Постоянный клиент

Невзирая на страшную усталость после смены, Какавача еле-еле уснул прошлой ночью. После случившегося они с Бутхиллом еще час перебирали все возможные причины волнения Миры. Потом Бутхилл забрал ботинки с сервером и уехал, а Какавача валялся в кровати и прокручивал все тот же разговор в голове уже наедине с собой. С тем он и уснул. И проснулся с таким же ускоренным пульсом, с каким засыпал. Теперь он идет до ее дома совершенно невыспавшийся, на ходу распаковывая гемотаген. Ничего более сытного в аптеке не нашлось, а в рекомендации Мистера Янга написано, что таблетки нужно принимать во время завтрака. Он заглатывает батончик и еще какое-то время возится с клапаном на по-детски маленькой бутылке воды — то ли руки у него трясутся, как у старика, то ли у нынешних дошкольников пальцы, как у Геркулеса. Он пьет эту таблетку с жалкой надеждой, что она сможет умерить тревогу. Но антидепрессанты, к сожалению, есть продукт логичной науки, а не чудотворной магии. Поэтому под арку, через которую лежит вход во двор сестры, он ныряет все еще дерганный. Достаточно ли убедительные отмазки они придумали? Все ли варианты предусмотрели? И что за толпа мужчин стоит возле ее подъезда?.. А, они дверь ремонтируют. Тьфу, совсем уже шарики за ролики заехали… Бля, надо собраться. Если придет к ней с бледным лицом, будет только хуже. Все будет нормально. Если она скажет, что нашла что-то по маме, можно будет попробовать осторожно отговорить от дальнейших поисков, сославшись на лечение. Если не получится, придется немного пошерудить с документами, но тоже в итоге все будет в порядке. Если же зашла в тупик — вообще все отлично, даже ничего не придется делать! С такими мыслями он поднимается на нужный этаж и жмет на кнопку звонка. Колебания и медлительность остались в прошлом, сегодня он смотрит своим страхам в лицо. А лицо у страха… очень усталое. Мира стоит в дверях вся взъерошенная, а мешки под ее глазами кажутся чуть ли не темнее, чем его собственные. — А. Явился, — хмыкает она, кивая за свою спину. — Что ж, заходи. Он натягивает на лицо виноватую улыбочку и шмыгает внутрь. Сестра не слушает приветствий — вместо этого она кидает перед ним пару тапочек, пока он закрывает дверь, и молча уходит на кухню. Какавача прерывисто выдыхает. Дверь в гостинную, где они играли в Монополию на Новый Год, закрыта, и из-под нее тянет жидким сквозняком. Он сует ноги в тапочки и проходит на кухню, откуда не слышно шипения чайника или звона посуды. Мира уже ждет его, оперевшаяся бедрами о тумбу. — Что за сквозняк у тебя? — спрашивает он в попытке немного разрядить атмосферу. — Окно разбилось, — сухо отвечает она, прежде чем указать на стул: — Садись. И Какавача садится — медленно, аккуратно, для начала оперевшись ладонью. — Ты тоже плохо спала? — спрашивает он, до сих пор не отпустив надежду выйти на более теплые тона. — Может, кофе вы- — Нет. Рассказывай. Он прикусывает губу. Что ж, начало… малообещающее. Мира не торопит его, пока он выдерживает паузу и ерзает на своем месте. Ее немигающий взгляд упирается в его лоб, точно на нем написаны все мысли. Какавача делает глубокий вдох. — Ну… Я хочу для начала сказать тебе спасибо. За то, что отправила меня в больницу. Мне это очень помогло. — Пожалуйста. Из губ вырывается неловкий смешок. Сквозняк забирается под тапочки и неприятно морозит кончики пальцев. — Ты злишься, что я поехал в Сигонию сразу после выписки и не написал напрямую? Я телефон потерял, только с утра вот старый откопал… — он выуживает из кармана худи девайс и показательно кладет на стол. — Извини за это, в общем… — Да ничего, — она пренебрежительно пожимает плечами. — Зачем мне что-то сообщать, если можно спрятаться за спиной своего врача. Врач же это был? — В-врач… К чему ты клонишь? — Да ни к чему. Все сказал? Или еще что-то есть? — По идее, да… Я не совсем понимаю, что ты хочешь от меня услышать. — Даже не знаю, — Мира скалится, закатив глаза. — Например, можешь рассказать мне, где ты был последние четыре дня. — В смысле, где? В рехабе. Потом день в Сигонии, потому что разбирался с работой. Теперь здесь. — Да? Да?! — она прикрикивает и разворачивается. Едко скрипит ящичек, прятавшийся за ее спиной. А затем перед Какавачей сразмаху шлепается листок бумаги. — А это тогда что такое, а?! Что это, я тебя спрашиваю?! Дыхание теряется в груди. Глаза бегают по строкам — черным, напечатанным самым обычным «Калибри» на самом обычном белом листе. «Скажи своему брату, что если он не объявится в ближайшее время, его долг…» — Почему это появилось у меня под дверью в тот же день, что разбили окно, а?! А?! Ее ладонь, лупасящая по документу, мешает дочитать до конца, однако в голове Какавачи все уже встало на свои места. Мозг простреливает осознанием того, почему Алмаз был столь спокоен вчера. Разумеется… Гнилой, мелочный ублюдок! Какавача не удивится, если узнает, что и сломанная дверь в подъезде была не случайностью! — Как я должна тебе верить после этого, м?! Хоть одному твоему слову, скажи мне?! Что за долг, кому он, откуда?! Самуэлю?! — Мира кричит и кричит, а ее ладонь уже полностью красная от хлопков. Стол ходит ходуном, немногочисленная посуда на нем вибрирует и стенает, и Какавача чувствует, как блядский сквозняк пробирается уже не просто под одежду, но гуляет под кожей. — Да не молчи, мать твою! Отвечай! Прямо сейчас Какавача проклинает Мистера Янга и его профессионализм. Совершенно не такого он ждал, когда читал в письме слово «взволнованная»… Он медленно поднимает взгляд. Лицо над ним уже не бледное, но налитое кровью, с блестящими от слюны губами. Он чувствует себя скукожившимся и миниатюрным, загнанным в угол, пока сестра стоит над ним самой настоящей клеткой. — Это… Это не… Это какая-то ошибка, я… — Да прекрати врать! — визжит Мира, и ее ладонь в воздухе дергается, будто собирается следующим хлопнуть уже по нему. Он жмурится и рефлекторно вскидывает руки, но удара не следует. Вместо него слух режут глухие, с трудом сдерживаемые рыдания. Когда он открывает глаза, он видит сестру уже отвернувшейся и ссутулившейся. Пучок тревоги в горле развязывается на десятки оголенных проводов, от которых лихорадит все тело. Он шлепает губами, пока мысли носятся в голове: как ему вылезти из этого? Как оправдаться? К такому они не готовились. Да думай, сукин сын! — Вача… — Мира всхлипывает, поворачиваясь обратно. — Просто… объясни мне. Просто объясни. Прошу, просто… — Я не… — Это из-за Бутхилла? — Н-нет… Нет, не из-за… — Тогда почему?.. Посмотри на меня, — ее руки ложатся на щеки брата и заставляют смотреть в глаза. — Это написал Самуэль, да? Скажи мне, это он? — Д-да… — онемевшими губами шепчет Какавача. — Откуда он у тебя? Он большой? — Это… это долг отца… Тот самый… — Т-тот?.. — Мира потерянно моргает и отстраняется снова. — Но ты же… Ты же сказал мне, что ты все выплатил!.. Ничего не понимаю… — бормочет она, зарывшись пальцами в свою челку. — Он же был там! Он же говорил, что все кончилось! Почему?.. — Мира… — он неуклюже поднимается и кладет руку на ее плечо. Блять, как бы сильно ему сейчас пригодилась связь с Бутхиллом и возможность взять перерыв, обсудить дальнейшие действия!.. Однако все, что он может, это продолжать мямлить, касаясь то ее макушки, то рук, то спины. — Все не так, как кажется… Ты не так поняла. Все хорошо, правда, я со всем разберусь… — Ты так же говорил, когда!.. Когда… Нет, нет, я не могу больше оставаться в стороне, — смахнув слезы, она хмурится и хватает со стола телефон брата. — Вводи пароль. Мы со всем разберемся. — В смысле? — из его груди вырывается выдох, больше похожий на усмешку. — Что ты собираешься делать? — Понятно что! — Мира встряхивает телефоном перед его лицом. — У нас есть доказательства! Сейчас мы позвоним в полицию, и он больше не причинит тебе вреда. Правильно же я понимаю, он соврал насчет долга? Конечно же, он соврал, боже! Ну я и идиотка, что поверила тогда, пф! — она встряхивает еще раз, уже требовательнее. — Ну?! — М-мира, мы не можем… Не торопись, давай обсудим… — Что тут обсуждать?! Я вообще не понимаю, почему ты не сказал раньше, почему не обратился в полицию?! Почему твой парень не позаботился об этом, если он такой весь из себя важный?! Нет, я правда не понимаю, я что, единственная еще в своем уме в этой семье?! Она разблокирует экран и принимается наугад вводить код за кодом. Сначала дату рождения Какавачи, затем свою, потом мамину… Потом она на мгновение медлит и начинает лупасить по кнопкам уже наобум, и Какавача срывается. Его руки мечутся к ней и отбирают телефон с бессознательной умелостью, с какой он выкручивал у Бутхилла пистолет на тренировках. Короткий писк вырывается из горла сестры. Она дергается и прикусывает свой большой палец. Остолбеневший, Какавача наблюдает за крохотной каплей крови, растекающейся по трещине на экране. — Ч-черт я!.. Прости, я случайно! Несколько секунд Мира молча держит палец во рту. Какавача буквально видит, как от ее лица отливают остатки крови, и румянец на ее ушах превращается в болезненные, похожие на сыпь, пятна. Затем она снова смотрит в его глаза. Он не знает, к какому именно выводу она успела прийти, однако может чувствовать, как сгущается воздух в комнате, точно в грозу. — А почему это… ты продолжаешь его покрывать? А?.. — произносит она с паузами, будто заводная игрушка с попавшей в динамик водой. — Я не покрываю, Мира, я просто- — Нет-нет, ты именно покрываешь. Ты не хочешь, чтобы я звонила в полицию, — она задумчиво водит из стороны в сторону указательным пальцем. — Ты… Что ты еще не сказал мне? — Я просто не хочу, чтобы ты на эмоциях натворила делов и перешла дорогу не тому человеку, понимаешь? Я просто хочу защитить тебя. — Да?! А это?! — она небрежно взмахивает рукой в направлении письма, и то планирует со стола, после чего еще несколько сантиметров проползает по полу из-за сквозняка. — Это, по-твоему, защита?! Кого ты защищаешь, а, кого?! — А ты будто бы дохуя меня защитишь, если позвонишь ментам! — срывается Какавача в ответ. — Ты нихера не разобралась, но ведешь себя так, будто ты способна все исправить одним днем! — Ну кто-то же должен, раз ни ты, ни твой парень не хотите! — Да прекрати, блять, психовать и метать стрелки! Ты думаешь, я дохуя по кайфу провел этот год?! — А что мне остается, скажи на милость?! Что мне остается, если ты не говоришь ничего!.. — она на мгновение замолкает. Ее взгляд фиксируется на панически вздымающихся плечах брата, на его шее… — Дельного… — выдыхает она, делая шаг вперед. Блять, шея! Какавача вскидывает плечи и делает шаг назад, но уже поздно: Мира хватает его за грудки и тянет, выворачивая воротник худи. Он брыкается и шлепает по ее ладоням, однако по ее опустевшему взгляду понятно, что она увидела все, что хотела. Она отшатывается: — Ты… Что это такое?.. Какавача прерывисто дышит, поправляя капюшон и прижимая ткань к коже, как компресс. — Это просто… Это просто… — бормочет он, пока пальцы теребят шнурки, а взгляд изучает неровности в паркете, словно за них можно ухватиться, чтобы устоять на ногах. — Так я и думала… Не был ты ни в какой больнице! Ты и не думаешь завязывать, придурок! А эти… Эти все вот они с тобой за одно, они потворствуют! Блять, нет, я… Я не могу все так оставить… — с этими словами она выходит из кухни. Где-то в соседних комнатах брякает какой-то металл, топочут ее шаги… А затем она возвращается, и выражение ее лица уже не злое или обиженное, но властное. — Если ты сам не в состоянии нести за себя ответственность, это буду делать я. Телефон, — она вытягивает вперед ладонь. Какавача невольно усмехается. — И как ты собираешься это сделать? — А вот так. Я спрятала ключи, и я не выпущу тебя отсюда. По крайней мере самого по себе. Сейчас я найду какой-нибудь стационар и убежусь, что ты там останешься. Мы поговорим, когда ты снова будешь в себе. Телефон. — В себе?.. — он снова усмехается, при этом чувствуя, как от тика дергается кончик брови. — В себе?! Да ты хоть знаешь, какой я, когда я в себе?! Ты хоть раз видела меня, меня настоящего?! — Я-то?! Да я тебе сопли вытирала, я тебе жопу мыла! Я тебя кормила, и я тебя учила! Да я знаю тебя лучше, чем ты сам! И я люблю тебя, Вача, поэтому- — Да прекрати! — взвизгивает тот, рывком пряча от нее телефон. — Ты любишь не меня! Ты любишь того ребенка, которому ты мыла в детстве жопу, но посмотри на меня, Мира! Я взрослый человек, и я- — Да какой ты взрослый?! Ты отличить хорошее от плохого не можешь, ты продолжаешь играть в свои игрушки! — Вот! Вот, о чем я говорю! Ты пытаешься меня все время вылечить и исправить, как будто я дефективный! — А ты не дефективный?! Ты своими глазами видел, что казино может сделать с человеком, и ты продолжаешь наступать на те же грабли! Ты либо мазохист, либо конченый идиот, я не вижу иного объяснения! — Вот оно! И как ты можешь заявлять о любви после таких слов?! Может, я именно поэтому тебе ничего и не- Точку в своих словах он ставит не сам. Рука сестры взмывает в воздух быстрее, чем он успевает набрать в легкие воздуха для следующего слова, а дальше… Дальше следует пощечина. Звонкая и несдержанная, горячая, болезненная, неожиданная настолько, что на мгновение белеет в глазах. Они замолкают, и тишина между ними лишь подчеркивает звон эхо. Загнанно дыша, Какавача прикладывает руку к щеке. Щека оказывается… мокрой. Однако больше всего болит не она, болит где-то внутри. Там, где рванул переполненный тайничок секретов и недосказанностей. Там, где только-только начала зарождаться вера в самого себя. — Я!.. О боже, я!.. — ахает Мира, закрывая рот ладонями. — О боже, маленький, прости!.. Прости, я не хотела, я просто!.. Она лезет к нему с объятиями и поцелуями, она хочет осмотреть его лицо. Она вытирает его слезы. И от этого становится лишь обиднее. Какавача отталкивает ее и отворачивается. Ничего… не поменяется. Пока он продолжает бегать от ответственности, он так и останется в глазах окружающих ничтожеством. Кого ты защищаешь? — отдаются в памяти слова. Он всхлипывает, наконец осознавая ответ на свой вопрос. Когда он оборачивается, Мира стоит к нему боком. Дрожащими руками она заваривает чай, в который кидает по три кубика сахара. Какавача жмурится и набирает в легкие побольше воздуха. — Сядь, — просит он, хотя интонация выходит скорее требовательной. — С-сейчас, я только- — Сядь, я сказал. Я все тебе расскажу.

…

Рассказывать пришлось долго. Настолько долго, что Какавача начал терять голос и прокашливаться, совсем как Бутхилл в их ночи откровений. Наконец он полностью его понял. Понял заискивающие взгляды и попытки коснуться, понял, насколько болезненным может ощущаться облегчение. Понял, каково это: в реальном времени видеть, как обрастаешь шипами в чужих глазах. Тем не менее, он продолжал говорить. А Мира продолжала слушать. От начала и до конца: от русской рулетки до сделки за долг. От знакомства с Бутхиллом, упоминание профессии которого вызвало у сестры тик в глазу, до их поисков мамы. Возможно, выкладывать всю поднаготную за один раз было… слишком. Для Миры. Однако Какавача чувствовал, что если не выговорится в моменте, то не сможет заставить себя уже никогда. Поэтому говорил, говорил, говорил… То сквозь слезы, то сквозь кашель. Пока солнце на улице не перевалило далеко за зенит, а Мира на своем стуле не завяла и не пожухла, как высушенный им стебель. Когда Какавача закончил, она просидела молча и почти не шевелясь еще несколько минут. Он подумал бы, что она заснула, но она изредка моргала, сбрасывая с ресниц остатки слез. Какавача не мешал ей. Лишь отсчитывал минуты до своей казни сдавленным кашлем. — Это… все? — спрашивает сестра, наконец отмерев. — Больше ничего нет? — Ничего, — качает головой Какавача. — После этого мы с Бутхиллом помирились, а потом я открыл почту и, ну… И теперь я тут. — Вот как… — она громко сглатывает, будто подавившись следующим вопросом. — А мама… Она точно?.. Она… — Да. Если хочешь, мы можем отвезти тебя на то место, где- — Не надо. Я верю, — горько усмехается она, вытерев влагу под носом. — Неудивительно, что мы не смогли ничего найти с… Как ее зовут, ты сказал? — Бесса. — Да, с ней… Мне она говорила, что ее зовут Джоди. Фостер. Я еще посмеялась над соответствием, а она… — Мира машет рукой, словно отгоняя от себя воспоминание. — И Бутхилл, он?.. Типа, это прямо не подработка, не редкость, а именно… — Да… Да. — И Владимира тоже вы?.. — Ну… косвенно. Да. — Понятно. Что ж, — она встает и выходит с кухни. Снова звенят ключи. Снова шаркают шаги, разве что медленнее. Когда она возвращается, она кивает за свою спину. — Иди. — Куда?.. — Не знаю. Туда, где ты теперь живешь. Или к тому, с кем теперь живешь. Но здесь можешь больше не появляться. — Т-ты серьезно?.. — Какавача медленно поднимается со стула. Руки сами собой тянутся для объятий, но он останавливает себя еще до того, как Мира решит отстраниться. — А что ты хочешь от меня услышать? Ты говорил мне, что я тебя не знаю. Ты мне это доказал. — Но я же… Я правда пытаюсь исправиться! Я правда был в реабилитации, я правда хочу, чтобы стало лучше, я- — И я надеюсь, что у тебя все получится. Я не буду сообщать в полицию о… том, что ты натворил. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы, в конце концов… Но и иметь что-то общее с таким человеком, как ты, я не хочу тоже. Поэтому иди, — она говорит все это совершенно ровно, без единой эмоции. Солнечный свет из окна подсвечивает остаточную влагу вокруг ее глаз. И у Какавачи не остается сил сопротивляться. Он послушно встает. Послушно плетется к выходу, где прощается со сквозняком тем, что меняет тапочки на кроссовки. Напоследок, стоя в дверях, он все же заглядывает в ее глаза: — Мира, я… Я правда постараюсь искупить свою вину перед тобой. — Не нужно. Я слишком часто слышала такое от папы, и у него не получилось измениться. А ты… ты намного хуже. Пока, Вача. Передай Бутхиллу, что он гандон и не сдержал свое обещание. А потом перед его лицом хлопает дверь. Будто оглушенный ею, Какавача стоит и пялится в ее матовую поверхность достаточно долго, чтобы услышать через какое-то время рыдания. Следом — звонок. Если уши не подвели, Мира набрала Туву и попросила встретиться. Однако ему больше нет смысла помнить эти имена. Он спускается на первый этаж, где уже стоит на своих петлях дверь. Выходит на улицу, где солнце неспеша ползет в сторону крыш многоэтажек, к которым ему больше нет смысла возвращаться. А потом ныряет под арку, под которую так боялся зайти утром. Кто знал, что идти назад будет в сто крат труднее.

…

Одна из секций в потолке отсутствует. Из дыры выглядывает самый кончик провода. На фоне остального белоснежного великолепия она выглядит, как гнилой зуб с голым нервом. Какавача вглядывается в темноту все то время, что идет собрание. Ему стоило бы вслушиваться в то, что говорят присутствующие, он и без того профукал знакомство… Однако он все не может отвести внимание от дыры. Смотрит на нее и на этот проводок — слишком толстый и короткий, чтобы свисать, — и будто бы ждет, что бездна посмотрит на него в ответ. Мужчина справа легонько пихает его локтем, чтобы передать брелочек, похожий на номерок из гардеробной Большого. Какавача вертит его в руках, разглядывая вырезанную на поверхности цифру четыре. Четыре… чего? Месяца? Года? Наверное, месяца. Ему трудно представить себе сценарий, при котором он сам бы не играл годами. У него такое последний раз было, наверное, когда он был школьником. Брелок тускло поблескивает своим ребром, когда он передает его дальше по кругу — в руки девушки, которая периодически щелкает пальцами или дергает головой. Какавача не помнит, как она представилась, зато помнит, что предупредила о своем синдроме Туретта. Можно ли считать его шею подобным тиком?.. Вряд ли. Хотя это тоже довольно сложно контролировать. Однако у отца в последние месяцы жизни, вроде бы, получалось… У него ведь тоже был такой вот брелок. Сколько там было написано?.. Кажется, три. Может ли Какавача так же?.. — У меня… был срыв позавчера, — доносится слева чей-то голос — настолько резкий и неприятный, что Какавача не может заставить себя его игнорировать. — Я очень старался не поддаваться на искушение, но у меня был такой ужасный день… И я сорвался. Причем на самую дебильную фигню, представляете? На эти сраные игрушки в автоматах, типа как для жвачки. Сорвался… Разменял три тысячи и стоял, как придурок, в этом ТЦ, крутил игрушки. А мне даром игрушки не нужны эти! У меня даже детей нет! Я просто… Там было написано, что серебряная — редкая. А она как раз лежала близко ко дну, и я подумал… В общем… — Все нормально, Микаэль, успокойтесь. Сделайте дыхательную гимнастику, вот так… — говорит ведущая. — Оступаться — нормально, это тоже часть пути. Самое главное, что Вы сегодня снова здесь. Это значит, что Вы крепки в своем намерении идти по пути выздоровления. Верно? — Да… Верно, — всхлипывает мужчина. — Вы молодец. А что Вы сделали с этими игрушками в итоге? — Что-что… Карманы ими набил и сбежал оттуда со стыду. Самое забавное, что ту самую редкую игрушку я в итоге обронил по пути. Все зазря было… — Почему же зазря? По-моему, Бель говорила, что у нее есть сыновья. Может, они захотят их взять? — Ой, они бы очень обрадовались! — какая-то женщина в кругу хлопает в ладоши. — Вот видите, Микаэль? Любую ошибку можно исправить, главное искренне стараться. Давайте теперь… Они продолжают переговариваться, а Какавача снова отвлекается на потолок. «Любую ошибку можно исправить» — сказала ведущая. Интересно, сказала бы она то же самое, если бы он озвучил то, что рассказывал сегодня сестре? Пф!.. Да уж, не это имеют в виду старики, когда говорят, что оступались в прошлом. Хотя, может, и это, но у него не осталось знакомых сильно старше него, чтобы спросить. А сам он вряд ли доживет до возраста, который принято считать мудрым. На ум приходит их разговор осенью, когда Мира сказала, что… что они семья. И что она бы была на его стороне, даже если бы он убил человека. Видимо, она преувеличила. Что справедливо, однако… Может ли он надеяться, что через некоторое время она отойдет? Что поговорит с Тувой, проспится, а потом напишет снова? Что, может быть, понимание почему он сделал то, что сделал, перевесит обиду? И не эгоистично ли с его стороны вообще задаваться этим вопросом? — Теперь предлагайте темы для обсуждения, — фраза ведущей пробивается сквозь его мысли. Некоторые присутствующие подают голос, и она принимается выписывать их идеи на доске. Какавача следит за тем, как ее маркер выводит букву за буквой, и заставляет себя подавить раздраженный вздох. Разумеется, все темы так или иначе относятся к религии. «Эгоизм в молитве», «Духовность в отношениях», «Как правильно доверить свою судьбу Богу»… И снова, снова, мать их, в голове звучит голос Алмаза с его бесконечными нравоучениями. Зачем он вообще, блять, пришел сюда? Потому что нужно было как-то разрядиться после произошедшего, но он пока не заработал денег на прием у Мистера Янга. Потому что чесалась шея, и нужно было отвлечься, чтобы не сорваться. Потому что хотелось поддержки хоть от кого-то. Однако с этими людьми он не чувствует совершенно никакого единения. Да и откуда ему взяться? Для них ошибка — это проиграть три тысячи кредитов в автомате в ТЦ. А удовольствие — это получить новый жетон. И приходят они к этому через обсуждения религии и признание собственной беспомощности. Вот правда… зачем он здесь? Вместо того, чтобы слушать обсуждение, он опять задирает глаза в потолок. Из зияющей в нем дыры торчит проводок, как облезлый хвост сгинувшей в мышеловке крысы. Какавача продолжает вглядываться в него так, будто там, в темноте, есть более глубокие ответы, чем те, что он получает здесь. Однако бездна не смотрит в ответ. Может быть, потому что бездна — это он сам.

…

Через сорок пять минут после начала собрания наступил десятиминутный перерыв. Для остальных он был возможностью сходить в туалет или сделать глоток воды. Для Какавачи же — сделать глоток воздуха и наконец-то свалить. Спасибо хоть, отмазку выдумывать не пришлось: когда он сказал, что должен ехать на работу, он не соврал. «Кандалы» впервые принесли пользу, вау… Теперь он идет вниз по коридору, теребя в руках флаер, который ему всучили перед прощанием. Белые буквы на успокаивающе синем фоне гласят: «Программа двенадцати шагов для зависимых» — настолько крупные, что выглядывают из кармана, когда он пытается этот несчастный флаер спрятать. Надо будет выкинуть его где-нибудь подальше от центра. — Какавача! Добрый вечер! — знакомый бас окликает его со стойки регистрации. — Ох! Мистер Янг… здравствуйте, — Какавача стыдливо отводит глаза, будто по ним можно прочитать его намерения. — А почему Вы не у себя?.. — Просто принес свежие рецепты, — тот машет бумажками в воздухе, а затем кивает на флаер: — Вы были на собрании? — А… Да. Да, был. — И как Вам? — Нормально. Мистер Янг делает небольшую паузу, прежде чем кивнуть на диванчик возле кулера: — Расскажете поподробнее? — Не знаю… Мне надо на работу. — А мы недолго. Буквально пару минут. Если они у Вас есть, конечно. Какавача сдается. Он притуляется на краешке дивана, откуда навязчиво слышно бульканье кулера. Доктор садится рядом вполоборота, при этом интеллигентно сложив ладони на колени. — Правда нормально? — спрашивает он приглушенным голосом. — Э… — Какавача мнется, разглядывая свои кроссовки. — А как Вы поняли, что нет?.. — Я не понял, — мягко усмехается Мистер Янг. — Я просто хотел уточнить. — Оу… — Вы помните, о чем мы с Вами говорили? Нет ничего плохого в том, чтобы скорректировать формат лечения, если Вам что-то не подходит. Что именно Вам не понравилось? — Ну-у… — тянет Какавача, зажав ладони между ляжками и провожая взглядом пузырь, поднимающийся со дна бутылки. — Я просто… не почувствовал какой-то связи с этими людьми, понимаете? — Вам трудно вливаться в новую компанию? — Нет, не в этом дело, скорее… мне кажется, у нас с ними немного разного масштаба проблемы. А еще они очень сфокусированы на религии. Меня такое отталкивает. — Могу понять, — голова доктора в боковом зрении кивает. — Это в принципе распространенная жалоба на программу «Двенадцати шагов». Но я все же хочу попросить Вас внимательно изучить этот флаер дома и подумать о нем в отрыве от религии. Замените «Бога» в фразах на что-то более близкое лично Вам. А если Вы все же хотите попробовать поближе познакомиться с остальными в группе, у нас есть телесная терапия. Там Вы встретите более-менее те же лица, но там куда более индивидуализированный подход. — Я попробую, — Какавача выдавливает улыбку. — Спасибо. — Вы молодец. Не давите на себя, со временем Вы найдете подходящий именно для Вас метод. Хотите еще что-нибудь обсудить? И как Ваша сестра? — Это, — он вздыхает и поднимается с места, — долгая история. Оставим ее для сессии. А пока мне правда нужно спешить на работу. — Тогда буду ждать Вашего письма, — Мистер Янг тоже встает, и Какавача еле сдерживается от того, чтобы обнять его. — Успешной Вам смены.

…

А смена прошла… относительно успешно. Хотелось бы лучше, но Какавача был слишком вымотан, чтобы жаловаться. У него даже не хватило сил на типичную лихорадку, когда объявился Алмаз со своей гнусной лыбой и принялся читать нотацию. Какавача его выслушал, покивал, пробил «Гранат» и отпустил с миром, дорога в который была вымощена несколькими слоями неозвученных проклятий. Реагировать на какие-либо причуды гостей у него тем более не было сил. Он отработал свою смену как в тумане с одной мыслью: поскорее бы все кончилось, и Бутхилл отвез его домой. Однако Бутхилл не приехал. Он предупреждал, что такое может случиться, а потому Какавача не стал сразу переживать, пусть это было первым рефлексом. Он закрыл бар, в полудреме добрался до дома, выискал там записку и пошел до адреса. Ноги волочились, но Какавача, откровенно говоря, готов был пожертвовать ими ради теплых объятий и поцелуя в лоб перед сном. Нигде на улице не припаркован мотоцикл, что заставляет задуматься о том, действительно ли он пришел в правильное место. Но бодрое пиликанье домофона в ответ на правильный код говорит об обратном. Какавача взбирается по лестнице, каждый этаж сверяясь со своей запиской. Третий, вторая дверь справа… Эта же? Наверное, эта. Боже, лишь бы Бутхилл… …успел вернуться. Носок кроссовка скользит на бетоне. Какавача кидает взгляд вниз, и любую его усталость как рукой снимает. От ступеней до двери идет реденькая вереница красных капель. Он видел их и ниже, но проигнорировал, а теперь… у него пересыхает в горле. С трудом контролируя дрожь в руках, он стучит в дверь, но та молчит. Тогда он нажимает на ручку, но она не поддается. Блять!.. — Б!.. — начинает он и тут же осекается. Нельзя звать по имени. Тогда он стучит снова, при этом припав ухом к двери: — Хей, это я! Ты тут? Открой, пожалуйста, эй! К превеликому облегчению он улавливает за дверью шаги. Их ритм заставляет сердце метаться в груди — редкий, заплетающийся. Через полминуты до него доносится слабый голос: — Вача?.. Сейчас не лучший момент, прости, я- — Пусти меня. Пожалуйста, пусти, — Какавача прилипает к двери, будто может обнять ее вместо любовника. — Солнце, давай завтра… Я к тебе сам приду, хорошо? — Нет! Нет, я должен убедиться, что с тобой все в порядке! Открой, умоляю! Бутхилл делает небольшую паузу, а затем натужно вздыхает. Брякают ключи. Елозит в креплении ручка. Какавача задерживает дыхание, готовясь к тому, что может ждать по ту сторону. — Только… не пугайся сильно, ладно? — просит любовник через щель. — Все не так плохо, как кажется. С этими словами он подталкивает дверь и принимается шаркать вглубь квартиры. Когда Какавача запрыгивает внутрь, он еще идет до дивана, и зрелище это пугает до стука зубами. Он волочится и придерживает руку, расчерченную кричаще-алыми полосами, будто все его сосуды разом решили подняться на поверхность. Редкие капли спадают с кончиков его побледневших пальцев. Какавача наблюдает за этим расширившимися глазами. Он заставляет себя гонять в голове предупреждение: все не так плохо, как кажется. Все не так плохо, как кажется. Все не так плохо… — Дверь закрой, — бурчит Бутхилл, ухнув на диван. — А! Д-да, прости… — Какавача суетливо поворачивает ключ в замке, прежде чем просеменить в комнату. Его любовник сидит на диване. Под его ногами стоит разворошенная аптечка, в которой Какавача находил и леденцы от кашля, и скальпели, и даже ампулы морфина. Часть ее содержимого разложена поверх марли на тумбочке. — Что случилось?.. — полушепотом спрашивает он. — Что-что… Маслину поймал, блять, — Бутхилл отвечает сквозь стиснутые зубы, при этом вводя в рану на бицепсе трубочку с клизмой на конце. Она противно посвистывает, пока шматки крови плетутся по трубке с каждым нажатием. В воздухе стоит запах спирта. — Въебали мы эту работу, короче. Хуй мне, а не деньги. — Ну и ладно, главное- — Не трогай, — рявкает он в ответ на попытку Какавачи положить руку на его плечо. — П-прости, — тот отдергивается и уводит взгляд. — Может, лучше ко врачу?.. — К какому? К Милене, которая в подвале у Сварога торчит? Или к Исмаилу, который в «Подземке»? — Бутхилл угрюмо усмехается и принимается промакивать рану марлей. — Забей. Не в первый раз. И не в последний, — добавляет он уже чуть тише. — Я переживаю просто… — Вача, — они наконец встречаются взглядами, — не беси меня сейчас. Хорошо, извини — Какавача сглатывает эти слова. Он присаживается на подлокотник и тихонько наблюдает за тем, как на бинте остаются все новые пятна, похожие на следы от плохо нанесенной помады. Тот самый шрам в виде сердечка под ключицей служит напоминанием о том, что он не раз видел подобные повреждения на теле любовника и даже сам их наносил, однако это не успокаивает. День за днем он наблюдает, как Бутхилл расходится на части, причем его переживания перекипают через края и становятся видны на коже. И не только им, но и всем окружающим. И в этом… виноват в первую очередь он. Его пальцы зарываются в подлокотник. У него больше нет сестры. У него больше нет друзей. Если все так продолжится, у него не станет и Бутхилла. А хуже всего то, что он, может быть, хочет все исправить. Но бездна, смотрящая изнутри, ответов о том, как это сделать, не дает. — Можешь помочь немного? — окликает Бутхилл. — Да, конечно! — Какавача подскакивает. — Что надо сделать? — Для начала перестать суетиться. Спасибо. Теперь возьми свой телефон. — Так. — Включи фонарик. — Ага… — Ты можешь заглянуть туда? — Ам… Да. Да, могу… — смазанно говорит он, присаживаясь на корточки. Тут, внизу, запах антисептика кажется почти сладким, дурманящим. Какавача сглатывает обильно выделившуюся слюну. Его рука вздрагивает, когда он слышит, как учащается дыхание Бутхилла, который тянет края раны в стороны: — Грязно там? — Нет, вроде… — А тварь эту видишь? Какавача щурится. На самом деле, отверстие выглядит не слишком пугающе: бугристое мясо, влажно поблескивающее в свете фонарика. Кожа по краям напоминает отпечаток от кружки на бумаге. Зато пулю внутри Бутхилл очень верно обозвал тварью — ее темная жопка бликует в глубине, вгрызшаяся в мышцу, как толстый клещ. — Да. — Отлично, значит, не особо глубоко зашла, — выдыхает Бутхилл, прежде чем протянуть любовнику зубастенький пинцет. — Достать сможешь? Какавача отвечает кивком и нахмуренными бровями. Это не самое страшное, что они когда-либо делали, и у него даже успело выровняться сердцебиение. Более того, несмотря на мерзкое чавканье плоти вокруг пинцета, то, чем он сейчас занимается, можно в какой-то мере счесть благородным. Свет на поверхности металла немного раздражает зрение, лапки погружаются глубже, пока не упираются в пулю. Схватиться за нее оказывается довольно трудно: она скользит и повиливает кончиком, будто пытается уклониться. — Сильно больно? — он вскидывает взгляд. — Терпимо, — Бутхилл пинает пустую ампулу у своих ног, — не останавливайся. Какавача предпочитает не задавать на ее счет уточняющих вопросов, вместо этого сосредотачиваясь на своей задаче. Они оба задерживают дыхание, когда он наконец цепляет пулю и начинает потихоньку тянуть на себя. Он слышит, как скрипят зубы Бутхилла сверху, как чавкает уязвимая плоть… А пуля идет наружу туго, будто рана не хочет ее отпускать и засасывает обратно. Десять секунд. Двадцать. На макушку падает капля чужого холодного пота. Пальцы дрожат, напряженные до онемения. Еще мгновение, и… — Блять! Агх, сволочь!.. — Бутхилл громко выдыхает под звук брякнувшего об пол снаряда. Какавача выдыхает тоже, при этом едва не потеряв равновесие. Любовник между тем продолжает материться, прикладывая новую порцию марли к отверстию. — Спасибо, солнце… Сука, агх!.. Спасибо, правда, ебаный свет… — Не за что… Могу еще что-то сделать? — Да, э… Да, принеси воды, пожалуйста. Много. Стоит Какаваче встать с корточек, его ноги тут же вспоминают об усталости. Он самую малость прихрамывает, пока идет до кухни, где наполняет водой сразу две кружки. Бутхилл, накладывающий на рану повязку, осушает их в несколько глотков и отправляет его за новой порцией. — Вот держи, — он ставит воду на тумбочку. — Спасибо, котенок… Огромное. Он мягко улыбается и уходит в коридор. Пока он вешает кожанку на вешалку и выискивает в ее кармане сигареты, за спиной хрустит блистер с какими-то таблетками. А по возвращении он находит Бутхилла уже откинувшимся на спинку дивана и с аккуратной повязкой вокруг бицепса. Какавача осторожно помещает самокрутку между его губ. — Теперь тебя можно трогать? — спрашивает он в ответ на очередной благодарный взгляд. — Дай мне пару минуток, хорошо? Сейчас адреналин немного отпустит, и пойдем в кроватку, — кряхтит любовник. Он затягивается без рук, и его совершенно не волнует, что крохотные хлопья пепла падают на его влажный лоб. — Это пиздец какой-то был… Я так тупо не подставлялся, наверное, с армухи. Просто ебаный стыд. Я надеюсь, пацаны, которые со мной были, не растрезвонят никому… — А что случилось-то? — Да что, — хмыкает он, дернув подбородком, чтобы стряхнуть колбаску пепла на диван, — я провафлился. Должен был выжидать момент, но меня какой-то черт дернул выскочить раньше, чем охрана по комнатам разошлась… Спалил нас в итоге. И полгода подготовки коту, блять, под хвост. — И что теперь? — Насрать под дверь. Не знаю, одним словом. Может, болт на этот план положат. А может, попробуют снова, но уже без меня. Какавача вздыхает. Если говорить честно, он в какой-то мере рад, что работа с Лакруа провалилась. Ему она всегда казалась… сомнительной, даже на фоне всех остальных их приключений. — Видать, Алмаз был прав… — Бутхилл глухо посмеивается. Его взгляд, устремленный в потолок, кажется рассредоточенным и совсем блеклым, особенно на фоне бледных щек. Словно его глаза — лишь умело нарисованные детали на лице фарфоровой куклы. — Сдаю я позиции. Хвост облез, зубы сточились… На пенсию пора. Только на пенсию я себе нихера не накопил, — он громко прочищает горло. — Ладно. Что сестра твоя сказала? Какавача вздыхает и качает головой, и Бутхилл хмыкает: — Все плохо, да? — Потом. Пойдем в кровать. В этот раз Бутхиллу досталось жилище, обставленное с куда меньшей заботой. Местная койка-полторашка была бы куда меньшей проблемой, если бы они могли устроиться в их любимую позу, но сегодня это никак не вариант. Теперь он вертится так и сяк, пока Какавача едва балансирует на краю, чтобы ему не мешать. — Погоди, сейчас… Может, вот так… — бурчит Бутхилл, переворачивая подушку и подкладывая под нее железную руку. — Нет, бля, так неудобно… — он перекладывается на спину и лежит так с полминуты, прежде чем сесть снова. — Нет, тоже херня, сука! — Может, взбить ее тебе? — Да забей, она просто в целом неудобная. Мне Сварог сказал ортопедическую купить, чтобы шея не болела, но я пока как-то не добрался… И он снова принимается ворочиться, пока Какавача смотрит на это исподлобья и с ноющим от чувства вины сердцем. Он никогда не жаловался на матрас, когда они жили вместе… А теперь у него вряд ли есть деньги на большие обновки. — Давай, знаешь, как сделаем? — он переползает ближе к середине кровати, где садится и хлопает себя по ляжкам. — Ложись так. — Уверен?.. — Просто попробуй. Бутхилл вздыхает и неуклюже подбирается ближе к нему. Он еще недолго ерзает, прежде чем осесть: его шея неглубокой дугой ложится поверх бедра, больная рука приобнимает колено. Какавача улыбается, почесав его за ухом: — Так получше? — Да… Но ты-то как в такой позе уснешь? — Это уже моя проблема, — Какавача неглубоко зевает, подбивая под поясницу осиротевшую подушку. Уф. Она реально ужасная. — Завтра выходной, мне необязательно отсыпаться. Просто попытайся расслабиться, ладно? — Но- — Кукушонок. Не спорь. Пожалуйста. Тот сдается. Он прикрывает глаза, и его мышцы начинают постепенно смягчаться. Какавача следует его примеру, однако у него не выходит выгнать мысли из головы. Что значит эта травма и проблемы с работой для их будущего?.. Он хотел бы как минимум посмотреть Бутхиллу новую подушку, раз такие дела. А завтра он хотел бы пойти на сессию к Мистеру Янгу. Только, видимо, придется выбирать что-то одно, исходя из заработка за сегодня. Он мог бы обсудить Миру с Бутхиллом, но тогда они, кажется, оба лопнут. И еще долг… Блять, какая же безнадега! Судя по всему, любовник разделяет его тревогу, потому что с коленей раздается его полушепот: — Понимаешь… Я вот как эту монету просрал, так сразу все пошло наперекосяк… Не зря Яшма за ней охотилась. Я уже не знаю, что со мной будет дальше… Сяду, что ли, завтра, как Эрен? Или сдохну, как Картежник? Я устал… Я устал, и мне нужно делать больше, чем когда-либо. Я не знаю, как я… Он бормочет и бормочет, и его слова постепенно перестают иметь форму, закручивающиеся и блуждающие, повторяющие сами себя. Какавача поджимает губы, уже больше пропуская через себя звучание его голоса, нежели какой-либо смысл. На группе говорили, что любую ошибку можно исправить. А что, если их положение — это череда десятков, сотен ошибок? С какой начинать, за что взяться? Он теряется в этом хаосе. Но Бутхилл всегда был ему опорой. Он может начать с того, что ответит тем же. Как там было?.. Кажется… Нет, фа. Фа, потом через октаву… Потом половина обратной гаммы, потом… Можно просто оставаться в пентатонике, как учили в ПГК, когда они проходили структуру народной музыки. Если ему не изменяет память, звучит похоже. — Это?.. — Бутхилл дергает головой, но Какавача удерживает его на месте. Он бережно гладит спутавшиеся прядки волос, пока напевает сквозь сомкнутые губы ту самую колыбельную, что Бутхилл насвистывал ему еще зимой. У нее нет слов. Но у нее есть память и нежность. И обещание сохранить их сквозь года. Матрас перестает скрипеть. Голова на бедрах тяжелеет, пока плечи и ноги обмякают. Шелковистые волосы гладят пальцы в ответ. И тревога растворяется в незаурядных, но таких согревающих переливах песни давно ушедшего народа.