Постоянный клиент

Какавачу будит громкий, густой храп. Пока он сидит, разминая затекшую шею и привыкая к полутьме, ему искренне кажется, что этот звук ему снится. Однако он двигает плечами, затем присматривается к бледному свечению из окна… а храп никуда не уходит. Какавача опускает глаза — медленно, словно то, что ждет его внизу, можно спугнуть одним взглядом, и тихонечко ахает. Бутхилл лежит на нем свернувшись клубочком. Пряди его челки колышутся у губ, точно шелковые занавески, какие-то липнут к вискам беспорядочными завитками… Какавача замирает, разглядывая его неровно вздымающиеся плечи и пальцы, подрагивающие поверх колена. Ему трудно поверить, что он застал Бутхилла спящим. Он осторожно поправляет прядку, попавшую в рот любовника, и тот начинает ворочиться. Какавача отдергивает руку. Ему не хотелось бы нарушить этот уникальный момент. Однако встать с кровати ему все же приходится — ему ужасно хочется в туалет. Да и его мышцы, кажется, вот-вот атрофируются в такой позе. Он выбирается из-под Бутхилла аккуратно и извиваясь бесформенной полужидкой змейкой. Тихонечко прикрывает за собой дверь, при этом подставив палец в щель. И только после этого снова вдыхает полной грудью. Гостинная выглядит так, будто в ней гуляли студенты под Новый Год. В воздухе до сих пор витает спиртовой душок. В холодильнике… мышь уже даже не повесилась, а шибари сама из себя связала. Непорядок. Надо будет сбегать до магазина, как откроется, а пока у Какавачи есть время прибраться. Он вытирает капли побуревшей крови с лестничной клетки, скидывает пустые колбы и шматки марли в мусор, закручивает бинты рулонами, чтобы аккуратно разложить остатки в аптечке. Затем он открывает окно на проветривание и обнаруживает, что снаружи уже вовсю щебечут птицы. До этого их совершенно не было слышно из-за храпа. Н-да… Бутхилл об этом предупреждал, конечно, но Какавача не думал, что все настолько серьезно. Что ж, по крайней мере он может не беспокоиться, что разбудит партнера уборкой. Вынести мусор, выискать среди душных пятиэтажек ближайший магазин, подготовить ингредиенты для завтрака — сделано, сделано и еще раз сделано. Какавача чувствует себя образцовым бойфрендом, пока оглядывает кухню — кухню, которую видит в первый раз, но с которой уже чувствует родство. Она голая, босая, — как раз в стиле Бутхилла. Однако глаз, который знает, за что цепляться, замечает на столе разбросанные бумажки для самокруток и пару порванных резинок для волос. Оттопырившаяся подушка на диване подсказывает, что под ней спрятано какое-то оружие. А в ванной стоят ровным рядом, как солдаты на посту, бутылочки с разнообразными кондиционерами и шампунями. Какавача прикуривает и достает телефон. У одной из трещин на экране темная сердцевинка, словно кого-то этой стеклянной паутиной недавно прикончили. Ну как, кого-то… Его самого. Он жует фильтр, пока дергает за вкладку диалога с сестрой, обновляя снова и снова. Пожалуй, глупо было бы ждать от нее первого шага. Поэтому Какавача решает сделать его сам. Набрав полные легкие дыма, он печатает: «пожалуйста давай поговорим» Я хочу все исправить — палец зависает над кнопкой отправки. Красный восклицательный знак — гонец, принесший дурнейшие из вестей, — висит напротив предыдущего сообщения. Да не может такого!.. Другой мессенджер. Сообщения. «Инста» — все выдают такой же бескомпромиссный результат. Какавача впивается в потухший окурок зубами и жмурится, подавляя еще не проступившие слезы. Он чувствовал себя идиотом еще тогда, когда понадеялся увидеть от нее первое сообщение. Но самым тупым заблуждением была мысль о том, что с ним в принципе захотят говорить. Он стискивает телефон в ладони. Ужасно хочется заскулить во весь голос и уебать его об пол. А еще больше хочется застрелить этого блядского гонца. Пока ходит по комнате, Какавача беспрестанно крутит в пальцах уже новую сигарету. «Любую ошибку можно исправить» — говорили на группе. Угу, да. А в «любую» ошибку входят убийства, предательства, слежка?! Блять, он ведь посмотрит этот флаер ебаный. Вот ведь посмотрит. И если не найдет там ничего по делу, сожжет его к чертовой бабушке с этой сраной группой и их дырявым потолком!.. Так, нет. Вдох, выдох. Он не может позволить себе срыв. Не сейчас, не здесь. Ему просто нужно встретиться с Мистером Янгом. Он дотерпит до середины дня, выговорится, и все будет в порядке. Трясущимися руками он набирает письмо и откидывается на спинку стула. В пальцах тлеет уже третья сигарета за утро, когда Какавача наконец открывает несчастный буклет. В груди все еще скребется дикий метис из злости и обиды, но как минимум ему удалось подобрать достаточно короткий повод, чтобы не рвался наружу. Он обещал Мистеру Янгу посмотреть эту брошюру. Он посмотрит. Как только его взгляд падает на первые семь шагов, он невольно кривит лицом. Разумеется, все про бога. Бог то, бог сё… Это все замечательно, конечно, но будь от бога хоть какой-то прок, он бы из машины выпрыгнул да разблокировал бы его в мессенджерах у Миры. Мистер Янг сказал попробовать заменить его на что-то, что близко самому Какаваче, да только… «Приняли решение препоручить нашу волю и нашу жизнь Госпоже Удаче, как мы ее понимали» тоже звучит так себе. У них с Госпожой отношения… симбиотические своего рода. Какавача управляет ей настолько же, насколько она управляет им. И отдать контроль над своей жизнью ей полностью он не горит желанием после всего случившегося. Лучше оставить ее на самый крайний случай, когда четко будет уверен, что поймал ее за хвост. И он снова в тупике. В бога он не верит, об Госпожу обжегся. Что это еще может быть за «высшая сила» такая, о которой они талдычат в своей книжке? И куда важнее, Какавача сам в этой парадигме кто — человек дрожащий или тварь право имеющая?! Он совсем запутался. Он совсем запутался, и у него пересохло в горле от сигарет. Храп из соседней комнаты напоминает о том, что рядом есть человек, которому он хотел бы выговориться, но не может. К счастью, Мистер Янг появляется как раз вовремя, чтобы спасти ситуацию.

«Доброе утро! Конечно, приходите. У меня есть окно в 13:15, буду ждать Вас.»

Ну слава богу… или тому, что программа называет «высшей силой» — не суть важно. Еще чуть-чуть, и Какавача бы действительно взорвался. У него даже появляются силы на то, чтобы встать и налить себе воды. Пока он ставит чашку на стол, он неаккуратно пихает его бедром, и стол с его кривоватой ножкой громко ухает с ковра об пол. Храп стихает. Какавача замирает, таращась на дверь так, словно за ней скрывается Цербер. К счастью, уже через секунду храп возобновляется, и он выдыхает. Разве что вместе с облегчением приходит воспоминание: он же хотел купить Бутхиллу подушку, черт… Открытый буклет нагло демонстрирует следующие два пункта: составить список людей, которым причинил вред, и возместить им ущерб. Какавача сам не замечает, как в пальцах оказывается еще одна сигарета. Он как минимум посмотрит на эти подушки на маркетплейсах — мало ли, цены не настолько кусачие, как он себе представляет. А цены… Мать честная, бля, не трогайте лицо! За лодыжку можете укусить. Кошмар ебаный — за паралон и сатин, да восемьдесят шматков?! Кх-хм, в смысле… Ха-ха, спасибо, что поставляете качественный товар, уважаемые многомиллионные корпорации! Он закрывает приложение и запрокидывает голову. Ладно, восемьдесят… Если сильно постарается, это четыре смены. Но впереди выходные, в которые он не будет находить себе места из-за того, что Бутхилл спит на херовой подушке с больной рукой. Нет, так не пойдет. В брошюре написано: составить список тех, кому причинил вред, и возместить им ущерб. Можно начать как минимум с этого, пока никакие более грандиозные мысли в голову не пришли. Может, он сможет найти какие-то скидки или еще что-то… Он снова нажимает на иконку приложения, и… Хм?.. У них тут какие-то бонусы есть за ежедневный вход. А тратятся эти билетики?.. Блять. Сердце екает в груди. У них тут встроена лотерея. Затаив дыхание, Какавача стирает клетку за клеткой на полученном билете. Правая верхняя, потом три вниз и одну направо… Нет, две направо. Она удачливее. Трудно объяснить, как именно, но он привык доверять своей интуиции в таких вопросах. Еще одну… — Чего делаешь? Оклик заставляет его подскочить на месте, едва не выпустив телефон из рук. Бутхилл стоит в дверях спальни, потирая глаза левой рукой. На его щеке виднеется розоватая вмятина от складок на простыни. — Ой!.. Доброе утро, кукушонок, — Какавача улыбается ему немного по-дурацки, будто его застукали за просмотром порнушки на рабочем компе. — Как твоя рука? — Жить можно, — хмыкает любовник, прежде чем немного виляющей походкой направиться в сторону ванной. — Как ты там говорил? «Жить и с цианидом в желудке, но от силы час»? — Какавача преграждает ему путь и осторожно касается повязки: — Дай посмот- — Тридцать минут, — резковато поправляет Бутхилл. Он отшатывается от касания и скрывается за дверью так резво, будто совершенно здоров. Какавача остается стоять в замешательстве, пока шум воды за дверью режет слух. Не такого «нежного пробуждения» он ожидал, конечно… Он мнет свою шею, пока стоит у плиты и жарит яичницу. Почему-то сейчас ему физически тяжело заставить себя не хмурить брови и не дуть губы, словно кто-то слепил его мимику из глины и позволил застыть. С одной стороны, Бутхилла можно понять, а с другой… Блин, он ему и квартиру убрал, и завтрак сварганил, и подушку начал искать!.. А этот не то что «спасибо», даже «доброе утро» не сказал! Какавача лезет в телефон. Поскорее бы уже двенадцать, чтобы он мог свалить и обсудить это все с Мистером Янгом!.. Он просто с ума сходит. Нет, это правда невозможно! Он тут, значит, по швам трещит, чтобы лишний раз не нагружать, а Бутхилл на него сваливает весь моральный груз и ждет, что он продолжит впитывать! Это просто!.. Он на мгновение замирает, таращась на уведомление. А в этой лотерее, оказывается… очень просто выиграть. Да, победа небольшая, но теперь у него на три билета больше, чем один. А в списке призов есть скидки до девяноста процентов… — Ты прибрался, — чужая ладонь, морщинистая после душа, ложится на его собственную поверх шеи. — Спасибо. Бутхилл обнимает его со спины, уткнувшись в макушку губами. — А!.. Н-не за что, — Какавача на мгновение съеживается. Теплое дыхание в волосах и смягчившийся тон голос обжигают вместе с чувством вины. — Извини, что был не в настроении с утра. — Это из-за руки? — Нет, с ней все в порядке, — Бутхилл вздыхает и отстраняется. Он опирается бедрами на тумбочку, пока прикуривает. — Правда в порядке, — усмехается он, поймав на повязке обеспокоенный взгляд. Затем он задирает глаза в потолок. Дым с его губ стекает миниатюрным водопадиком, будто пытается излить все то, что хозяин не торопится озвучивать. — Мне просто… Мне просто такая хуйня снилась, — наконец признается он, уведя лицо. — Какая? — Каракал. Это слово чиркает по ушам, как звонкий скрип вилки об сковороду. Пауза, наполненная шкварчанием яиц, повисает над головами. Какавача суетливо тянет руку к чужой: — Солнышко… Ты в порядке? Если ты хочешь по- — Не надо, — Бутхилл улыбается с вымученной мягкостью. — Мне под морфином всегда какая-то ересь снится. Я просто хочу об этом забыть, — он целует любовника в висок и принимается доставать из шкафчика над головой тарелки. — Кстати об этом, не хочешь погулять сегодня где-нибудь в Миге? Я тут дурею нахуй. — М… — Какавача недолго медлит. Он уже договорился о встрече, но и Бутхилла оставить, когда ему нужна помощь, он не может. Стоп. Если ему нужна помощь, то что, если?.. — Да, знаешь, хочу, — он подпрыгивает на месте и принимается поспешно выкладывать завтрак на тарелки. — Давай тогда в темпе вальса кушать, нам в час уже надо быть на месте.

…

Бутхилл узнал о пункте их назначения уже по пути, в автобусе. Отреагировал он, понятное дело, не овациями, но Какаваче удалось убедить его, что визит к психиатру будет полезен им обоим. К тому же, Мистер Янг в личное не лезет, относится с уважением, проблем быть не должно! За исключением финансовых, но здоровье Бутхилла того стоит. Теперь они сидят на пуфиках у кабинета, и Бутхилл нервно постукивает пяткой по полу. Какавача легонько приобнимает его за локоть, стараясь как можно меньше влиять на положение руки: — Не волнуйся так, — шепчет он. — Это всего час. Потом пойдем гулять, ладно? — Обнадеживающе, — хмыкает Бутхилл, поправив маску на своем лице. Дверь в кабинет приотворяется, и из-за нее показывается пациент. Вдогонку ему звучит стройный бас: — Давайте, не забывайте! А то кому я рецепты выписываю? — а затем украшенная дружелюбной улыбкой голова Мистера Янга показывается в проеме. — Какавача! Добрый день. Проходите. — Мистер Янг! Здравствуйте, — тот хочет вскочить со своего места, но вовремя осекается. Он заставляет себя подавить излишне широкую улыбку и встает, мягко поведя рукой в сторону спутника. — Я надеюсь, Вы не против, что я сегодня не один? — Не одни? — Да. Со мной мой партнер. Я подумал, что… нам будет обоим полезна терапия. — Оу, — икает Мистер Янг, разглядывая Бутхилла округлившимися глазами. Его улыбка застывает на лице, точно запечатленная на фотографии. Наконец, он прочищает горло. — Ну… Вообще, у меня нет необходимой квалификации для проведения парной терапии… Бутхилл за спиной Какавачи переминается с ноги на ногу и прячет руки в карман худи. Какавача присжимает его локоть. — Я понимаю. Простите, что не предупредил заранее, это было весьма спонтанное решение… Просто я не думаю, что смог бы довериться кому-то, кроме Вас. Наконец, Мистер Янг промаргивается. Он пару раз тихонько шлепает себя по бедрам, размышляя, а затем вздыхает со своей фирменной добродушностью: — Ну разве я могу отказать в помощи человеку, который о ней просит? Давайте попробуем. Заходите. И возьмите с собой пуфик отсюда, пожалуйста. У меня в кабинете всего два кресла. Он ныряет внутрь, а Какавача перехватывает из рук партнера пуфик, за которым тот тянется сам. — Не напрягай ручку, — полушепчет он, на что получает невнятное бурчание. Затем они заходят внутрь. Мистер Янг в это время перелистывает в ускоренном темпе какие-то из своих записей. Затем он поправляет очки и приглаживает волосы. — Что ж, садитесь. Чай, горячий шоколад? Бутхилл на это коротко взмахивает подбородком в знак отказа, и Какавача следует его примеру, чуть ухмыльнувшись. Он ведь тоже во время первой сессии боялся лишний раз двинуться и согласиться на угощение. Ничего страшного. Если у Мистера Янга получилось расшевелить его, то и Бутхилла получится. Особенно если они будут работать сообща. Доктор причмокивает губами: — Тогда давайте начнем. Кх-хм… Познакомимся, полагаю. Меня зовут Вельт Янг, можете обращаться ко мне на «Вы» или на «ты», как Вам удобно. Как могу обращаться к Вам? — Трой, — бубнит Бутхилл. — Хорошо. Давайте тогда сразу поговорим об очевидном: что привело Вас в мой кабинет сегодня? Что сподвигло Вас обратиться за помощью? — Он попросил. — Простите, не расслышал Вас. — Он сказал, что мне это полезно, — он наклоняет голову в сторону Какавачи. — Могу я попросить Вас снять маску, пожалуйста? Мне правда не очень слышно. — Он сказал, что хочет, чтобы я пришел, — отчеканивает Бутхилл, повысив голос. Глаза Мистера Янга вновь удивленно расширяются, и Какавача спешит разрядить обстановку тем, что кладет на колено любовника ладонь. Он виновато улыбается: — Ему просто было нелегко последнее время. В ментальном плане. И я подумал, что, если Вы помогли мне, то, может быть, сможете и ему. — Понимаю, — доктор утыкает взгляд в свой планшет, собираясь с мыслями. — Можете, пожалуйста, уточнить, что имеется в виду под «нелегко»? — он поднимает взгляд на Бутхилла. Но на этот вопрос тот уже не отвечает. Он сидит съежившись на своем пуфике и выглядит чужеродно на фоне светлых землистых оттенков кабинета, будто дыра от пули в холсте. Какавача присжимает его колено. — Солнце, все в порядке. Ты можешь рассказать. — Я просто… не знаю, что рассказывать. — Ну… Тебе сегодня кошмар снил- — Про это не хочу. — А про бессонницу? — Тоже. — Хорошо… А, ну… Те ожоги, которые я видел, когда- — Ты издеваешься?! — вскипает Бутхилл, резко распрямляясь. — Может, еще с рупором об этом крикнешь?! — Да чего ты злишься-то? — Какавача вскидывает ладони к груди. — Я же просто пытаюсь помочь тебе найти тему, на которую ты сможешь говорить! — Да нет такой темы! Я не могу просто взять и выложить все свои проблемы невесть кому! — Давайте замедлимся на секундочку… — пытается успокоить Мистер Янг, однако его никто не слышит. — Но это ведь не невесть кто, это врач! — защищается Какавача пискляво. — Он помог мне, поможет и тебе! — С чего ты вообще взял, что мне надо помогать?! — Как минимум с того, что ты, вместо того, чтобы нормально общаться, встаешь в позу и орешь на меня! — он всплескивает руками. — Ты свою агрессию вообще не контролируешь! — Не контролирую?! Да ты хоть знаешь, сколько раз я!.. — Бутхилл подается в его сторону, но тут же резко замолкает. Рывком он поправляет свой капюшон, за которым прячет исполненный колкой обиды взгляд, а затем совсем поникает, согнувшись на своем пуфике так, что колени торчат выше ушей. И Какавача пугается их общих эмоций тоже, зажав рот руками. — П-поверьте, мы не всегда так, — испуганно начинает он, повернувшись к доктору. Тот лишь качает головой. — Давайте сейчас все сделаем небольшую паузу. Пожалуйста, вместе со мной, делаем вдох за четыре секунды, задерживаем дыхание на семь, потом выдыхаем в течение восьми секунд. Начнем. Так они и делают. Один, два, три, — Мистер Янг загибает пальцы. Один, два, три — у Какавачи не вышло вдохнуть полной грудью, словно внутри стоит какая-то дамба. Четыре, пять, шесть — он смотрит на то, как приподнимаются плечи Бутхилла и чувствует себя так, будто следующая часть разговора будет еще хуже их ссоры. Шесть, семь, восемь — он никогда еще не был так рад выдохнуть. Еще немного, и его дамбу бы прорвало. Доктор поправляет очки. — Вот так. Теперь… Трой, пожалуйста, скажите: Вы ведь не хотите быть здесь? Бутхилл мелко вздрагивает. Какавача кладет на его спину ладонь: — Солнце… — Какавача, пожалуйста, — настойчиво просит Мистер Янг, — дайте ему время ответить самому. И Какавача чувствует, как наливаются пристыженным румянцем его щеки. Почему… как только он пытается сделать все правильно, все идет наперекосяк?.. Он зажимает шею ладонью и вперяет взгляд в мячики-антистрессы под столом. — Нет, — наконец отвечает Бутхилл, вынырнув из своих коленей одним лбом. — Тогда почему Вы здесь? Не поймите меня неправильно, я не пытаюсь Вас обвинить. Я просто хочу разобраться. — Ну… я же сказал. Потому что Вача попросил. — Только поэтому? — М… — Бутхилл снова замолкает. Какавача слышит, как он крутит шарниры своих металлических пальцев в кармане. Наконец, он садится — неровно и ссутулившись, но во весь рост. — Потому что я не хочу его подводить. — Вот оно что… А как именно Вы можете его?.. В смысле, простите, я сначала должен задать другой вопрос: хотите ли Вы продолжить эту беседу? И опять пауза. И опять крутятся шарниры, с шуршанием выпавшей из лопнувшего ожерелья бусины. И снова ответ. — Нет. Прости, солнышко. — Н-но, — Какавача подавляет всхлип, — тебе же правда это нужно… — А кто это решил? Вы или он? Мистер Янг задает вопрос без наезда, без осуждения. Это абсолютно ровный, профессиональный тон, будто он спрашивает, какой цвет лучше: синий или красный? Жаль только, что в контексте этой беседы эти цвета относятся к проводам внутри бомбы. Какавача окончательно сдувается. В голове, как из хриплого грамофона, играют слова Тувы: «ты не можешь помочь тем, кто этого не хочет». Он горбится, зажимая локти между коленями, и становится похож на Бутхилла минуту назад. Разница между ними лишь одна: если первый и не пытался вписаться в обстановку, то второй прилагает все усилия, чтобы быть ее частью. И он в этом не преуспевает. — Прости, малыш, — повторяет Бутхилл уже совсем тихо. Он встает и наклоняется, чтобы поцеловать любовника в макушку. — Я поеду назад, вы продолжайте. Обсудим все, когда вернешься. Тот вскидывает лицо. Губы сами собой распахиваются в попытке сказать самое естественное, их родное и личное — не уходи. Оставайся. Но Мистер Янг напротив буравит его своим чутким и одновременно анализирующим взглядом. Какавача знает, что случится, если он попытается помешать. Поэтому он кивает и позволяет себе в этот раз не имитировать улыбку. Хлопает дверь. Мистер Янг снимает очки и трет свою переносицу. Какавачу начинает мелко трясти. — Чай? Горячий шоколад? — раздается родное, мягкое. — Ч-чай… — непослушными губами отвечает он. Доктор встает со своего места и уходит за его спину. Шуршит чайник, как помехи старого радиоприемника. Какавача выбирает первый попавшийся антистресс из корзинки и разминает его. Он бы очень хотел разминать вместо него ладонь Бутхилла. Идти с ним по парку, как зимой. Но, судя по всему, его поддержка все только портит. — Фуф… — Мистер Янг ставит на стол кружки и присаживается на свое кресло. — Для начала, я хотел бы извиниться. — Вы-то тут в чем виноваты… — усмешка горчит на губах вместе с несладким чаем. У них есть сахар. Но Какавача чувствует, что не заслужил его в этот раз. — Ну, — доктор тянет за ворот своей рубашки, — это было крайне недальновидно с моей стороны. Я не должен был принимать пару — да еще и ту, в которой состоит мой пациент, — не имея нужной квалификации. Я прошу прощения за это. Знаете, в качестве извинения, — он проверяет часы на внутренней стороне запястья, — я предлагаю сделать эту сессию бесплатной. — Нет-нет, что вы! Вы не должны терять деньги из-за моей ошибки! — Это не из-за Вашей ошибки, — спокойно объясняет он. — Как профессионал, я должен был предвидеть риски и отказать, как бы неловко ни было. Но я этого не сделал и вдовесок не смог как следует провести сессию. Я не могу брать деньги за услугу, которая не была оказана. Пожалуйста, не переживайте об этом. Давайте лучше проведем оставшиеся у нас пятнадцать минут с пользой. Он улыбается, и Какаваче искренне становится легче. Он кивает, допивая остатки чая, пока доктор перелистывает страницы. — Вот о чем я предлагаю поговорить, — он щелкает ручкой, — почему Вы захотели привести своего партнера сегодня? — Потому что я хочу ему помочь, — вздыхает Какавача. — А почему Вы решили, что ему нужна помощь? — Да знаете… Есть причины, — хмыкает он, перебирая в голове все произошедшее за последние дни. — Хорошо, позвольте я переформулирую вопрос. Почему Вы решили, что именно Вы должны ему помогать? — Потому что… — Какавача осекается. Он не примет помощь ни от кого еще — абсолютно честный ответ. Но после всего случившегося он четко видит: в нем сокрыта лишь часть правды. — Потому что… это по моей вине ему так плохо. Я обязан, нет, я хочу все исправить. Но у меня… не выходит. Я не понимаю, — сбивчиво шепчет он, приложив ладонь к щеке, которая пылает жаром от воспоминаний о сестре. — Во-от оно как… — многозначительно гудит Мистер Янг. — Я Вас понимаю. И из того, что я видел сегодня, рискну предположить, что Трой понимает тоже. Просто он еще не готов. Но я также не могу не заметить, что эта сессия не была абсолютно бессмысленна, — кривоватая улыбка мелькает на его губах. — Благодаря ей Вы узнали, что именно такая помощь ему не подходит. Помните, о чем мы говорили? Каждому нужен свой подход, в этом нет ничего страшного. Так что не будьте столь строги к себе. В следующий раз просто спросите напрямую: «как я могу помочь тебе?». И не ждите ответа моментально. Исцеление требует времени и пространства. — Я попробую… — мямлит Какавача. — Вы молодец. Не корите себя за случившееся. Все-таки Вы сами идете по пути исцеления. Вы смотрели брошюру? — Да… — Тогда, возможно, вы помните восьмой и девятый шаги. Они очень важные. А Вы не просто признали вину, но постарались исправить свои ошибки действиями. Это очень, очень смело, поверьте мне. — С-спасибо… — он разминает свою щеку, которая горит уже от непрошенного румянца. Наверное, последнее, что он ожидал в этой ситуации, — это похвала. — Не за что. Правда, — Мистер Янг ставит точку в своих записях. — Приходите на следующую сессию. Я буду очень рад быть свидетелем Вашего прогресса и дальше.

…

Бутхилл позволяет себе снять маску с лица только по возвращении в Сигонию. Ноги заплетаются от нехватки дыхания. Блядство, он это ненавидит. Он легко переживает похмелья, мигрени, вирусы… Да даже боль в руке его так не смущает, как ебаная слабость. Ни шагнуть, ни пернуть как следует, как дед дряхлый в свои тридцать. В лошадиных годах живет, видать. Он кое-как выискивает в кармане портсигар с зажигалкой, пока волочется куда-то вперед. Куда — он не смотрит. Он смотрит на свои кроссовки, бантик на которых с каждым шагом становится все расхлябаннее. Оп-оп… Ну вот, совсем развязался. Да пошел он нахуй, не будет Бутхилл ради него останавливаться. Если расквасит еблет об асфальт, значит, суждено. Он чувствует себя таким гандоном за то, что съебался, боже. Не опять, а снова. Вау, кто-то удивлен? Бутхилл опять сбежал от серьезного разговора, молодец, орден и овации стоя! Придурок, блять, ебаный. Вот ходи теперь один в своей позорной процессии. И все-таки остановиться ему приходится — возле магазина, купить воды. И даже пока он сидит на бетонном выступе у витрины, он не может заставить себя взглянуть вокруг. Миг напоминал о лучшей жизни. Об Андре, о Рубене, о том, кем он мог бы быть, если бы не сделал несколько очень тупых ошибок. Сигония же напоминает об Алмазе, об извечных обидках Яшмы и долге Сварогу. О том, как пахла качалка и туалеты в «Подземке». Но все лучше, чем «дома»… Когда он проснулся, он, признаться, еще минуту не мог нащупать границу между реальностью и сном. А когда он увидел Вачу на кухне, он на мгновение искренне запаниковал. Казалось, что вот-вот из-за его спины высунется волосатая рука, которая схватит его за подбородок и приставит нож к горлу, как гончие в ту ночь. А вдруг… Каракал и правда выжил? Вдруг сидит сейчас где-нибудь под полом и вынашивает план мести? Вдруг сон был не сном вовсе, но предупреждением? Последним напутствием от монеты дальше по жизни? Тьфу, хуйня какая. Надо выкинуть это из головы. Ну и бред. Бред-бред-бред, ебаный бред! Бутхилл видел, как растекалась лужа крови под его головой. И видел, как туман заволакивал глаза. По всей логике он не мог выжить. Однако сегодня ночью его крепкие лапы на шее ощущались реальнее собственного тела. Запах выжженной солнцем пыли и мусора разбавляется резким, химозным. Запахом замазки, которую они с пацанами нюхали на уроках в попытках словить кайф. Подняв лицо, Бутхилл обнаруживает себя у церкви — разумеется, где же еще. Он настолько предсказуемый сегодня, что ему стыдно за самого себя. — Хей, человек, — раздается мелодичный голос, — у тебя шнурок развязался. Бутхилл окончательно приходит в себя и тут же морщит нос. Тот самый парнишка с пушистыми белыми волосами стоит у стены с валиком в руке. Брезгливо сведя брови, Бутхилл обводит взглядом проделанную им работу. Н-да… В замке вырос, что ли, волонтеришка? Бутхиллу бы за такую покраску руки оторвали и ими же настучали по булкам. Краску на стену он кладет рывками, не отжимая как следует валик и елозя во все стороны. Он упирает металлическую руку в бок. — А у тебя с валика водопадом течет. И? Незнакомец — или, скорее, знакомец без имени — усмехается. — Я просто забочусь о том, чтобы ты не упал. — Заботься лучше о том, чтобы у тебя краска не отвалилась после первого дождя, — парирует Бутхилл, запульнув бычок ему под ноги щелбаном. Парнишка продолжает бесстыже буравить его взглядом, наполовину скрытым ресницами из-за прищура, пока он достает новую сигарету. Затем он вытягивает ладонь вперед, и Бутхилл едва ли не разражается смехом от его наглости. — Нет уж, если собираешься стрелять, то давай сразу в голову. Я сегодня, — он чиркает зажигалкой, — и при говне, и при ложке. Тебе нечего предложить мне взамен. — Могу предложить разговор, — волонтер пожимает плечами. — Про что, епт? Про шнурки? — Про стену. Ты, видимо, разбираешься. Так скажи мне, что я делаю не так. Бутхилл цокает языком. Он набирает полную грудь дыма и выдыхает показательно медленно, чувствуя себя в этой ситуации авторитетом, которого просят об услуге без надлежащего уважения. — Назови хоть одну причину, по которой мне должно быть не похуй на тебя и твою стену. — Не знаю. Будешь знать, что помог какому-то мелкому неумелому птенчику не сделать тупую ошибку. Бутхилл хмыкает. Его жизнь заставила собственные шишки набивать — с чего бы ему предлагать другим наколенники и шлемы? С другой стороны… ну что ему, сложно, что ли? Все равно без дела слоняется. А так хоть церковь, к которой он всегда невольно приходит, не будет похожа на притон. Он цокает языком. — Ну, для начала, отжимай валик, как я уже сказал. И не елозь по стене как попало. Либо строго снизу-вверх, либо сверху-вниз… — Так? — парнишка демонстрирует выученное. — Да дай я договорю хоть, ебаный свет! Нахуй ты спрашиваешь, если слушать не собираешься? — Извини, — он хихикает и прячет валик за спиной. Бутхилл вскидывает бровь, наблюдая за тем, как краска капает на пятку его кроссовка. — Я просто хотел уточнить, правильно ли понял. — Не мои проблемы. Ты меня попросил рассказать — я рассказываю. Стоять за руку тебя держать, как мамочка, не намерен, — он сплевывает. — Еще, поздравляю: все, что ты уже сделал, нужно соскабливать и красить заново. — Почему?.. — Потому что ты поверхность не подготовил, — Бутхилл подходит ближе и отламывает кусок старой краски, который демонстративно сует собеседнику в лицо. — Ты сейчас красишь не стену, а вот это. А оно, как видишь, отходит, если на него неудачно подышать. Выкупаешь? — Ага, — парнишка вздыхает, окидывая окрашенную область тоскливым взглядом. — И вообще, это ж кирпич, — продолжает Бутхилл уже чуть бодрее. Он тюкает пальцем по стене. — Тебе надо перед покраской его загрунтовать, а то через годик будешь стоять на этом же месте. — Понял. А это как делать? — Интернет тебе в помощь. — Ладно. Слушай, а у тебя есть стремянка? — С чего должна быть? — он усмехается. Он не может до конца определиться, умиляет его невязчивая позитивность собеседника или, наоборот, раздражает. — Ну вдруг. — Нет, — отвечает Бутхилл, пусть это не совсем правда. Его стремянка осталась в гараже в Массиве, и ради такого дела он точно туда не полезет. Кряхтя, он присаживается на лестницу. За время беседы солнце успело спечь ему макушку, а под черной тканью худака так вообще локальная баня. Все это довольно плохо сочетается с фоновой слабостью. — Эх, ладно. Сам куплю. Придешь, покажешь, как грунтовку делать? — И снова спрашиваю, нахуя мне это? — И снова не знаю, — простодушно отвечает волонтер. — Пар выпустишь. Доброе дело сделаешь. Бутхилл саркастично гудит, запрокидывая голову и сминая бутылку. Остатки воды, стекающие на язык, уже теплые и застоявшиеся, и от них ему становится только хуже. Еще и волонтер этот назойливый, тск… Вьется вокруг, разглядывает его, как зверя в зоопарке. Бутхилл отнимает бутылку ото рта и наконец произносит: — А я что, на сильно доброго похож? — Большинство людей добрые. Им просто нужно, чтобы в них кто-то поверил. Ишь как заговорил! А Бутхилл уже добрый или только будет, когда «пар выпустит»? А Алмаз добрый? А Каракал? Тоже ведь про любовь и заботу толдычил. Пф! Он наклоняется, чтобы наконец завязать свой несчастный шнурок, и даже от этого маленького движения у него на лбу выступает испарина. Рука ноет, боль тянет в плече, как упрямая кобыла за поводья. Распрямившись, Бутхилл обнаруживает, что парнишка протягивает ему кружку. Он смотрит на нее с недоверием. — Что? Боишься, что отравленная? — Боюсь, что ты туда хуй макнул. Собеседник в шутку закатывает глаза. — Могу сам отпить. — Только твоей слюны там не хватало, — Бутхилл вырывает кружку из его рук и принюхивается. Как ни странно, эта вода совсем чистая — он искренне ждал, что от нее будет вонять местной Сигонийской хлоркой. Он задирает взгляд исподлобья. — Не говори мне, что она святая. — Не-ет, обычная, бутылированная, — смеется парнишка. — Ты помог мне, я помогаю тебе. Все честно. Предугадал вопрос, гад. Что ж, ладно… Если он начнет за эту воду пытаться его опять в свой культ завербовать, у Бутхилла хотя бы будут силы слинять. Он прикладывается к кружке, и ее ободранный жестяной ободок приятно холодит губы, прямо как ведро у колодца возле дома родителей. Бутхилл отставляет ее в сторону и вытирает рот рукавом. «Спасибо» застревает в горле. — Спасибо, — парнишка озвучивает его сам, и Бутхилл уже хочет ощетиниться, но предложение, внезапно, звучит не так, как он предполагал, — за советы. Надеюсь, не налажаю. Придешь посмотреть, как у меня получилось? — Посмеяться приду, — хмыкает Бутхилл вставая со своего места и начиная ковылять вперед. — Можно и так. Береги себя, человек. Еще увидимся. Церковь скрывается за пятиэтажками. Запах краски рассеевается. Бутхилл идет, глядя на свой шнурок, и не может выкинуть из мыслей их прощание. Почему-то в голове продолжает повторяться одно маленькое, незначительное слово. «Человек». Этот волонтер всегда зовет его… человеком.

…

После сеанса терапии Какавача еще долго сидел под дверью Мистера Янга, не решаясь уйти. Он не сказал и толики того, что хотел. Мысли о Мире распирали грудину, и он чувствовал, что если просто выйдет на улицу, то возможность ими с кем-то поделиться от него ускользнет. Он сидит, наблюдая за групповым занятием через приоткрытую дверь. Судя по всему, это та самая телесная терапия, о которой говорил Мистер Янг: участники по очереди обнимаются, держатся за руки, что-то обсуждают один на один или в мелких группах. Какавача не может не думать о том, что Бутхиллу и это могло бы быть полезно с его последними… нет, с его историей в принципе. Голос Мистера Янга порой доносится из кабинета — слишком сдавленно, чтобы различить слова. Однако по интонации Какавача понимает, что сессия подходит к концу. Пожалуй, ему пора уходить. У Мистера Янга таких, как он, целый реабилитационный центр, ему тут нечего ловить. Но куда он пойдет? Он не хочет гулять один. А в Сигонии его не ждет ничего, кроме напоминаний о собственной безнадежности. Он прикусывает губу и достает телефон из кармана. Раз у него «появились» деньги, он может продолжить выбирать подушки. Возможно, как раз сегодня и съездит за ней, если есть в ближайшем магазине. Он разворачивает шторку уведомлений и на мгновение теряет дар речи. Еще пока они ехали в автобусе, ему писала Лена. Палец вздрагивает. Дыхание учащается.

«Привет, вы заняты сегодня?»

«Сможете приехать помочь?»

…

Лена встречает его в дверях своей квартиры. Из-за ее спины выглядывает первозданный хаос: раскиданные по полу коробки и пакеты, какая-то одежда, немного книг. Сама она тоже выглядит потрепанной с ее взмокшим лбом и выбившейся из штанов футболкой, однако на ее лице сияет ярчайшая улыбка. — Вача! — она набрасывается на друга с объятиями, едва их взгляды встречаются. Тот еле держится на ногах, пока она качает его из стороны в сторону и сжимает крепко, как профессиональный рестлер. — Господи, как я рада тебя видеть! Как твои дела? Как на работе? Как сестра? А где Бутхилл? Она тараторит прямо в его ухо, и Какавача размякает. Признаться, пока он шел сюда, у него тряслись поджилки. Но ее энергичность развеевает все сомнения. Он прижимается к ней всем телом, чувствуя, как облегченная улыбка тянет уголки губ в стороны. — Я тоже так, так сильно тебе рад, — бормочет он, вжимаясь носом в ее плечо. — Бутхилл сегодня занят. Надеюсь, меня хватит. Ты сама как? — Да, вполне, — отмахивается она, прежде чем схватить его за руку и потянуть в квартиру. — У меня все просто чудесно! Смотри, смотри! — она указывает пальцем на сложенное кресло-каталку у стены и начинает подпрыгивать на месте. — Папу выписывают через два дня! Представляешь? Представляешь?! — Погоди, серьезно?! — Какавача округляет глаза. Последний раз, когда они виделись, у старика только-только выправилась мозговая активность. — Да! Он уже даже разговаривает! Боже мой, я не верю, что это происходит! — пищит Лена, снова хватая его за руки и начиная приплясывать. — Он помнит меня, представляешь?! Он, как только проснулся, сразу спросил, где его дочь! Я так счастлива… Я так-так счастлива! — кружась и завлекая друга вместе с собой, она ведет его дальше по квартире. — Вот, смотри, я это все для него купила! Вот тут пароварка, чтобы готовить ему еду! А вот это радионяня, чтобы он мог меня позвать ночью, если что-то надо! А здесь тренажеры, чтобы мы могли делать зарядку! Она пищит и захлебывается воздухом, метаясь от одной коробки к другой, и Какавача следует за ней, заразившись восторгом. — Блин, я… Я даже не знаю таких слов, чтобы описать, как сильно я за тебя рад! — пыхтит он, перепрыгнув через очередной пакет на входе в кухню. — И это все не было бы возможно без вас! Я ему про вас рассказывала, он сказал, что очень ждет возможности познакомиться! Поэтому, — она грозно трясет пальцем, — передай Бутхиллу, чтоб, когда освободится, пулей дул сюда! Я хочу лично его поблагодарить! — Хорошо. — И, разумеется, тебе огромное спасибо, — добавляет Лена уже тише. — Ты буквально спас мне жизнь. Я бесконечно рада, что с тобой познакомилась. Какавача опускает взгляд. В груди трепещет тепло, щеки наливаются краской. Сама того не ведая, Лена всегда говорит то, что ему критически необходимо услышать в моменте. Он бормочет что-то смазанное — мешанину из «не за что», «мне было нетрудно» и «я сам счастлив помочь», и подруга хлопает его по плечу, словно закрепляя вес своих слов. Затем она встряхивается и жестом обводит окружающий беспорядок. — В общем, я поэтому тебя сегодня и позвала. Мне нужно подготовить квартиру к его приезду: вынести все ненужное, сделать перестановку, найти место для новых приблуд… Короче, заняться есть чем. Плачу пачкой клубничного молока. — Двумя, — хихикает Какавача. — Хорошо, двумя. Но вторую я при следующей встрече отдам, у меня пока нету. А половину пачки Какавача взял авансом. Налакавшись до полного счастья, он приступил к работе. Для начала они собрали весь мусор: упаковки с подгузниками, чтобы не напоминали Оскару о его прошлом состоянии, бутылочки из-под лекарств, оставшиеся после разборки койки детали и винтики. Затем прибрали ванную — Лена сказала, что договорилась на завтра с ремонтниками, которые смогут установить поручни для туалета. «Он еще довольно слабый, но такой самостоятельный!» — похвасталась она. — «Настаивает на том, чтобы все делать без помощи». Потом они вытряхнули все ковры и шторы, набрали целую сумку постельного белья для химчистки и оба изрядно вспотели. Благо, после этого шла легкая часть: рассортировать содержимое шкафов, чтобы освободить место под новые вещи. Лена ушла в свою спальню разбирать одежду, а Какаваче достались полки с книгами. Он стоит, смахивая с них пыль пипидастром. Признаться, его удивил возраст некоторых экземпляров: они выглядят, как самые настоящие раритеты, старше его на несколько поколений. — Ты уверена, что хочешь избавляться от них? — он поворачивает потрепанную копию «Дона Кихота» обложкой к подруге, проходящей по коридору. — Это же антиквариат, считай! — Знаю, — вздыхает она, цокнув краем губ. — Но мне нужно место. Папа их все равно не читал никогда, не думаю, что он заметит, что их больше нет. — Это его книги? — Да всех подряд. Какие-то родственники отдали, какие-то они с мамой купили в молодости… Там где-то на Двумернийском языке есть — они на медовый месяц ездили. Короче, всегда одна и та же история: купили с обещанием прочитать, забили, а избавляться жалко. Так и гуляют эти экземпляры по семье уже бог весть сколько лет. Какавача округляет глаза: — Тем более надо оставить! Это же живая память! — Да успокойся, Гай Монтэг! — смеется Лена. — Я же их не на помойку отнесу, а в библиотеку своего универа сдам! А какие не возьмут, ну… — она пожимает плечами. — Потом разберусь, куда их девать. — Смотри у меня. Лично все помойки облажу, проверю. Она уходит, сдавленно хихикая, а Какавача возвращается к своему занятию. Дальше под руку начинают попадаться учебники прошлых лет, дневники, прописи. Да по этому шкафу можно отследить всю историю жизни Лены! Надо же, у нее был такой ровный почерк уже во втором классе… Золотой ребенок, ни дать ни взять. Это все умилительно, да только вряд ли университетской библиотеке будут нужны «Арифметика для малышей» и «Сборник добрых сказок». Какавача смотрит на них с необъяснимой тоской. Подобные обложки с мультяшными персонажами он видел, когда возвращался в квартиру родителей. Только их было не узнать: облезлые, выцветшие, потертые. Цвета на них плыли и смешивались с грязью на полу, пока не превращались в горсть конфетти, гниющих в луже после праздников. Он вздыхает, скидывая их в сумку. Скорее всего, этот шкаф не вызывал бы у него столь бурных чувств, будь у него дома такой же. Пройдет. Он вытирает пыль со средней полки и переходит к нижней. На ней особый бардак: поверх рядочка книг навалены документы, какие-то чеки, скомканные файлы без наполнения. Он аккуратно перекладывает их на стул рядом с собой и стопорится. С вершины стопки на него смотрят несколько раскрасок и картин по номерам: пунктир, точки, цифры… В итоге должна получиться какая-то архитектура, если судить по флажкам вверху страницы. — Лена, — он заходит в соседнюю комнату, пролистывая страницы. В каждой книжке заполнена от силы одна, — а эти чего? — А! Я их папе покупала, чтобы мелкую моторику тренировать. Но эти ему не понравились — сложные, сказал, голова от них кружится. Другие нашла. — Вот как… — Какавача пялится в узоры, как завороженный. — А с ними ты чего делать будешь? — М-м… Не знаю. Оставлю до момента, когда он сможет их раскрашивать. А что? — А мне одну взять можно? — Да чего ты выпрашиваешь-то, как неродной? — она смеется, обвивая его шею рукой и ероша волосы. — Можно, конечно! Вместо второго молока будет! А потом они подключали технику. Туда-сюда, там-сям, инструкцию повернуть боком, потом раком, потом кверху каком, затем танец с бубном… И вот квартиру совершенно не узнать: больше никакой больничной безликости, только новомодненькие приблуды, как у фуд-блогеров, и парочка пустых углов, куда, по словам Лены, завтра должны привезти мебель. Какавача и не заметил, как пролетело время. Казалось, что он прищурился от солнца в дверях рехаба, а уже в следующую секунду открыл глаза на чистенькой кухне, в которую заглядывает луна с еще голубоватого неба. Лена суетится рядом, расставляя последнюю посуду по шкафчикам: — Это сюда, это сюда… Это… Так, а это вообще не отсюда, — усмехается она, извлекая из коробочки машинку для стрижки. — Отнесешь в ванную? — Ты теперь еще и парикмахер? — Едва ли! Впервые эту штуку вижу, но надо же в порядок его привести, как приедет. Он так оброс за время в больнице, ух! — она всплескивает руками. — Хм, — он оттягивает свою отросшую челку, которую последнее время приходилось заправлять за уши, чтобы не лезла на глаза, — а на мне потренироваться не хочешь? — Серьезно? — Ну да. Не люблю, когда лоб открыт. Уж лучше без трусов, чем без челки. — Фу, пха-ха! Ладно, давай! — она подскакивает и рывком забирает прибор обратно. — Но ты не вправе на меня дуться, если я проманаюсь! Лена усаживает его на стул на свободном от ковра пространстве и принимается скакать вокруг, отмеряя длину и параллельно просматривая туториалы на телефоне. Какавача не мешает ей: может быть, сегодняшний день ощущался для него, как мгновение, но тело помнит каждую поднятую тяжесть. Да и какая ему разница, если будет немного неровно? Если будует плешивый, внешний облик начнет отражать внутренний — только и всего. Луна ленивенько ползет все выше по небосклону. Гудит машинка, как гудел сквозняк в квартире у Миры. Как она там, интересно? Репетирует ли сегодня? А может, они прямо сейчас сидят с Тувой, перемывая ему кости за бокалом вина? И думают ли они о нем вообще — женщины, для которых он всегда будет непростительно низко, как бы ни пытался вскарабкаться по склону вверх? Ему плохо от этих мыслей. Ему плохо, и он хочет плакать от попадающих в глаза обрезков волос, осыпающихся с него, как сено с пугала. В затылок тычется то ли палец, то ли расческа… то ли и вовсе клюв плотоядной вороны. Лена… счастлива. У Лены есть семья. Лена существует в парадигме, где больше нет ни «Кандалов», ни Алмаза, ни старых обид. Было ли бы у них все так же с Мирой, если бы он промолчал тем утром? Может быть, она делала бы ему чай, и они обсуждали бы итоги ее расследования. А Какавача бы… глотал свой язык, чтобы не выдать горького секрета о маме, смотрел бы ей в глаза и мимикрировал под улыбчивую непринужденность, пытаясь перевести тему. Нет… Так тоже было бы просто ужасно. Но и сейчас… — Хей, ты чего? Ты чего, плачешь? — Лена заглядывает в его лицо. — А? Я… — он проводит по лицу ладонью и обнаруживает, что… — Да. Видимо, да. — А что случилось? Я где-то задела? — она принимается суетиться, разглядывая его лицо, разгребает пальцами пряди… — Нет… Нет, ты не виновата, — всхлипывает Какавача, потупив взгляд. Слезы собираются лужицами в складках пакета на его коленях и тянут за собой обрезки, плавающие на поверхности, как осенние листья. — Я просто… Я про сестру думаю, извини… — А что случилось? — Да… Ничего, — он пытается спрятать лицо за челкой, но та теперь слишком короткая. — Ничего, я не хочу тебя грузить. — Это что-то… связанное с «Кандалами» и вот этим всем, да? — Угу. Я же сказал, не- Лена перебивает его тем, что грохает стул прямо напротив. Она садится и сразмаху хватает обе его ладони, встряхивая их: — Не переживай. Рассказывай. — Ну как я могу, Ле- — А как я могу смотреть, как мой лучший друг плачет, и ничего не делать?! Я не сахарная, не растаю от пары историй. Не волнуйся. Мне важнее, чтобы ты мог выговориться. Какавача некоторое время колеблется. Все мысли наваливаются на него одновременно, пока не становятся похожи на один большой ком соленого теста, вставший поперек горла. Он не знает, с чего начать. Он даже не может определить, что с чего началось. Всего слишком много, и оно болит и душит, и путается, и вяжет жгутами конечности. И вот… его прорывает. — Лена, я!.. Блять, я придурок, я все испортил! Все-все, вообще все! Черт, я!.. — он усиленно трет глаза кулаками, но слез от этого становится лишь больше. — Я рассказал Мире обо всем, что сделал… Она смотрела на меня так, будто я… Нет, будто… Будто она забирает назад все хорошее, что когда-либо говорила мне. Она сказала, что я дефективный, что я не исправлюсь, что я хуже отца… Я выродок, я ужасный, я не знаю, как жить с этим! Я хотел извиниться, но она меня везде заблокировала, я не!.. — Тише, тише… — подруга двигает свой стул ближе, чтобы обнять его за плечи. — Дыши, все нормально… Но Какавача не унимается. Он мочит ее футболку слезами и соплями, его руки дрожат, покрытые прилипшими обрезками волос. — И Бутхиллу я не могу об этом сказать, потому что у него и так все плохо! И ему плохо из-за меня, понимаешь?! Я, я все это сделал, я сломал его, я сломал себя, я сломал свою семью, я сломал тебя… Я все!.. — Ну меня-то где? Меня ты наоборот- — И я!.. — он надрывисто всхлипывает, и звук выходит похожим скорее на жабьи завывания, нежели на человеческий голос. — Я так стараюсь!.. Я делаю все, что могу, но… Ничего, блять, ничего из этого не имеет смысла! Я ничего не могу исправить, я никому не могу помочь!.. Я испортил сегодня поход ко врачу, я хотел помочь Бутхиллу, но только его выбесил! У всех в этом мире есть цель и опора, а я… У меня нет ничего!.. И я это, кажется, заслужил, потому что я дефективный ублюдок!.. И похоронят меня, как отца, только ко мне даже Мира не придет попрощаться!.. Я просто… Я просто… — Все, все… Все хорошо, Вача, я здесь, я рядом, — Лена привстает и обнимает его так крепко, будто он заслужил ее тепло. И Какаваче искренне мерзко оттого, что он не может найти в себе силы отказаться. А она гладит его по голове и вытирает влагу с щек своим рукавом, подставляя руку, чтобы ему было, за что схватиться. — Видишь? Ты рассказал, и ничего не случилось. Ты молодец, все в порядке. — Д-да какой я… м-молодец… — Большой. Большой молодец и еще более большая умничка, — она стискивает его щеки и заставляет взглянуть на себя. — Ты мне доверяешь? — Д-да… — Ну вот и верь, что я говорю правду, — резюмирует она, вставая со своего места. — Сейчас налью тебе чаю, и обо всем поговорим. Сиди, приходи в себя. У Какавачи нет сил сопротивляться, пусть он и чувствует себя бесконечно перегруженным количеством комплиментов. Он ополаскивает лицо, смывает с рук остатки волос. А когда он возвращается, его на столе уже ждет чай с печеньем. Лена заботливо придвигает его стул к столу и садится напротив, принимаясь закидывать кубики сахара в кружку. — Знаешь, почему я говорю, что ты молодец? — Чтобы успокоить, — вздыхает Какавача, наблюдая за тем, как кубики распадаются на дне и как их подхватывает образованный ложечкой водоворот. — Неправда. Ты же сказал, что ты ко врачу ходишь, так? — Ну да… — То есть ты пытаешься исправить то, где налажал. — Этого недостаточно, как показывает практика… — Эх ты, — Лена стряхивает каплю в кружку, а затем тюкает его ложечкой по носу. — Знаешь, что мне мой папа сказал недавно? — Что? — Что будущее есть у тех, кто может опереться на свое прошлое, — констатирует она, размахивая ложечкой, как мудрый волшебник своим посохом. — То есть сейчас ты работаешь над тем, чтобы у тебя это прошлое было. А это что значит? Правильно, — а затем ложечка ныряет уже в ее чашку, звонко брякнув об стенку, — что так же, как ошибки, о которых ты переживаешь сейчас, являются результатом твоих старых действий, — твои нынешние старания обязательно приведут к чему-то хорошему в будущем. — Обязательно? — Какавача усмехается с нотой угрюмости. — Ты прямо зуб даешь? — Ну-ка, не спорить с великой мудростью! У тебя вообще стакан на сто процентов полный! И он усмехается вновь, при этом демонстративно громко отхлебывая. Однако он бы соврал, если бы сказал, что ее речь не шевельнула что-то в его груди. Какую-то часть личности, которая еще не забыла, как надеяться. — Вот мы с тобой, когда встретились, все ж вообще мрачно было. Зато посмотри, что теперь! — Лена распахивает руки, будто хочет обнять всю квартиру разом. — И с Мирой разберетесь. Она у тебя не злая, она тебя правда любит. Ей просто нужно об этом напомнить. — Н-да… — А с Бутхиллом у вас чего? — Да чего… — бурчит Какавача, параллельно отколупывая от нёба прилипшее к нему печенье. — Я повел его сегодня к психиатру. И им обоим это не понравилось. Конец истории, — он вздыхает, подпирая щеку ладонью. — Мне следовало быть осторожнее, как-то его к этому подготовить. Там — в этом центре — правда здорово. Есть телесная терапия. Я хотел бы его сводить, но сомневаюсь, что он теперь вообще куда-либо пойдет со мной. — Он-то? — Лена добродушно фыркает. — Да он за тобой хоть на край света пойдет! И я это говорю как комплимент. Но ты прав, для начала стоит разведать обстановку, объяснить, что его там ждет, — она прикладывает палец к губам. — Телесная терапия — это же… То, где, типа, обнимаетесь по очереди? — Вроде бы? Я пока не ходил, не знаю. — Тогда решено! — она хлопает по столу обеими руками. — Мы с тобой пойдем вместе разнюхивать территорию! Операцию «Обнимашки» объявляю официально открытой! Ч-черт… Какавача не хочет улыбаться. Правда не хочет. Ее интонация такая детская и наивная, такая слащавая… И именно поэтому она заразительная. Он допивает остатки чая, наблюдая за тем, как гладят бочок луны ветви дерева за окном. Возможно, этого и не хватало его стараниям. Немного позитивного мышления.

…

Когда Какавача возвращается в Сигонию, луна уже стоит в зените, и по дворам гуляет лишь прохладный ветерок. Улица, на которой живет Бутхилл, утопает в тени козырьков, и лишь тонюсенькая полоска света пробивается посередине проезжей части. Какавача останавливается у подъезда и принимается шариться в кармане в поисках бумажки с кодом, когда… окружение оживает. Вместе с качнувшейся листвой ветер приносит эхо выстрела. Еще одного, еще… Они тихие, но звучат истерично, будто стрелок вовсе не стреляет, но носится с оружием в амоке. И Какавача идет на звук. Не из любопытства и не вопреки намеченному плану, наоборот. Он уверен, что в этот раз безликая улица указывает ему путь. Постепенно дорожка света расширяется, пока не кончается широким пустырем, словно река устьем. Какавача выныривает из-за стены дома, и его сердце начинает трепетать. Он знал, что идет правильно. На краю пустыря, в тени бугристых многоэтажек, стоит фигура. Фигура, которую он узнает из тысячи: статная и плечистая даже в моменты, когда все вокруг давит сильнее, чем сотня атмосфер. В ее руке пистолет, и вырывающиеся из его дула искры танцуют в белых волосах, будто плещущиеся в морской пене рыбешки. Какавача идет к ней, прижимая к груди пакет с книгой. Он перешагивает через подобие ограждения из располовиненных автомобильных шин, пинает лежащий под ногами мусор. И он знает, что Бутхилл заметил его, потому что не шевельнулся. — Кукушонок, — мягко зовет Какавача, приблизившись, — что ты делаешь? — А то ты не видишь, — цедит тот сквозь стиснутые зубы. В его голосе нет злости, лишь усталое отчаяние. — Выпускаю пар. С этими словами из дула вырывается еще одна пуля. Металлическая рука не чувствует отдачи и не болит, оставаясь вытянутой ровно, как по линейке. Одна из бутылок, выставленных на бетонных блоках поодаль, лопается. — Солнце… — Какавача льнет к левой руке любовника, спрятанной в карман. — Тебя обидело то, что я сказал сегодня на прие- — Меня не обидело. Я думаю, что ты прав. Нет, я знаю, что ты прав. Поэтому мне так неприятно это слышать. И снова выстрел. Розоватая искра на мгновение подсвечивает царапины и ржавые крапинки на поверхности пистолета. Пистолета, у которого есть имя. — Пойдем домой, — Какавача касается чужого подбородка. — Пойдем, пожалуйста. — Я еще не закончил. Иди сам. — У меня есть для тебя кое-что. Посмотри, — он подталкивает лицо на себя. — Посмотри, пожалуйста. Если не захочешь, я не буду больше тебя доставать. Шуршит пакет. Лепечет что-то ласковое страница, перевернутая порывом ветра. Бутхилл замирает, разглядывая раскрашенные лунной лазурью узоры. Металлическая рука не болит и не чувствует отдачи, но она вздрагивает, прежде чем опуститься — медленно, как крыло грациозной птицы. — Это… — Пойдем просто посидим вместе. Порисуем. Поговорим. Пойдем, кукушонок? — Да, — звучит, похожее на всхлип, — пойдем.

…

Теперь они сидят за столом напротив друг друга, неспеша выводя на бумаге линии. Точка, тире, точка… Какавача успел рассказать за это время о случившемся с Мирой. Вопреки ожиданиям, Бутхилл не стал закатывать истерик и параноить — лишь погладил его по голове и сказал, что они со всем разберутся. Какавача улыбнулся и поцеловал его в щеку. — Не знаю, сделает ли тебе это легче, — бормочет Бутхилл, — но я деактивировал прослушку на ней. — Сделает. Спасибо, солнышко. — Да за что… Не должен был этого делать в принципе. — Ну, в итоге это спасло Мелоди. Что ни делается, все к лучшему, получается, — Какавача усмехается, мысленно сравнивая себя с Леной. — Наверное. Точка, точка, тире… Бутхилл выглядит сосредоточенным и, наверное, жалобным. Железная рука криво ведет линию, где-то кладет углы слишком резко из-за своей неподвижности. Больше всего на свете Какаваче хочется сесть к нему на колени и обвить руки вокруг шеи, но он держится. В итоге на листе начинает вырисовываться не замок с флагами, как Какавача изначально думал, а корабль. — Вача… — Бутхилл легонько пихает его коленом под столом. — Прости. Тебе, должно быть, очень тяжело со мной. — А со мной что, легко сильно? — Ну, мне- — Честно давай. Бутхилл поджимает губы. Тире. Тире. Точка. — Не всегда, — признается он, дорисовывая спасательный круг на воде. — Но я бы тебя все равно ни на кого другого не променял. Потому что я… Потому что ты — мой человек. — Даже с тараканами? — Особенно с тараканами. — Поверь, это абсолютно взаимно, — улыбается Какавача, меняя черный фломастер на зеленый. — Дай мне руку. Любовник повинуется, пусть и куксит сконфуженное личико. Какавача стаскивает колпачок зубами и принимается выводить на коже линии. И как только Бутхилл понимает, что он делает, его пробивает мелкой дрожью. Какавача понятия не имеет, так ли выглядел лягушонок, которого рисовала Лесли, и похожа ли его каракуля на лягушку вообще. Он знает лишь то, что вложил в эти линии всю заботу, что в нем есть. Реснички Бутхилла колышутся, пока он разглядывает рисунок. Его дыхание учащается. А затем он вытягивает руку обратно, но уже ладонью вверх: — Можно мне теперь твою? — он притягивает руку Какавачи к себе, и тот чувствует, как запястья касается прохладный наконечник фломастера. — Я… вижу, как сильно ты стараешься. Правда. И ты… У тебя все получится, я уверен, — говорит он, не отрывая взгляда от своего рисунка. — Но мне очень страшно, что я за тобой не успею. — Конечно, успеешь! Куда я без тебя- — Мне сегодня сказали, что я хороший человек. Я не могу перестать об этом думать. Я просто… пытаюсь понять, есть ли мне, куда меняться? Был ли я вообще когда-нибудь хорошим человеком? — Был, конечно! — Какавача всплескивает свободной рукой. — Ты меня не знал до… всего вот этого, — прагматично замечает Бутхилл, расслабляя хватку. Теперь у Какавачи на запястье, точно родинка, покоится крохотное сердечко с толстенькими, но ровными краями. — Я просто, ну… ничего сложнее не умею, — оправдывается Бутхилл. Однако Какавача в это не вслушивается. Он вглядывается в сердечко, самый кончик которого слегка потек от избытка краски, и думает о том, что он уже видел ровно такой же подтек. Сейчас он лежит у него дома, глубоко-глубоко в кармане пальто, на помятой визитке. И Какавача с трудом верит, что ее время наконец-то пришло. — Да. Не знал, — соглашается он. — Зато у меня есть контакт человека, который может с этим помочь.