеет выстрелить посреди улицы, но напугать вполне себе можно. Глаза быстро проводят оценку ситуации: сканируют окна окружающих домов, площадку, улицу… Благо, сделать ничего радикального он не успевает. Из-за калитки раздается приветственный детский писк. — Папа! Ты приехал! Беловолосая девочка вылетает из-за ограды, набрасывается на незнакомца с объятиями. — Привет-привет, Клара. Соскучилась? — тот обнимает малышку, ерошит ее шевелюру. Во-от оно как получается… Отец Клары, значит. Бутхилл и не признал — между ними крайне мало общего внешне. Да он и не думал, что когда-либо с этим человеком познакомится, если честно — после пламенной речи матери девочки о том, какой ее бывший муж гандон и урод. — О? О! — еще один писклявый голосок нарушает воссоединение. Лесли врезается в его живот лицом, чуть было не выбивая сигарету из рук, — Ты тоже приехал! А почему так поздно?! Ты говорил, что сегодня вечером мы поедем на батуты! — Прости. Меня до последнего не отпускали, — виновато улыбается Бутхилл, поглаживая ее плечо. Девочка дуется, отстраняется от него. — Будешь должен тортик, — бубнит она. — Хорошо. — Как удачно, что вы оба сегодня здесь! — Клара спасает ситуацию тем, что хватает руку своего отца и сама тянет к Бутхиллу для приветствия, — Папа, это Бутхилл — папа Лесли. Бутхилл, это Мистер Сварог — мой папа! Бутхилл принимает этот жест несколько зажато. Ему все еще предстоит разобраться с тем, как именно он должен реагировать на этого человека и был ли их диалог минутой ранее угрозой. А пока Сварог одаривает его снисходительной улыбкой. — Так что ж ты сразу не сказал! А я все думал, удастся ли мне с тобой познакомиться? — Взаи-имно… — тянет Бутхилл неуверенно. — О, раз вы знакомы… — Клара вновь вешается на своего родителя, — Пап, можно я как-нибудь схожу к Лесли в гости? — Нет, — категоричный ответ следует почти мгновенно, без раздумий. — Почему? — две пары жалобных маленьких глазок устремляются на Сварога. — Хорошо. Пока нет. Давайте вы пойдете еще чуть-чуть поиграете, а я пока обсужу с Бутхиллом пару вопросов? Разумеется. Не может быть все так просто… Это было подставное дружелюбие. Девочки, чуть поколебавшись, все-таки возвращаются на площадку, а Сварог облокачивается спиной на забор. И продолжает сверлить собеседника проницательным взглядом. — Ну так… Почему нет? — все-таки осмеливается спросить Бутхилл спустя несколько секунд молчания. — Потому что у тебя по всему дому распихано оружие, — с уверенностью отвечает мужчина, — Или я не прав? Бутхилл морщится. — Даже если правы, какая разница? Я сейчас как раз работаю над тем, чтобы переместить его в отдельное помещение. — Рад слышать, — Сварог кивает будто бы одобрительно, — Лесли хорошая девочка. Было бы обидно, если бы с ней произошел несчастный случай. Блять. Он определенно не имеет в виду ничего плохого, но у Бутхилла все равно кишки сворачиваются. Слишком уж глубоко засела в нем вездесущая паранойя за время работы с «Легионом». — Я немного не понимаю причину Вашей враждебности. Он пытается говорить как можно уважительнее, вкрадчивее. Все-таки от этого зависит дружба девочек, не хочется испортить ее какими-то опрометчивыми поступками. — Я просто задаю уточняющие вопросы, Бутхилл, я не враждебен. И как раз потому, что тебе так кажется, я боюсь доверять тебе свою дочь, — тянет Сварог многозначительно, — Я ведь знаю, в каком мире ты живешь. И я знаю, что, чуть что, ты сразу хватаешься за огнестрел. — Позвольте уточнить, откуда именно Вы это знаете? Сварог мрачно усмехается. — Потому что я — ваш главный поставщик крови, органов и… — он пару раз топает по земле левой ногой, которая отзывается глухим металлическим лязганьем, — …имплантов. Вернее, не только ваш, я придерживаюсь нейтралитета, но это сейчас не важно. Куда важнее то, что я прекрасно осведомлен о внутренней кухне «Легиона» и том, как вас обрабатывают. Не в обиду говорю, но вас там набирают по уровню отбитости. Чем выше — тем лучше. Я не прав? Бутхилл поджимает губы. Что называется, попал мужик прямо в сердце и на поражение. И он уже не столько пытается убедить его своим следующим вопросом, сколько хочет разобраться, что же такого известно Сварогу о «Легионе» и о нем в частности. — И с чего Вы взяли, что я «обработанный»? Вы меня первый раз видите. — Тебя — да. Дочь твою — уже встречал, у жены дома. И вот какой вопрос у меня к тебе, Бутхилл, — он щурится, подается немного вперед, будто подчеркивая свои слова, — Ты знаешь, что у Лесли диатез? — Э… — в этом моменте Бутхилл несколько выпадает в осадок. — Ну локти у нее красные, щечки тоже… Ты замечал? — Ну… Да? Только Бутхилл понятия не имел, что это был «диатез». Просто думал, что разыгралась сезонная аллергия на что-нибудь — весна все ж. — И ты не подумал давать ей меньше сладкого? Бутхилл мешкает. Он думал об этом пару раз, да… Но как он может отказать? Он же не хочет, чтобы Лесли обижалась, чтобы ей с ним было плохо. Он просто хочет, чтобы ребенок был счастлив, как его можно за это винить? — Думал, но… Я же не хочу ее расстраивать. Сварог мягко улыбается. То ли снисходительно, то ли сочувствующе — он не понимает толком. — И это лишь один такой пример, понимаешь, Бутхилл? — он вздыхает, — Быть родителем — это не про то, чтобы не расстраивать. Это про то, чтобы заботиться. А заботиться значит иногда обижать во благо. Бутхилл хмурится, качает головой. — Я так не могу. — Однажды ты поймешь, — просто отвечает Сварог. Он уже приоткрыл калитку, готовый зайти внутрь, — О, и… Прекращай курить при ней. Она от тебя набралась, карандашами пыхтит.

…

И все же Бутхилл попытался последовать совету Сварога. Правда, попытался. Последние несколько недель он изо всех сил старался ограничить потребление сладкого, быть заботливым родителем. Только каждый раз это ему выходило боком. Вот как сегодня: он ну совсем никак не мог уйти пораньше — Каракал вновь настоял на том, чтобы он задержался. Он вообще после их «воссоединения» стал каким-то нездорово прилипчивым — лезет даже больше, чем в то время, когда Бутхилл жил в комплексе. Так еще и расследование находится в своей самой активной фазе, у-у-у… Поэтому, когда вернулся, Лесли встретила его надутыми в обиде губками и скрещенными на груди тонкими ручками. — Ты говорил, что сегодня придешь пораньше! — она демонстративно показывает на часы, топает ножкой, — Ты говорил, что мы будем готовиться к моему дню рождения! — Прости, маленькая, я знаю… — виновато вздыхает Бутхилл в дверях, — Сегодня был тяжелый день, я- — У тебя всегда тяжелый день! Но ты же можешь хотя бы в мой день рождения не работать?! — Я и не буду завтра работать. — Но у нас бал в костюмах! — она снова топает, на этот раз громче, — А у тебя так и нет костюма! Бутхилл поджимает губы. Она ведь права… Он и ей костюм выбирать не ездил — попросил маму Клары помочь. Так что он даже не в курсе, что выбрала Лесли в качестве своего наряда. — Мы завтра с утра поедем и выберем мне костюм, хорошо? — он подступает ближе, чтобы обнять ее и попытаться помириться, но девочка отталкивает его от себя. — И ты обещал, что купишь мне тортик! — Я обещал, что куплю его на день рождения, — подмечает Бутхилл мягко. Он действительно решил попробовать послушаться Сварога, причем уже третий раз. Только вот, как и предыдущие два, эта попытка приводит к одному и тому же результату. — Но сегодня уже мой день рождения, потому что ты так поздно пришел! Забудь, я сама возьму! Она уже направляется к холодильнику, когда Бутхилл преграждает ей дорогу. Он искренне старается не казатся грозным и идти на компромисс, но как будто бы в этой ситуации все козыри на руках у оппонента. — Нельзя, солнышко. — Почему нельзя? Почему раньше всегда было можно, а теперь нельзя?! — Потому что много сладкого — вредно, — вздыхает Бутхилл. И это становится точкой невозврата. Самой настоящей истерики. Потому что, как он уже раньше замечал, дети — создания удивительные. Им кажутся абсолютно нормальными взрослые табуированные вещи, но при этом они обижаются случайнейшую херню. Лесли всхлипывает. — Ты тоже постоянно пьешь то, что вредно! Это просто не честно! С этими словами она разворачивается и убегает в комнату, громко хлопнув за собой дверью. А Бутхилл остается стоять посреди кухни, чувствуя себя самым последним гандоном в мире. Неужели так сложно было ему просто прийти пораньше? Не расстраивать девочку в ее день рождения? Господи, ну почему так тяжело?! Почему он всегда и все портит? Он держится еще где-то полчаса. Ходит по квартире, пытается заговорить, надеется, что малышка остынет, и они смогут нормально все обсудить. Но дверь молчит, в отличие от совести, набросившейся на него, как свора голодных собак. Спустя час Бутхилл сдается. Он робко стучится в комнату, приоткрывает дверь. Он должен сделать правильную вещь… Но кто вообще устанавливает эти нормы «правильных» вещей? Сварог, что ли, ебать его в сраку?! Умный такой. Думает, что, раз до седины дожил, то все знает. Бутхилл сам прекрасно разберется с тем, что ему делать со своей жизнью и… дочерью. Что он должен делать, если пропадает с утра до ночи на работе, и ему приходится извиняться? У Сварога-то такой проблемы нет. Он на жену свою скинул заботу о Кларе и сидит, импланты свои надрачивает. — Лесли… — Уходи. Ты вредный, я не хочу с тобой говорить, — бубнит малышка, уткнувшаяся в подушку. Он вздыхает. — Ну хорошо… В честь дня рождения, думаю, можно. Прости. — Ты вечно извиняешься, но ничего не меняется, — канючит ребенок смазанно, — Ты говоришь, что приедешь, но не приезжаешь. Ты говоришь, что что-то можно, а потом запрещаешь. Ты ведешь себя совсем как мой папа! — Я знаю… Я знаю, маленькая, — он уже хочет извиниться вновь, но одергивает себя — она права, какой смысл? Они ведь оба прекрасно знают: это повторится вновь. Это банально неизбежно. Видимо, судьба у него такая — всех разочаровывать, — Мы завтра с утра поедем по магазинам, хорошо? — Мы тогда на праздник не успеем! — Мы успеем, — он бережно ерошит ее волосы. Старается вложить в касания всю ту вину, которую испытывает, чтобы она поняла: ему действительно жаль, — И завтра у тебя будет самый крутой день рождения, вот увидишь. Девочка всхлипывает, выпрямляется. Нехотя протягивает ему мизинец. — Обещаешь? — Обещаю. — Ладно… — гундит она, отвернувшись, а затем сползает с кровати, — Но тортик я все равно съем.

…

Ладно, вот это был неожиданный поворот событий. Лесли потащила его не в какие-то специализированные магазины с косплеем или карнавальными костюмами, а прямиком в женскую секцию довольно крупной сети вечерних нарядов. К сожалению, там не удалось найти того, что подошло бы ему по размеру — все-таки массмаркет — так что они обошли еще несколько магазинов, пока не остановились на довольно… Кхм, небюджетном бутике, специализирующемся на стиле, близком к лолите. У Бутхилла мгновенно карманы в два раза похудели от одного взгляда на их ассортимент, но чего не сделаешь ради ребенка… А ребенок оценивающим взглядом смеривает очередное платье на нем взглядом эксперта, задумчиво кивает, что-то бубнит себе под нос. — Повернись спиной, — командует она. Бутхилл выполняет ее требование и оказывается лицом к лицу с полноразмерным зеркалом, которого так старался избегать все это время. Он не уверен в том, нравится ли ему то, что он видит: на нем несправедливо хорошо сидят платья. Его грудь даже можно сравнить с женской, если сильно не приглядываться, пышная юбка в пол отлично подчеркивает длину ног. Сука, увидь его в таком «Легионеры» — точно домой бы не вернулся еще пару дней… Фу. Но этого стоило ожидать. Бутхилл принял свою судьбу еще в тот момент, когда Лесли с утра показалась из комнаты в костюме рыцаря. Тогда-то и стало понятно, кому предназначено быть принцессой. — Ну? Долго еще? — он окликает Лесли, нетерпеливо ерзая в рукавах-фонариках. Ему слишком некомфортно смотреть на себя сейчас. Девочка вздыхает, машет на него рукой. — На спине оно слишком натянуто выглядит. Но у нас времени уже нет. — Ничего, — Бутхилл оборачивается к ней, бережно треплет по голове, — Волосами закроем, будет нормально. Так что, в остальном тебе нравится? Лесли кивает, довольно улыбаясь. — Тебе идет розовый цвет! И цветочки!

…

С волосами пришлось исполнять те еще выкрутасы. Пусть у платья на вырезе были довольно пышные рюшечки, они все еще недостаточно закрывали ошейник. Этот блядский ошейник… Бутхилл бессменно носит его уже три года не снимая, как ебучий крест. Уже почти воедино с ним сросся, совершенно не чувствует от него тяжести и давления. Потому что давление психологическое давно слилось с его личностью. Но более-менее замаскировать его удалось. Пришлось с минут десять сидеть, разделяя пряди так, чтобы спрятать и спину, и шею, но в итоге справился. Лесли все это время крутилась на заднем сидении, пищала в предвкушении и осыпала его восторженными предположениями о том, что получит в подарок от кого из ребят. Ему немного неловко вот в таком виде выходить в люди, но чего не сделаешь ради ребенка. А ей и правда нравится: она постоянно дергает за цветочки, зарывается лицом в подол. Ее одобрения вполне себе достаточно, чтобы заглушить неловкость от обращенных на него взглядов взрослых. Разве что от разговоров это особо не спасает. Одна из родительниц, которую он видит впервые, подходит к нему на входе в актовый зал и осматривает с неприкрытым отвращением. — Очень… необычный выбор наряда для детского праздника, — цедит она, морща нос, — Самому-то не стыдно? — С чего должно быть? — фыркает Бутхилл. На самом деле, он даже близко не так уверен в себе сейчас, чтобы говорить с таким гонором, но fake it 'till you make it, верно? Верно же?.. — Ты б еще голым пришел. — У меня юбка длиннее Вашей. — Пф! Юбка у него… А что дети подумают?! — женщина закатывает глаза. — Моей дочери нравится. Она хочет сказать еще что-то, но в этот момент из дверей зала выпрыгивает маленькая фигурка. Она налетает на Бутхилла, сразбегу врезавшись ему в живот, почти тонет в подоле, обнявшем ее, точно заботливые крылья большого фламинго. — Ты чего стоишь?! Сейчас уже все начнется! — Сейчас приду, маленькая, — Бутхилл мягко улыбается ей, гладит по голове и спинке. Женщина рядом надменно фыркает и вскидывает одну бровь. — Так ты родитель Лесли… Понятно. — А вы? Женщина игнорирует его вопрос. Вместо этого она продолжает нападки так, будто ее совершенно не смущает присутствие девочки. — Вы совсем не похожи. Ты точно ее отец? — Отчим, — сдавленно цедит Бутхилл сквозь стиснутые зубы. Сволочь, чего она добивается? Хочет, чтобы он ушел или чего? — Отчим? Это что? — Лесли переводит взгляд карих глазок сначала с одного взрослого, потом на другого. — Это… Как не настоящий папа, — терпеливо объясняет Бутхилл, несколько тушуясь. — Что за чушь?! Ты никакой не отчим, ты самый настоящий папа! — с этими словами она хватает его за руку и тянет за собой, — Ну же, пойдем! Папа… Настоящий папа. Бутхиллу требуется несколько секунд, чтобы выйти из заполневшего его до краев радостного оцепенения. Это было не зря… Все, что он делал, все ради чего старался — все это ради этих самых слов. Лесли впервые так его называет, но, видимо, считает отцом уже давно, раз так беспечно это произносит. И Бутхилл, наверное, никогда в жизни не слышал ничего приятнее.

…

Докучливая мамашка продолжила сверлить его взглядом до конца праздника. Даже шепталась с другими, явно распыляя споры всего наиважнейшего мнения по поводу его непристойности, но Бутхилл и думать о ней забыл. Он просто проводил этот день так, как и обещал малышке: участвовал с ней в конкурсах и сценках, танцевал, разрисовывал лица и делал фигурки из шариков. И ему ничего больше не надо было для счастья, чем эта симуляция здоровой человеческой жизни. Но симуляция на то и симуляция, что в какой-то момент она сбоит. В самый разгар праздника — тогда, когда начали резать торт, его телефон протяжно завибрировал. Взглянув на экран, Бутхилл поморщился и даже выматерился вслух — шепотом, конечно, но те, кто сидел рядом явно услышали — звонок, как и следовало ожидать, от Каракала. Бутхилл закатывает глаза. Сволочь, он же сказал, что сегодня точно не придет… Неужели там такая важная работа, что ни дня подождать не может?! Он откладывает телефон и вдыхает погромче, пытаясь успокоиться. Ничего не случится, если он один день поживет для себя. Все будет нормально. Пусть он сам в это не до конца верит… — А можно мы после праздника поедем на батуты? — Лесли сует свою маленькую головку в блестящем шлеме ему под локоть. — Мы? — переспрашивает Бутхилл. Телефон на его коленях замолкает, но тут же заходится вибрацией снова, на этот раз как будто бы еще более истеричной. — Я и Клара. Еще Рысь с нами хочет, но ей надо у сестры спросить. Так можно? И снова — телефон только-только успокоился, но спустя секунду разорался вновь. Бутхилл сжимает кулак на своей юбке, борясь с паникой. — Завтра, может быть?.. — В смысле «завтра»?! У меня сегодня день рождения! — Я знаю, маленькая, просто- — Не «просто»! — девочка требовательно стучит кулачком по его колену, — Сегодня с Кларой будет Мистер Сварог! Я хочу, чтобы вы подружились! — Хорошо, хорошо! Дай мне только ответить на этот звонок, ладно? — Бутхилл не выдерживает. С одной стороны его тянут за руку, с другой — изводят звонками. Он должен хотя бы послушать, что у них там происходит — мало ли, форс-мажор какой-то. Быстрым шагом он подходит к своей машине, припаркованной у садика, вытаскивает трясущимися руками самокрутку из портсигара. Наверное потому, что заведомо знает, что сейчас ему выбора не дадут и все равно заставят явиться на работу. Давно уже стоило просто взять себе дежурства в кремухе как… Как. Точка. — Алло, — отвечает он раздраженно на уже пятый звонок подряд. — Чего трубки не берешь, песик? — слышится в трубке знакомый бас, не менее взбешенный. — Потому что я просил сегодня дать мне выходной. Один сраный день. За три года. Почему нельзя- — Потому что прямо сейчас на объекте пусто. Все, кого мы записали «Гончими», ушли из офиса. Нам нужно прямо сейчас туда залезть, другой возможности не будет, — приказным тоном отчеканивает Каракал. — Каракал, пожалуйста… — Бутхилл почти воет сквозь нервные затяги, — Я правда, правда не могу сегодня… Попроси Пиро тебе помочь, умоляю… — Пиро, в отличие от тебя, со мной это все не пробивал и тонкостей не знает. Мне нужен ты. Но ты прав, сейчас я ему позвоню и попрошу тебя забрать, где бы ты ни был. — Нет! Не надо… — они не могут его видеть в таком прикиде. Кто угодно другой может — женщины, мужчины, отцы, матери, прохожие и знакомые, блять, Сварог! Кто угодно, только не «Легион». Ему нужно переодеться, — Я сам приеду. — Прекрасно. Жду тебя на точке, — рычит Каракал, а затем вешает трубку. С протяжным стоном Бутхилл выкидывает телефон в глубину салона, судорожно вдыхает остатки дыма. Ладно, это поправимо… Это же ребенок. Немного пообижается и забудет… Да кому он врет! Скоро он будет для нее не просто «настоящим папой», а совершенно таким же папой, как и ее родной. Таким, который отказывает во внимании и все запрещает! — Все в порядке? — внимание привлекает скрипучий голос по левую руку. Бутхилл вздрагивает, поднимает взгляд от своих коленей. Сварог стоит, оперевшись бедрами на капот его машины. — О, Мистер Сварог… Добрый день… — опустошенно приветствует Бутхилл, — Вы… слышали мой разговор? — Часть, — уклончиво отвечает тот, — Единственный выходной за три года — это жестко. — Да уж, — вздыхает Бутхилл, прикуривая новую сигарету, — Послушайте, Мистер Сварог, могу я попросить Вас об услуге? Девочки хотят поехать в парк развлечений, а у меня правда очень паршивая ситуация на работе. Я должен там быть. — В ее день рождения? — Сварог щурится, ухмыляясь, — Тебе настолько безразлична твоя дочь? Бутхилл поджимает губы, вскидывает голову, будто пытается подавить слезы. Опять эти нравоучения. Будто он сам себе их мало читает. — Нет, я очень люблю Лесли. Просто Вы не понимаете, что может случиться, если я- — Я прекрасно понимаю, что с тобой случится, Бутхилл, — усмехается собеседник мрачно. Так мрачно, как способны только люди, которые и правда знают, о чем идет речь, — Поэтому я и считаю, что ты Лесли не любишь. — Да что ты вообще- — Если бы ты любил ее, ты бы нашел ей семью, нормальный дом. Таким, как мы с тобой, противопоказано иметь детей. Наша реальность банально перетрет их в порошок еще до того, как они успели созреть. — Да уж! — Бутхилл фыркает, яростно шаркает ботинком об асфальт, — Уж ты об этом знаешь! Твоя жена таких вещей о тебе наговорила! Седое лицо мужчины подергивается снисходительной улыбкой. — А знаешь, почему она говорит такие вещи? — Сварог подходит ближе, наклоняется к собеседнику, — Потому что я «бросил» их с дочерью. Одним днем. Просто встал и ушел, ничего не объясняя. Жена подумала, что у меня любовницы… А я сделал это только от любви к ним. И никак иначе. — Какая ж это любовь, если ты их кинул? — Такая, что теперь я могу не бояться за их безопасность. Знать, что никто из конкурентов не свяжет меня и мою работу с ними и не попытается причинить им вред. Я все еще рядом, пусть они и не понимают: не фонд помощи платит им субсидии, это делаю я. Я расширил их медицинскую страховку, я создал вклад в банке, чтобы Клара могла пойти учиться в будущем, — он кладет свою тяжелую руку на плечо собеседника. Кажется, Бутхилл ошибся раньше — его улыбка была не снисходительной. Она была… тоскливой, — Но для своей жены я все-таки злодей. Для дочери, возможно, тоже стану однажды — Септима очень старается для этого. Но это не важно. Я продолжу тихо быть рядом и помогать. Потому что это то, что делает человек, который любит. Он заботится. Даже тогда, когда его за это не благодарят и не уважают. Даже тогда, когда не любят в ответ. Ты же… не любишь. Ты хочешь быть любимым. Бутхилл спихивает его руку с себя. Больно… Больно так, будто она сделана из раскаленного металла, будто вместе с ней исчезает с плеча шматок кожи. — Если не хочешь помогать, так и сказал бы, — бубнит он, — Зачем опять свою философию мне заталкиваешь? Сварог сочувственно качает головой, пока распрямляется. — Я этого не говорил. Я просто даю тебе пищу для размышлений. Потому что потом может стать поздно, — он цокает языком, переводя тему, — Я их свожу, куда захотят, и даже поброшу Лесли домой после. — С-спасибо… — потерянно выдыхает Бутхилл, — Вот, возьми ключ. Сварог тихо усмехается, принимая ключ из его рук. Бутхилл пересаживается на водительское кресло и уже готовится закрыть дверь, когда до него доносится еще одна фраза. — Если однажды понадобятся какие импланты — не стесняйся, набери мне. Мы как раз тестируем механическое сердце. От твоего не сильно отличается, думаю.

…

Когда он вернулся домой, уже наступила глубокая ночь. Лесли не встретила его, даже несмотря на то, что не спала. Она лежала в своей кровати зареванная и отказывалась от какого-либо контакта, даже ударила по рукам, когда попытался ее погладить. Пришлось оставить ее в покое. Что он может сделать?.. Ничего. Абсолютно ничего. Как и обычно. Он все время убеждает себя, что должен научиться плыть по течению, но правда в том, что уже давно дрифтует по этой беспокойной реке вздувшимся трупом. Алкоголь приносит забвение. Сигареты успокаивают. Тени в доме напротив становятся гуще, многочисленнее, но Бутхилл слишком измучен, чтобы волноваться о них. Он просто… просто абсолютный провал, как человек. Он не может ничего. Он ничего не решает. Он не умеет думать. Раз за разом подводит тех, кто ему доверяется. Он совершенно… безнадежен. За забвением приходит головная боль. Давненько Бутхилл ее не испытывал — не нажирался в хламину уже несколько месяцев. Так что теперь, когда его организм вновь испытал относительное здоровье, похмелье ощущается особенно мучительным. С трудом он встает с дивана, через силу набирает себе воды из-под крана. Но больше всего воли понадобилось для того, чтобы зайти в комнату к дочери. — Хей, маленькая… — он бережно кладет руку на ее плечо в попытках разбудить. — Отстань! — хмуро отвечает девочка, переворачиваясь на другой бок и накрывая голову одеялом. — Пора идти в садик, солнце… — Я никуда не пойду сегодня! Убирайся! В этих словах столько желчи и обиды, что Бутхилла пробирает ими до костей. Он почти всхлипывает, когда говорит следующую фразу. — Хорошо. Хотя бы закроешь за мной дверь? — Нет! Уйди!

…

А хуже всего в этой ситуации то, что ему приходится общаться с Каракалом, как ни в чем не бывало. Так, будто не он является причиной того, что они с Лесли поссорились. Так, будто не он за каждую ошибку наказывает Бутхилла со всей строгостью. Так, будто Бутхиллу не хочется скинуть собственную кожу от одного взгляда на него. — Есть что-нибудь? — спрашивает коллега полушепотом. Разумеется, сегодня офис «Гончих» тоже пустует. Аномально пустует. Но данные они как будто бы не подтерли, а значит, у них там просто происходит что-то свое. Бутхилла просто вымораживает тот факт, что они спокойно могли заняться этим и сегодня, да только его величеству Каракалу срочно понадобилось его присутствие. Зла не хватает. — Ничего нового, — цедит Бутхилл ядовито, откладывая документ за документом. И если обычно у него более-менее получается имитировать хоть какую-то симпатию, то сейчас он даже на это не способен. Он просто хочет шипеть, хуярить ногами стены и больше никогда этого человека не видеть. — Что-то не нравится мне это… — задумчиво тянет Каракал, — Как будто бы информация вся… пустышная. — Мда, — язвительно усмехается Бутхилл, а затем продолжает уже тише, — Ради этой пустышки стоило испортить мои отношения с дочерью. — Что-что? — Ничего такого, — он фыркает и возвращается к своей работе. Каракал строит свое типичное издевательское ебало, подходит ближе. — Она не твоя дочь, Бутхилл. Она — свидетель, которого ты по своей глупости оставил в живых. — Она даже не знает, что ее отец мертв, кретин, — Бутхилл не оборачивается на него, демонстративно заинтересованно продолжает перебирать бумаги. — Рано или поздно она узнает. И тогда ты узнаешь цену своим ошибкам. — А то я не знаю… — Не знаешь, раз продолжаешь каждый раз наступать на одни и те же грабли. Я порой поражаюсь тебе: ты такой умный пацан, реально мне нравишься. А потом делаешь самое тупорылое дерьмо, до которого только можно додуматься. — Если я тебе так нравлюсь, почему ты просто не можешь отъебаться от меня на один блядский день?! — Бутхилл не выдерживает. Он швыряет стопку бумаг на пол, разворачивается, полный взрывной решимости вдарить собеседнику. — Я отъебался, когда ты попросил, — садистично ухмыляется Каракал, — Вчера ситуация была рабочая, поэтому и настоял. — Сегодня тоже рабочая! Как и завтра! И все последние три сраных года! Почему я просто не могу на один день забыться и пожить, а не плясать под твою дудку?! — Потому что единственная причина, по которой ты жив — это работа, Бутхилл. Если бы не она, ты бы давно отправился в печь. Твоя жизнь не имеет ценности, а смерть не будет иметь смысла. Без «Легиона» ты — никто. Вот теперь… Бутхилл точно ему втащит. У него даже кулаки сами собой сжимаются. Гнилой урод! И этот человек раз за разом пытается доказать, что любит и заботится! Как у него хватает совести?! Зубы стиснуты так сильно, что еще чуть-чуть и пойдут пылью, в глазах застыла стихийная ярость. Он уже готов броситься на коллегу и заживо сожрать его бесстыжую кривую рожу, когда на телефон поступает звонок, отрезвляя. Бутхилл вздрагивает. Каракал приподнимает одну бровь. Определенно не стоит брать трубку, пока он рядом, но… Это звонок от Лесли. Бутхилл прикрывает глаза, прикладывает все доступные ему силы, чтобы успокоить бушующий в груди пожар. Все нормально. Если она звонит, значит они помирятся и нет смысла эскалировать эту ситуацию. — Алло? — он чуть прикрывает рот рукой и отворачивается от Каракала. — Пап?.. — шепот на другом конце дрожит, зареванный. Полный такой звонкой, всепоглощающей паники, что сердце мгновенно уходит в пятки. — Что такое, милая? Что случилось? — Пап, тут какие-то люди за дверью… Мне страшно… Они зовут тебя и говорят, что если ты не выйдешь, они- Нет… Сейчас?.. Уже? Нет! — Подожди немножко, маленькая, я сейчас приеду. Сиди тихонечко в шкафу, хорошо? Не выходи, — он изо всех сил старается казаться спокойным и собранным. Так, будто у него все под контролем. Хотя сам не может контролировать даже свое дыхание и подкашивающиеся колени. Положив трубку, он вновь поворачивается к Каракалу. Только в этот раз на его лице выражение первозданного ужаса. — Мне срочно нужно домой. — Бутхилл, — Каракал надменно закатывает глаза, — Мы же только что это обсу- — Я сказал, мне срочно нужно домой! — Бутхилл прыгает на него, только не с кулаками, как планировал изначально. Вместо этого он запускает руку в чужой карман, с ловкостью Картежника выуживает оттуда ключи от машины — свою он оставил у комплекса. — Ты охуел, что ли?! — опешивший коллега по обыкновению хватает его за волосы. — Отпусти! Сейчас же отпусти! Я откушу тебе руку, слышишь?! — Бутхилл крутится в его руках, точно вздернутая на крючке рыба, настолько яростно, что слышит, как из его головы вырывают целые пряди волос. — Совсем взбесился?! У тебя сейчас пена ртом пойдет, угомонись! Каракал отвешивает ему профилактически крепкую пощечину, но Бутхилл совершенно не чувствует боли. И если обычно он в такие слова вкладывает смысл «боль мне приятна, я не вижу в ней ничего плохого», то сейчас он буквально не чувствует ничего, кроме застилающей глаза паники. — Отпусти! Один раз, мать твою, когда это важнее всего, отпусти! Каракал строит неприязненное лицо, глядя на то, как он умоляет и извивается. Он закатывает глаза. — Ты только что у меня — своего напарника — попытался украсть ключи от машины. Какое к тебе сочу- В пизду. Это никогда не работает. Он никогда не будет прав, никогда никто в этом мире по-настоящему ему не захочет помогать. Он может полагаться только на себя. Он не дожидается конца монолога, вместо этого пользуется им, чтобы изогнуться и куснуть руку мужчины — прямо как собака, которой его приучили быть. Каракал вскрикивает, отшатывается. За считанные мгновения Бутхилл оказывается у двери, выскакивает наружу. Перед зрением мелькают окна, удивленные лица других работников здания превращаются в смазанные точки. Он спотыкается, поскальзывается на линолиуме, скатывается по лестнице и даже не смотрит, преследует ли его Каракал. Весь мир — это просто один большой водоворот бледных красок, пульсирующих в голове в ритм обезумевшего сердца.

…

За последние три года он повидал много ужасов. Он видел, как гаснет свет в глазах людей. Он видел, как мрази захлебываются собственной кровью. Он заглядывал в пасть самой смерти и чувствовал на своей шее ее холодное, размеренное дыхание. Он вырывал куски зубами из тел, сам был тем, из кого вырывали куски. Огонь и воду, медные трубы и печи… И он никогда бы не подумал, что самым страшным, что он когда-либо увидит, будет пожар в окнах собственной квартиры. Он едва не сбил толпу зевак, которые собрались вокруг дома, чтобы поглазеть на происходящее. Не спросил, вызвали ли они пожарных, потому что это не имеет значения: если те еще не приехали, значит уже слишком поздно. Растолкав соседей, Бутхилл протискивается в подъезд. Внутри омерзительно пахнет жидковатой гарью, сквозняк из лифтов настолько сильный, что почти сбивает с ног, вырывает рубашку из брюк. Бутхилл влетает на свой этаж по лестнице в считанные секунды. Из-под двери ползет едкий дым, обвивающий туфли гадкими щупальцами каракатицы. Пожалуйста, нет… Он же закрыл дверь сам сегодня! Лесли же осталась там, внутри! Сколько времени прошло, сколько уже полыхает огонь?! Это все так тупо и незначительно — важно лишь то, получилось ли у нее найти хоть какое-то укрытие. Металлическая ручка уже раскаленная. Бутхилл игнорирует шипение своей кожи, когда хватается за нее и настежь распахивает дверь. Порыв горячего ветра на секунду возвращает его в давно забытый первый день в «Легионе» — тогда, когда его тыкали лицом в кипяток. Точно так же встают волосы дыбом, мгновенно намокают глаза. У него нет с собой воды. Поэтому приходится прикрывать нос воротником и вламываться в квартиру прямо так. Это… и правда самое ужасное, что он когда-либо видел. Языки пламени почти полностью заглотили когда-то уютный домик, с полки с игрушками летят последние искорки, сбегающие из моделей, точно крысы с тонущего корабля. — Лесли?! Лесли! Вот, значит, какой пейзаж видят те, кто оказывается в их печи, отправляясь в последний путь? Бесконечность алого, рыжего, золотого и угольно-черного, оборачивающая стены и потолок собой, точно тигриная шкура. — Лесли! Судорожно он мечется из одной комнаты в другую: проверяет шкаф, под кроватью, на кухне. Запрыгнув в ванную, он обнаруживает девочку на полу в луже собственной рвоты. Огонь сюда еще не добрался, но потолок уже кажется на метр ниже оттого, насколько сгустился под ним дым. Нет… Пожалуйста, нет… Не она тоже, не опять! В беспамятстве Бутхилл подхватывает ребенка на руки. Голову ведет, к собственному горлу тоже подкатывает тошнота, виски пульсируют так сильно, будто вот-вот взорвутся. Глаза слепнут то ли от слез, то ли от касаний дыма до них. Ничего страшного. Всего пара шагов, и они выберутся. Еще не все потеряно, не все! Нужно просто… перетерпеть эту адскую боль в легких. И все. Как всегда терпел. Как всег… а куда он идет? Он совершенно не узнает свою квартиру. Как будто бы переживает инсульт — все такое знакомое, но искаженное и зловещее, наблюдаемое через битое стекло. Все хорошо, дверь должна быть где-то в этой стороне- — А-агх! Нечеловеческий вопль вырывается из горла, когда он натыкается на что-то горячее перед собой. То вторит его голосу эхом белого шума и треском, с каким обычно ломаются кости. В следующую секунду тяжеленная полка сваливается сверху, пригвождая к полу. Бутхилл не понимает, что именно мешает встать, где именно его придавило. Не осознает, где он вообще и что за танцы исполняет его окружение. Все, что он видит — это то, как единственное лицо, которое искренне доверяло ему, любило, считало хорошим человеком сливается с этой картиной воедино, мутируя в зловещую, нечитаемую мозаику.

…

Белый… Белый — это больно. Глаза режет. Не дает успокоиться. И еще жужжит так назойливо на фоне, как стая мошек. Бесит. Черный — это… Это забвение. Черный помогает забыть. А о чем забыть?.. Что-то же еще было… Он определенно видел еще какой-то цвет перед отключкой. Что же это?.. Вспышка мелькает перед глазами. Агония, белый шум, точно от светошумовой гранаты, осколки сознания, расплескивающиеся по стенам, что кровь из трахеи… Ах! Угольные глаза распахиваются, готовые вновь взглянуть на ненавистный мир. Он… жив. Как по закону подлости. Он жив. И он в больнице. За окном слишком светло, внутри — слишком чисто. Это не Сигония… Его отвезли в Миг. Слабый, обессиленный стон, походящий на кашель, сбегает из гортани. Зачем… просто зачем он выжил, боже?! Его скулеж привлекает кого-то из персонала, потому что боковым зрением он примечает, как стена колышется, отпочковывая от себя такой же белый, как она сама, силуэт. Женщина подходит ближе, немного наклоняется, чтобы заглянуть ему в лицо. — Сэр, вы проснулись? — Где она? — собственный голос приносит боль, будто шаркает стекловатой по слизистой. Врач смотрит на него удивленно. — «Она»? — Моя дочь. Она здесь? Женщина качает головой. — Сколько пальцев я показываю? — она вскидывает два. — Я не брежу! Ответьте на мой вопрос! — Сколько пальцев? — повторяет женщина, слегка виляя ими туда-сюда. Бутхилл вновь скулит, совершенно измученный. Он слегка выгибается в спине, пытаясь немного размять тело, однако… А? Чего-то не хватает. Вот как будто бы баланс изменился. С трудом он поворачивает голову, чтобы обнаружить на месте своей правой руки… пустоту. Полную. Вот прямо как у бумажного человечка конечность оторвали — была и не стало. Глаза расширяются в ужасе. — Что происходит?! — он хочет кричать, но вместо этого звучит жалобно и надрывисто, почти шепчет. Доктор вздыхает. — Вы в больнице, Сэр, — вкрадчиво увещевает женщина, — Вас привезли сюда вчерашней ночью, Вы стали жертвой пожара в Сигонии. Вы помните что-то из этого? Бутхилл судорожно кивает. — Да! Да, помню! Со мной была девочка семи лет, скажите, ее привозили? — Ох… — врач сочувственно вздыхает, уводит взгляд, — К нам не привозили детей той ночью. Но Вы не беспокойтесь, может быть, ее повезли в детский корпус! Я спрошу. — Х-хорошо… — мямлит Бутхилл потерянно. Он, конечно, ответил утвердительно, но для себя он уже все понял: она не выжила. В его жизни не существует самого понятия надежды на лучшее. Как камни в колодец, тяжелые мысли падают на дно сознания. . . . она не выжила. — Давайте пока вот как, — ножки табуретки потивно скрипят об пол, пока она двигает ее поближе к койке, — Опишите мне свое самочувствие, — она вскидывает свой планшет, готовая записывать. — Ну, у меня руки нет, — усмехается Бутхилл. Может быть он и улыбается, но на деле почти физически чувствует, как из него по капле вытекает желание жить. — Да… Об этом мы поговорим через пару минут, если Вы не против. — Ладно, — отвечает Бутхилл безэмоционально. Он хочет вскинуть руку, чтобы начать перечислять, но тут же вспоминает, что, вообще-то, больше не может, — Немного подташнивает и голова болит. И слабость. Все. — Ага, ага… Записала! Вы уверены, что это все? — Ну и еще у меня нет руки, — повторяет Бутхилл уже более настойчиво. — Да, все так, просто… — она сверяется со своими записями и вскидывает на него удивленные глаза, — Вы очень быстро идете на поправку. Не ожидала такого. — Класс. Ну так? — Да, прошу прощения. Новости, в общем и целом, у меня для Вас хорошие: Вы и правда хорошо восстанавливаетесь, внутренние органы не повреждены, волосяной покров на голове восстановится. Рука может выглядеть страшно: нам пришлось ее ампутировать, зато некроз не распространился дальше по телу. Я бы сказала, что это лучший исход в Вашей ситуации. Пф… — Вот… — женщина продолжает рапорт, — Выпишут Вас, скорее всего, через пару дней, если анализы будут удачными. В принципе, это все. Вам очень повезло. — Да уж, — коротко выдыхает Бутхилл и откидывается на подушку, готовый вернуться к родному процессу гниения заживо, но женщина не спешит завершать беседу. — Теперь… Назовите, пожалуйста, свое полное имя, фамилию и дату рождения. А… Точно. Его же у них в базах нет. Интересно, считается он без вести пропавшим или мертвым? Вот об этом было бы и правда любопытно узнать. Но разве ж тут спросишь… Бутхилл легонько мотает головой. — Извините, но нет. — Почему? — доктор удивленно хлопает ресницами. Потому что… А знаете что? Ему лень отвечать. Придумывать отговорки, какие-то оправдания, вертеться, как уж на сковороде. Ему банально впадлу. Бутхилл прикрывает глаза, пока женщина продолжает пытаться что-то у него выпытать, но он уже давно не слышит. Он просто растворяется в своем родном прогорклом, мучительном небытье.

…

Уже на следующий день он не чувствует ровно никаких последствий. Голова прочистилась, голос более-менее вернулся в норму. Это прямо аномалия какая-то! В какой-то мере он ненавидит свое тело за это. Сколько можно?! Раз за разом переживать околосмертный опыт, испытывать агонию, но выкарабкиваться. Это должна быть какая-то изощренная шутка судьбы, не иначе! И почему всегда выживает он, а не кто-то еще?! Бутхилл бы с удовольствием пережил смерть тысячу раз, если бы мог обменять свою жизнь на жизнь тех, кто был ему дорог. Но вопреки этим желаниям, под смех беспощадной вселенной, в итоге он остается один. Анализы пришли хорошие. А значит, его скоро выпишут. И что будет дальше? Разумеется, он вернется в «Легион». Туда, где место выпотрошенным мясным мешкам с ампутированной свободой. Скорее всего, его накажут за то, что украл машину Каракала и сбежал с задания. Он может только надеяться, что достанется лично ему, а не семье. Семье, частью которой он уже и не имеет права называться. Всю ночь он пролежал, консервируясь в этих мыслях. А затем все утро. А затем полдня. Не говорил с персоналом, не ел и не пил. До тех пор, пока его не растормошил незнакомый мужской голос. — Сэр? Вы спите? Блять, хотелось бы. Бутхилл приоткрывает глаза, ожидая, что к нему зашел медбрат для очередных анализов, но… Сердце пропускает удар. Перед ним стоит полицейский. — Не спите, отлично, — мужчина бесцеремонно заходит в комнату, прикрывает за собой дверь, — Меня зовут Офицер Хаскель, я из первого участка Золотого Мига. Бутхилл молчит, буравит его стеклянным взглядом. Офицер расширяет глаза в удивлении. Только оно явно наигранное, больше несущее смысл «чего и следовало ожидать». — Не представитесь? — пауза, — Хорошо. Тогда перейдем к сути: я здесь, потому что мне поступило сообщение об очень необычном безымянном пациенте. Думаю, Вы сами понимаете, что я имею в виду. Как же! Спроси про ошейник, спроси про шрамы! Или, может быть, я спрошу вас, гниды легавые, где вы были три года назад, когда были мне так нужны? М?! — Догадываетесь, какие у меня теории на Ваш счет? — Нет, — сухо отвечает Бутхилл. — Вот как… Допустим, — мужчина делает пометки на форме, которую Бутхилл сам когда-то заполнял каждый допрос, — Поговорим о пожаре. Нам еще предстоит разобраться в том, кто в нем виноват… Ахаха! Как же, разберетесь вы! Бесполезные черви! Вы и в своем участке-то не можете крысу поймать, куда вам разбираться в терках группировок! Первые же побежите оттуда с поджатыми хвостами! Я сам больше инфы нарою завтра же, чем вы за месяцы! — …меня больше интересует не это. Куда любопытнее мне было бы услышать о Лесли Хильдрут. Все мысли разом испаряются из головы. Против воли, Бутхилл вздрагивает. Что он сказал?.. — Ага. То есть, вы знакомы, понятно, — еще пара звонких пометок, обоснованных его языком тела, — Могу я спросить, в каких Вы были отношениях с ней? Знаете ли что-то о пропаже ее отца? — Я ничего не знаю. — Ага… Ага, хорошо, записал. Тогда к завтрашнему дню с Вами придет поговорить Ваш адвокат, а до тех пор- — Я ничего не сделал! Как вы смеете! Мужчина улыбается снисходительно, недоверчиво. Он наклоняет голову набок. — Вы знаете, что делают в тюрьме с такими, как Вы? Если пойдете на сделку со следствием, мы сможем обеспечить защиту. Если же нет- — Пошел нахуй! Я любил ее, слышишь, урод?! Она была моей дочерью! Так и запиши в своей ебаной форме, пока не кончатся чернила! Офицер покидает комнату с усмешкой на тонких губах. Бутхилл же как будто бы только что прошелся голыми стопами по раскаленным углям, битому стеклу и гвоздям одновременно. Есть только одно «но»: он не преисполнившийся в своем познании йог. Он — человек, которого только что обвинили в педофилии. И у него нет ни единого способа это опровергнуть. Вот так и получается. Любые его благие намерения выстилают красную ковровую дорожку прямиком в ад. Все его решения исконно плохие. И ему никогда не сбежать от своей изорванной в клочья судьбы.

…

Побег запланировал на сегодняшнюю ночь. С этим не должно возникнуть проблем. Бутхилл прошелся немного по больнице, нашел пожарную лестницу. Вскрыть-то он ее одной рукой не вскроет, но вполне себе может жахнуть по башке дежурного. Надо только подождать, пока закончатся ночные обходы. Первые капли дождя приземляются на стекло. Несмотря на позднее время, за окном светло, почти как в полярный день. Золотой Миг, мать его… Как Бутхилл его ненавидит. Раньше восхищался, сбегал сюда гулять с уроков. А теперь хочет дотла спалить каждый билборд и здание с их вульгарными софитами. Всех и все. Не потому что заслужили, а потому что больше не умеет иначе. Последняя медсестра ушла спать около получаса назад. Пора. Он уже готовится встать со своей постели, когда дверь тихонько отворяется. У фигуры, просачивающейся в комнату, несоразмерно тихие шаги для ее габаритов. — Каракал… — выдыхает Бутхилл шепотом. — Не спишь? — мужчина вздыхает. Кажется, тоскливо, — Жаль. Бутхилл не может толком ответить себе, что чувствует насчет гостя. Наверное, они разберутся тогда, когда выберутся, а пока… Каракал подходит вплотную, задерживает взгляд на его плечах. — Вот оно как… досадно. — В-все нормально, — Бутхилл мотает головой, садится, свешивая ноги с койки, — Мы разберемся с этим, когда вернемся в комплекс. — А… Да, кстати об этом… Только сейчас Бутхилл замечает что-то продолговатое в руках мужчины. Что-то, мерцающее в свете вездесущих софитов хищным блеском. — …ты, к сожалению, уже никуда не вернешься. Что-то… предназначенное для него. — Погоди, что?! — Что слышал, — Каракал вздыхает, играет пистолетом в своей ладони, пока подходит ближе. Он бесцеремонно треплет шевелюру коллеги здоровенной ладонью, — Алмаз решил, что с тебя хватит. И я того же мнения, в принципе. — В смысле?! Нет! — Бутхилл хочет вскочить, но собеседник давит на его грудь, вынуждая оставаться на месте. — Мы не можем себе больше позволять такой риск, Бутхилл, — он вздыхает, проводит рукой по точеным ключицам, скулам, чешет за ушком, будто перед тем, как усыпить питомца, — Твои проделки уже не первый раз ставят нас под угрозу. Ты спалил Миговским мою машину, тебя записали в базы, твой ошейник изучили… Тебя слишком опасно оставлять в живых. — Удивлен, что отправили тебя, — подмечает Бутхилл, пока чужой большой палец гуляет по его губам, нажимая в уголках. Собственные же глаза мечутся туда-сюда в поисках выхода из этой ситуации. — Я в какой-то мере тоже, — Каракал усмехается, — Но, знаешь, как говорят: я тебя породил, я тебя и убью, да? Вот, видимо, мы и прошли круг созидания. Я тебя выходил, я тебя выучил, я о тебе заботился… А теперь избавляюсь от своего самого любимого творения. Да и Алмаз переживал, что никто другой с тобой не справится, — он вздыхает, подталкивает чужое лицо к себе для блядского поцелуя. Вот как? Х-хах… Кажется, Бутхилл определился с тем, как себя чувствует. И все, что он чувствует — это непередаваемую ненависть. Такую, какую не чувствовал ни к кому и никогда. Этот человек… Все, что произошло — произошло из-за него. И теперь он просто хочет выкинуть его за ненужностью, как надоевшую игрушку. Он силой вырывает лицо из его пальцев, пока собственные стискиваются на капельнице чуть сбоку. — «Заботился»… «Заботился»! — сокрушенно восклицает он, уже совершенно не переживая за то, что кто-то может услышать, — Посмотри на меня, ублюдок! По-твоему, так выглядит человек, о котором заботятся?! Ты… Да я даже перечислять не буду все то, что ты со мной сделал! То, чем я стал — это твоя вина! С самого начала и до конца! Я не удивлюсь, если узнаю, что и вторую ты подстегнул меня в туалет таскать! — он говорит это не потому, что надеется на помилование. Ему просто нужно вылить все это из себя. Потому что это последний раз, когда они говорят. И не важно, кто в результате останется в живых. Каракал на удивление хорошо переносит эту истерику. Легонько улыбается, будто совершенно не верит в то, что Бутхилл может дать отпор. — Я просто дал им разрешение. Мне нужно было, чтобы ты слушался. А для этого нужно было показать, как плохо бывает в противном случае. Ничего этого не было бы, если бы ты просто делал то, что тебе говорят. — Ничего этого не было бы, если бы ты просто застрелил меня в первый же день! — он двигается немного левее, заставляя мужчину последовать за собой. — Неблагодарный жалкий пес, — Каракал почти смеется, — Ты предпочел бы сдохнуть? — Да разве ж я сейчас живой?! Я потерял своих друзей, свою семью, все, во что я верил! Свою руку, в конце концов! Если б я знал, что так будет, я бы сам под пулю прыгнул! Каракал кивает как будто бы даже понимающе. А затем вскидывает оружие. — Вот сейчас и проверим. Поговорили и хватит. Да. Поговорили и хватит. И если Бутхилл умрет здесь, то умрет только вместе с этим выродком. Потому что если кто-то и заслужил смерти, то это он. Как хорошо, что он не может перестать распускать руки и встал в идеальную позицию для удара. Капельница звенит, ударившись об чужое лицо, катетер выдирает за собой мелкие пласты кожи. Это дает всего мгновение заминки, но его уже достаточно, чтобы Бутхилл лягнул мужчину перед собой в пах и вскочил на ноги. Они проходили это уже миллион раз: у него было и есть преимущество в скорости. Поэтому, до тех пор, пока он создаст себе достаточный отрыв, Каракал не сможет ничего ему сделать. Босые пятки звонко шлепают по линолеуму, больничная накидка забирается между ляжек и подмышки, трепещет на ветру. Тяжелые шаги врезаются в слух приблизительно тогда, когда он пролетел уже половину коридора. Глаза бешено мечутся из стороны в сторону, выискивая способ спастись, цепляются за плывущие по стенам буквы на плашках, предметы, расставленные по коридору. Где может быть оружие?! Хотя бы что-то же должно помочь, господи! Не так, пожалуйста, как угодно, только не так! Не от рук этого урода! В конце оказывается развилка из лестницы и двери, ведущей в процедурный кабинет. Бутхилл может, конечно, просто продолжать бегать, только вот… Ошейник. Если его не снять, все будет бесполезно. Нет, он… Он обязан дать бой. И в процедурном кабинете может найтись хотя бы жалкий скальпель, которым он сможет обороняться. Рука беспорядочно шарится по ящикам, бьются небрежно скинутые с полочек склянки. Где же они хранят острые предметы?! А шаги за дверью все ближе — гнетущие, неумолимые. Бутхилл почти готов взвыть от раздирающей грудину паники. Один из шкафов будто приглашающе качает головой, пока его обыскивают. Кажется, это единственный выход. Ставка на самый дебильный, старый, как мир, способ самозащиты. Он задерживает дыхание, пока распластывается по стенке. Почти не слышит скрипа двери за шумом крови в ушах. Мир вокруг сливается в один большой, уродливый блок единого цвета — паника и ярость, решимость и страх. Все те эмоции, что он забивал вглубь и о которых старался забыть, все они находят выход из тела в этот самый момент: тогда, когда в поле зрения появляется широкое плечо. Сейчас. Или, мать его, никогда. Дружелюбный шкаф на неустойчивой ножке беспрекословно слушается, когда его тянут за голову верхних полок. Стекло дождем летит во все стороны, оказывается под ногами, забегает прятаться под ящики и столики. Вместе с ним пытается уползти в дальний угол и пистолет, выбитый из руки распластавшегося под весом шкафа человека. Он пыхтит, делает усилие, чтобы перевернуться на спину, уже напрягается, чтобы спихнуть предмет с себя, когда получает зубодробительный пинок по щеке. Бутхилл плохо соображает, что делает. Окровавленное лицо перед ним меняется: становится похоже сначала на бабу Элю, потом на Картежника, потом на Рико… Все те, кого он когда-либо провожал на тот свет, сейчас заперты в этих кофейных глазах, которые смотрят прямо в дуло нацеленного на них пистолета. Бутхилл перехватывает рукоятку покрепче. Наверное, в эти моменты принято говорить что-то. Может быть, попрощаться, может быть, договориться о встрече в аду… Но он просто улыбается. Искренне довольно и зубасто, девственно и садистически, непорочно и кровожадно. Так, как умеет улыбаться только человек с его историей. И Каракал мягко улыбается ему в ответ. Выстрел в этот раз тихий. Глушитель, пульс в ушах, топот в коридоре — все это играет свою значимую роль. Кофейные глаза остаются все такими же пустыми, какими были и при жизни. И Бутхиллу было уже совершенно не жаль прощаться со всеми теми людьми, что промелькнули на его лице напоследок. У него есть всего пара мгновений. Пара мгновений на то, чтобы вернуть себе то, что отняли у него три года назад. Игнорируя впивающиеся в колени осколки, он опускается, наклоняется, чтобы поднести руку мужчины к своей шее. Пик! И вот этот звук… Бутхилл слышит отчетливее взволнованных криков всего в паре метров от двери. Когда охрана врывается в процедурный кабинет, ее приветствует уже пустая комната и открытое нараспашку окно, шторы на котором победным знаменем колышет штормовой ветер.

…

Он не помнит, как именно спустился по окнам больницы на землю. Вполне возможно, что подвернул лодыжку в процессе, потому что она стреляет дальше в тело болью и щелкает при каждом шаге. Бежал так долго, что софиты скрылись из поля зрения, а цвет неба перешел из пересвеченно-серого в угольно-черный. Так долго, что многоэтажки и вымощенные камнем улочки сменились битым асфальтом и проводами между крышами. Так долго, что впервые в жизни выдохся. И только тогда остановился. Вместе с дыханием губы хлещут потоки дождя, орошающие разгоряченный язык. Остатки волос облепили обожженный скальп уродливой шапкой. Колени все еще кровоточат, когда он опускается на землю — прямо в здоровенную лужу, куда шлепается и пистолет. Единственная рука судорожно ощупывает шею — впервые за три года мягкую, нежную, податливую и свободную. Он щупает свой кадык, пересчитывает позвонки пальцами и не может остановить рвущиеся из груди рыдания. Он… живой. Вопреки шансам, наперекор ставкам. Живой там, где не выжил никто другой. Он все еще… Только вот надолго ли? Алмаз определенно будет на него охотиться, как только узнает о случившемся. Точно так же, как охотятся власти. Точно так же, как охотится за ним зубастая злодейка-судьба. Он не вернется в мир живых, но и в мире мертвых ему скалят зубы. В первом он грязный преступник, во втором — омерзительный предатель. Получается, теперь он по-настоящему один. Человек, скованный по рукам и ногам планидой, которому предречено продолжать жить. Человек с атрофированной свободой. Человек, который уже давно и не человек вовсе.

___________________

Последнюю часть истории Какавача слушал молча — не смел перебивать, задавать вопросы. Слишком уж чувственно Бутхилл говорил о своей дочери. Вместо этого Какавача просто бережно накручивал прядки его чудесных волос на свои пальцы, целовал руки, гладил по голове. Потому что он и представить себе не может, насколько тяжело было все это нести на себе одному человеку. И вот, история кончилась. Бутхилл сидит сгорбившись и прячет личико за челкой. Его губы мелко дрожат, щеки абсолютно сухие. — Вот… Так как-то, — бубнит он невнятно. — А… Дальше что? — осторожно спрашивает Какавача, — Ну… Твоя семья. Они целы? — Да. Да, я… — он вдыхает поглубже, — Первым делом, когда сбежал, я дал наводку местной полиции. Чтобы они поверили в опасность, пришлось дойти до родного дома, наоставлять им записок с угрозами, пару кур прирезать… В общем, сделать так, чтобы они сами напугались и попросили о защите. Могилу свою заодно увидел. Непросто было. — Я представляю… — Какавача осторожно гладит его щеку, к которой мужчина льнет так рьяно, будто это первая ласка в его жизни. — А потом мы с Алмазом пришли к договоренности, и необходимость переживать за них отпала. — К какой договоренности? Партнер поднимает на него измученные недостатком сна и душеизлеянием глаза, в которых отчетливо виднеется намек на то, что это отдельная история для отдельной бессонной ночи. Какавача ободряюще кивает ему. — Понял. Не будем об этом сейчас. Ам… — он немного мешкает, собирая мысли в кучу, — Меня, знаешь, все еще мучает один вопрос. — Так? — Ты сказал, что в основном вы были теми, кто кошмарил должников для Алмаза, верно? А к моей семье он всегда приезжал лично. Вернее, может быть, не всегда, но явно чаще, чем к остальным. И я вот понять не могу, в чем логика? — Я, знаешь, тоже об этом думал, когда ты про свой опыт с ним рассказывал, — Бутхилл чуть запрокидывает голову, размышляя, — Но так и не смог как следует себе это объяснить. Мое единственное предположение заключается в том, что у него с вашей семьей были какие-то очень личные счеты. — Это какие например? — Не-е-бу… — по слогам произносит Бутхилл. Он выглядит таким бесконечно усталым сейчас… Какавача бы все отдал, чтобы просто помочь ему выспаться. — И вот пока мы на теме семьи… — он виновато растягивает губы, громко выдыхая, — …то ожерелье, которое мы искали на аукционе… Это то самое. — То самое? Твоей мамы? — Да. Я уверен. — Дай-ка мне взглянуть. Какавача наспех выискивает среди хлама сумочку, бережно передает украшение из нее любовнику. Сейчас, когда на него смотрит, он лишь в очередной раз убеждается: он не ошибся. Это и правда то самое ожерелье. Точь в точь. И у этого ебаного бесконечного торта загадок добавился еще один слой. — Слушай, а ведь я ж тогда его и видел. У Яшмы в ломбарде как раз, — он вертит украшение в руках, подставляет камушки лучикам света, разглядывая. — Как удачно, что у нас есть повод с ней поговорить. — Бля-я-я… — протяжно рычит Бутхилл, откидываясь на подушку, — Я так не хочу об этом думать сейчас… Какавача хихикает. Он принимает из чужих рук украшение, припрятывает его в тумбочке, предварительно соорудив пусть и не слишком роскошную, но мягкую подушечку из собственных футболок, а затем возвращается на кровать. Бутхилл все еще валяется навзничь, буравит потолок полуживыми глазами. Какавача осторожно проводит рукой от его виска до уха, убирая прядки. — Ты устал, да? — Ужасно. — Хорошо. Сейчас отдыхать будем. Больше никаких вопросов, обещаю, только… — он легонько тянет мужчину на себя, — …сядь на минуточку. Тот повинуется. Раскидывает ноги в позу лотоса, крючит спину, заглядывает в лицо. — Ну чего? — Ты молодец. — Что? — угольные глаза удивленно моргают. — Ты такой молодец… — с этими словами Какавача льнет к нему, надавив на затылок, хоронит острое лицо в своем плече, и не может перестать гладить, — Ты так старался. — Я… Нет, я!.. — он пытается сопротивляться, но вскоре обмякает. Впивается в чужую футболку левой рукой, сминая позвоночник, греет дыханием возле ключицы и тихонечко всхлипывает. — Вот так. Ты сделал все, что мог… — нежно шепчет Какавача ему в ухо. — Я так!.. Я такой!.. Агх! Он просто позволяет партнеру еще немного побрыкаться, пока тот не сдается окончательно. Какавача трется щекой об его висок, тихо шепчет похвалы, имеющие смысл только для них двоих. Стискивает пальцами его волосы и просто помогает разделить всю ту боль и отчаяние, что жили в груди. Минута, две… Десять. Может быть, пятнадцать. А важно ли? Просто тихая поддержка. Просто безмолвное понимание. Просто безоговорочное принятие для двух сломанных деталей в бракованной системе. — Спасибо… Спасибо, что ты есть в моей жизни, — доносится до его ушей повторяющийся сиплый шепот.