блеск армейских жетонов/звук его грёбанных стонов

Он смотрит на него совсем иначе. Несколько лет назад Мактавиш видел в его взгляде лишь похоть, уничижительную и болезненную манию. А сейчас от этого взгляда он изводится, подобно текущей суке, и сам хочет вложиться в его руку. Хочет попросить, чтобы его ко всем ебучим херам задушили. Чтобы татуированные пальцы Саймона Райли впились в шею и горло, а губы снова тронули рот — и пусть он не поцелует его, никогда в жизни, но этого будет достаточно. Этого хватит, чтобы он тоже возбудился. Но об этом нужно просить. Нужно унижаться, прижавшись к его шкафчику, втягивать запах одеколона, а потом дождаться, пока он придёт. Пока посмотрит — как и всегда, хмуро и неоднозначно. — У меня на лбу что-то написано или у тебя нет настроения? — Джон задаёт вопрос, потому что не может избавиться от странного изнывающего чувства внизу живота. Оно возникает неосознанно — на грани рассудка, но он не играет в самообман — Саймон правда смотрит. И смотрит неотрывно, отчётливо фокусируясь на силуэте Мактавиша, отчего последнего бросает в жар. — Второе. — говорит Райли глубоким тоном, утопающем в шуме остатков воды в соседних душевых. Джон хмыкает. Несколько лет прошло с тех пор. С той ночи, когда Саймон не постеснялся его трахнуть в казарме, когда руки оставили синяки. Мактавиш с тех пор набрал в массе, но в голове всё ещё… вспоминал это неоднозначное ощущение слабости. Такое ноющее, хнычущее в нём потоком голоса лейтенанта. Но они никогда это не обсуждали. Оно просто произошло и растворилось в прошлом. И это заставляет Джона улыбнуться. — Тебе понравилось тогда? — он спрашивает так, словно они ходили на романтическое свидание, и это совершенно точно не осталось в памяти актом изнасилования юного Мактавиша. — Я кончил. Даже несмотря на то, что ты делал всё грубо и больно. — Я помню. Но сейчас сомневаюсь в том, что себя не обманул. — И к чему весь этот диалог? — Джон поворачивается к нему и потирает гладкий подбородок. В раздевалках пахнет гелем для душа и горькими духами. В них пахнет проточной водой и разведенной хлоркой. Синие лавочки скрипят, когда Мактавиш присаживается через одну — так, чтобы не осталось соблазна подойти поближе. Без маски Саймон выглядит приятно. Джон бы сказал — мило, но поясницу тянет от одного лишь упоминания, и боль вспыхивает фантомной вспышкой под кадыком, где его придушивали несколько лет назад. Ровный нос, длинный. Волосы зачёсаны назад, отрастающие быстро, слишком быстро, чтобы Мактавиш сумел отмечать эти изменения. Он, вообще-то, боится на него смотреть. Боится не потому, что ему всё ещё тягостно от «той ночи», а от мыслей о том, что ему понравился звук, который Райли в тот раз издал. Гортанный стон, немыслимый. Словно выдуманный больной головой, а не прозвучавший в темноте казармы, когда меньше всего ожидаешь. Под глазами у Саймона — лёгкие тени от недосыпа. Он серьёзен, полон грубой жёсткости в каждом движении. В сжимании-разжимании рук, кулаков, в том, как его пальцы, покрытые чёрными рисунками, проглаживают снятую футболку. Он даже дышит тяжелее, чем обычно, и Мактавиш замирает с приоткрытым ртом, стараясь вычитать в нём всё, что тот скрывает. Сейчас он это чувствует — да, чувствует, прямо в эти секунды. — Ты хочешь повторить? — в Мактавише всё вздрагивает, когда он решается спросить. — Да, Джонни. — Что? — он звучит глупо, но не может не переспросить. — Да, я хочу. Саймон поднимает глаза и выглядит ещё безумнее, чем тогда. Его грудь тяжело вздымается, рывками, а на носу появляются морщинки, когда он сглатывает. Он делает шаг, второй. Подходит к Джону, и тот закрывает глаза в ожидании. Он не знает, чего ему ждать — не имеет ни малейшего понятия о том, что будет. Но вкладывает лицо в руку лейтенанта, пока тот шершавыми подушечками проходится по губам, по шее и подбородку. И никакой жестокости. Ни капли. Даже та, что недавно прорезалась сквозь сбитое дыхание — и та исчезла. Саймон садится перед ним на колени и опускает светлую макушку на ноги Мактавиша. Сжимает пальцами мягкую ткань штанов, пускает одну из рук на грудь младшего и стонет, хрипло и протяжно. — Джонни, я тебя хочу. Мактавиш задыхается и не может поверить, что вообще слышит нечто подобное. — В себе. — продолжает Райли, и невидимый удар под дых сносит все возможные оплоты выдержки. В раздевалках меркнет любой звук — улетучиваются запахи, и остаётся лишь сведенный с ума Мактавиш, на коленях перед которым сидит рослый лейтенант и гладит его. Огромные ладони очерчивают талию, пробираются под футболку, и Джон растерянно моргает, когда Райли трогает его рот своим, прикасается, приподнявшись. Дыхание прохладное и тёплое спустя секунды. Сладкое послевкусие отпечатывается на языке, медленно прошедшем по деснам Джона, облизывающем, гибким. — Слышишь меня, сукин сын? — спрашивает Райли с таким отчаянием, что у обоих больше нет сил держаться. Джон целует его. Берёт лицо обеими руками, гладит, скользит ими вниз, по голой груди, достигает живота, толкает лейтенанта в шкаф, в котором от удара всё валится с полок, с грохотом приземляясь где-то внизу. Но он не хочет мстить. Не хочет, потому что Райли всё ещё его заводит — он трогает, проникая пальцами под резинку белья, сжимает член и дышит на ухо, двигаясь медленно и гладко, но всё это кажется выдуманной иллюзией. Игрой больного рассудка. — Джонни, слушайся меня. — просит Саймон, когда они почти вдалбливаются во второй шкафчик, — Я хочу, чтобы ты слушался. — Да. Да… Ему тяжело верить, но он не в силах отказаться. Пока рука Райли двигается на его члене, пока искры в глазах не уходят под ноль, пока Джон не дёргается, целуя его в шею, втягивает кожу в рот, кусает и часто дышит. — Я хочу тебя. — ещё раз говорит Саймон, будто предыдущих было недостаточно. Вся грубость и серьезность его личности, весь возраст, которым он старше Джона, всё это теряет значимость и тает. Мактавиш слышит, как в груди Райли зреет стон, и как его трясёт, когда рука обхватывает член и двигается в ответ. Как дрожит его горло под настойчивыми поцелуями, и как рычание глушится где-то слишком глубоко, там, где несколько лет назад была необъятная жажда наживы. Забавно, как иногда переигрываются карты. Но ещё раз — он не откажется. — Теперь я — твоя игрушка, Джонни. Сделай мне хорошо.