Я хочу увидеть свет!

Два дня спустя

22 января 2008 года...

      ...Невозможно представить себе день ужаснее, чем вчерашний. Ушедшие далеко в полночь мучительные, обсессиальные размышления перевернули весь распорядок дня с ног на голову. Повезло ещё, что пёрышко смог урвать несколько часов сна перед вступлением в новый день, ибо просыпаться нужно было ещё раным-ранёхонько, чтобы в совершенно никакущем настроении доплестись до дома Эбби. У шарлотки тоже была неспокойная ночка: невыспавшийся вид, надтреснутый голос и раскрасневшиеся глаза засвидетельствовали о том, что бедолага всю ночь рыдал в подушку, страдая от пережитого стресса и сопутствующих ночных кошмаров. Впрочем, даже в таком состоянии он не забыл про возложенную на него «миссию». Следуя их совместному плану, он изобразил болезнь настолько реалистично, что родители оставили его дома и написали справку о болезни, за которую «симулянт» был вознаграждён полупустой пачкой нейролептика исключительно для того, чтобы уменьшилось перенапряжение и не поехала крыша. Внеплановый выходной должен был оказать «заживляющий» эффект на его повреждённую психику.       Безусловно, черноволосый — молодец, а вот белокурый реализацию своей части запорол. Испытывая непреодолимое искушение заснуть в ближайшем сугробе и едва не проворонив автобус, пернатый примчался на первый урок и лишь чудом не опоздал. Дальше — хуже, откликнулись последствия непродолжительного и неспокойного сна. Пёрышко держался бодрячком, но к концу второго урока окончательно «поплыл»: болела голова, ручка вываливалась из пальцев, текст перед глазами смазывался в неразборчивую мешанину, а звуки казались раздражающими и глухими, словно доносились из водостока. Взволнованным Кабби и Баббл (Айден, естественно, было всё равно) пришлось признаться, что всю ночь атаковали непроизвольные навязчивые мысли об исчезновениях, но «проскользнуть» вглубь этой темы он не позволил, сославшись на сильную усталость — иначе, если о произошедшем узнает кто-то посторонний, всю их «операцию» можно считать провалившейся...       Впрочем, и без этих мыслей было тошно. Вчерашнее изложение Эбби подтвердилось. Мисс Блуми действительно заявилась на урок вся перебинтованная: двухслойная повязка, дополнительно скреплённая клипсами, полностью «обнимала» её израненную левую половину лица, так что бдить и сеять смятение среди обучающихся продолжил лишь правый глаз, но это не шло ни в какое сравнение с её поведением — она раздражалась, отвлекалась, заставляла класс стоять из-за каждого пустяка. Пресквернейшее настроение пернатого улучшилось, когда педагог влепила Оливеру F-ку за то, что, мол, как он посмел развернуться к Зип и что-то ей сказать! Однако было ясно, что отметка сродни российским «лебедям» надолго у карандашнорукого не задержится — уже много раз было, что поставленные ему неудовлетворительные оценки магическим образом «испарялись» из журнала. Как никак, а мама Оливера — это Мисс Циркуль, а Мисс Циркуль — не только уважаемая представительница учительского состава, но и близкая подруга. Так зачем же портить тёплые отношения?..       После изнурительного школьного дня Энгель кое-как добрался домой и, начисто забыв об домашке, лёг спать. Он очень устал.       Однако испытанный ранее эмоциональный дискомфорт давал о себе знать — прежде, чем погрузиться в объятия Морфея, девятикласснику пришлось изрядно повозиться. Назойливые размышления продолжали его истязать, произведя ужасающую «эволюцию» в понимании сложившихся обстоятельств: исчез первоначальный испуг и отвращение, задохнулся настойчивый голос отрицания, остались только суетливость, страх за жизнь Эбби и извечный вопрос «что делать?». Появилось и множество новых вопросов, самый нелогичный — кто такая Алиса?       Увы, прорекламированный как самый-самый надёжный план не был способен решить столь серьёзную проблему...       Сделанный на коленке, он опирался лишь на благосклонность судьбы, которой могло и не быть...       Он был нужен лишь для того, чтобы дать им обоим надежду...       Сладкая ложь вместо горькой правды. Самопроизвольный обман. Буквально самозакапывание себя заживо.       Он сам это выбрал.       Опять проснувшись в рань раннюю, Энгель шёл по улице, пытаясь прогнать дрёму. Конечно, парень взял реванш за вчерашний недосып и просопатил как минимум часов девять, но биологические часы просто так не обманешь — раз темно, значит, надо спать. И правда, на улице тьма такая, что хоть выколи глаз, и даже фонари не особо спасают. Опять лютый минус, морозный туман, занесённая снегом дорожка, светлая долька луны, вокруг ни души... ну, про душу это так, утрируя.       — Эбби, чуть побыстрее, — поторопил друга перо, прошмыгнув через пешеходный переход на красный свет. — Если пропустим автобус, то до уроков не успеем!       — Стараюсь... — поникше отозвался шарлотка, перебирая ножками и «продавливаясь» в затемнённую неизвестность улиц.       Парни были совершенно одни в этой паранормальной, удручающей, оглушаюшей тишине, лишь бряцали брелки-застёжки на «молниях» рюкзаков да поскрипывал снег.       Энгель понимал категорическое нежелание Эбби идти в школу. С позавчерашнего дня «обитель знаний» превратилась для него в филиал Ада на Земле. Страхи были вполне обоснованы: ниспосланное привередливой судьбой спасение неминуемо поднимет учителей «на уши», заставит следить за учениками внимательнее, скрывать доказательства тщательнее, а убивать — изощерённее. Теперь везде — в кабинетах, коридорах, за поворотом, в актовом зале, в библиотеке и даже в туалете, — его поджидает «дама с косой», которая уже вся извелась от нетерпения прибрать шарлотку к себе. И не факт, что одна из учительниц-убийц, прижимая Эбби стенке, не спросит его о сообщниках...       «Нет, этого не может быть, он не предаст!» — трепетало в бессильной злости сознание, уповая на положительные характеристики черноволосого парня, но, если смотреть здраво... подельник из листика совершенно никакущий, расколется почти сразу. А ещё, в конце концов, их жизнь — не кино, где всегда все готовы положить жизнь «за ближнего своего». И Энгель сам понимал, что вряд ли сможет в столь критический момент перешагнуть через себя, не выдать тайны и погибнуть от чужой руки. Мы врага бы на рога, только шкура дорога!       Поскрипывание чужих шагов прекратилось, смутив Энгеля. Он остановился и, горько вздохнув, всё понял: Эбби приклеился к ближайшему фонарному столбу, прислонился лбом к железной поверхности и, мелко подрагивая, плакал. Слёзы скатывались по его смертельно побледневшему лицу.       — Эбби...       Эбби словно током шибанули: от протянутой руки друга он дёрнулся с нечеловеческой скоростью и двинулся на попятную, в глазах светился ужас. Ну, началось...       — Нет, нет, нет, нет... нет... я не пойду!       — Нам нужн...       — Да знаю я! — агрессивно прошипел листик, давясь слезами. План начинал нравиться ему всё меньше и меньше. — Я знаю... хнык, только... я боюсь, они... они меня...       — Эбби, сегодня нет уроков ни с Мисс Циркуль, ни с Мисс Блуми, — сказал перо. Так себе утешение.       Совсем забыв про курсирующий где-то меж узких улочек Пэйпер Тауна автобус, он крепко-накрепко обнял шарлотку, надеясь, что ему станет легче. Первостепенной задачей являлось успокоить друга, а не затащить в общественный транспорт: ангельское терпение Энгеля стремилось к абсолютному нулю, и ему приходилось одёргивать себя, напоминая, что он всё это затеял ради спасения друга, а не для себя. Но всё же...       — Просто рядом держись, как вчера договаривались, — ободряюще улыбнулся Энгель. — Они и пальцем тебя не тронут.       — Толку-то? — прохныкал листик, утираясь рукавом куртки. — Просто оставят меня в кабинете или после уроков... и всё, я пропал, погиб!       — Не вешай нос!       — Энгель... — голос Эбби стал сиплым, он взглянул своими огромными как блюдца, слезящимися глазами на друга. — Мне страшно. Я боюсь, что мы не выживем...       — Если бы да кабы... не нужно загадывать. Лучше не будем опускать руки и сосредоточимся на выполнении нашего плана. Я сделаю всё, чтобы у нас получилось, так что тоже постарайся.       — Л-ладно. А если не получ...       — У меня есть запасной план, но «расчехлять» его будем лишь тогда, когда действительно понадобится, — прижав успокаивающегося друга к себе, перо мягко погладил его. — Тебе нечего бояться.       — Спасибо...       Эбби затих, а у Энгеля всё горело внутри. Он врал, врал как последний пустослов. Не было у него никакого плана «Б».       Опомнились лишь тогда, когда мимо шуршаще проскользил огненно-оранжевый автобус с темноватыми стёклами, расписанными инием, и проследовал прямо к остановке. Парней как ветром сдуло — они даже и не поняли, насколько быстро оказались в салоне, случайно стряхнув весь осевший снег на какого-то деда и отхватив клюшкой между глаз, и сели на свободные места. Мимо проплывали малоэтажные улицы «Восхода», затем сменились на представляющий собой архитектурную мешанину центр, позже проследовали мимо высоток Лайт-Лэйкса и всё это под покровом нехотя отступающей ночи. Интересно, как там Айден? Может быть, стоит и её посвятить в курс дела? Им определённо требуется советчик.       Нет, этого делать точно не стоит. Пока.       ...Школа. Медицинский блок, обособившийся в правом крыле и укомплектовавшийся в одном-единственном задрипанном кабинете, был максимально угнетающим местом: тихо, холодно, пыльно, на некрашенных стенах обнаруживались странные разводы, редкий свет синеватых ультрафиолетовых ламп расползался по начищенному кафелю словно блики на поверхности воды, а располовинившая коридор тьма явно не сулила ничего хорошего — видимо, стационарное отделение пользуется минимальной популярностью среди приезжающей в школу проверки (которая куда-то тоже разбежалась) , так что смысл надраивать столь неприметное место примерно такой же, как и научить блоху танцевать. Медблок располагался в «аппендиксе» по отношению к главному коридору, так что в проникающем извне свете обнаруживались чьи-то худые вытянутые силуэты. Яркие и информативные плакаты о здоровье, успевшие пережить ещё правление Жозефа Кретьена и полюбившиеся многим, были демонтированы — говорят, наконец-то сделают нормальный ремонт. Правда это или нет, покажет время.       Стрелка часов «подкрадывалась» к двадцати минутам восьмого. Энгель продолжал свой увлекательный инструктаж и одновременно старался успокоить Эбби, который сильно нервничал. Пёрышко решил, что пора расчехлить свой главный козырь — диктофон. Японское чудо техники было чрезвычайно компактным, но слегка покоцаным, вызвав у шарлотки недоумение.       — Что с ним? — скептически уставился на устройство листик, заставив напарника усмехнуться.       — А это с ним мой старший брат «игрался», но толком не пользовался. Теперь эта штукенция послужит для великих дел, — заметил Энгель. — Помнишь, что делать?       — Д-да... не делать никаких намёков и подмечать всё странное, — промямлил черноволосый, вернувшись в обычное состояние паникёра.       — И, самое главное, не волнуйся. Она наверняка это заметит.       — Угу...       — Готов?       Но вместо хоть какого-нибудь согласия послышалось дрожащее:       — Энгель... а если... она захочет меня убить?       Чёрт, а Эбби ведь прав! И как он пропустил такую очевидную вещь?       — Значит, мне придётся вломиться и всё это прекратить, — мрачно констатировал пернатый. — Я не позволю, чтобы твоей жизни опять грозила опасность.       — Вломишься, чтобы у неё был повод и тебя грохнуть? — спросил листик, в чьих глазах зажёгся огонёк недоверия.       — Нет, чтобы тебя спасти, — твёрдо сказал перо. — Мы не в партизанов играем, чтобы жизнями разбрасываться. Поэтому просто... будь осторожен, хорошо?       — Х-хорошо...       — Ну-с, тогда с Богом, Эбби.       Выскрестя остатки решимости и самообладания, чёрноволосый подошёл к двери, после чего ступил в медкабинет. Он очень надеялся, что покинет это место традиционным способом, а не «вперёд ногами»... и что Энгель его подстрахует.       Обстановка в медицинском кабинете была чинной и благородной, всё как полагается — выбеленные стены, большой стол с компьютером, два стула, просторная универсальная кушетка для посетителей от мала до велика, пару хиленьких растеньиц на подоконнике, два шкафа с документами и медикаментами, оглушающий свет ламп. Гигиена была на высоте, казалось, даже воздух пропылесосили и продизенфицировали. Всем этим делом заправляла Мисс Эмили — очаровательная учительница истории, которой годик-два оставалось до достижения третьего десятка. Преподавательница заимела от природы не только экзотический молочно-шоколадный цвет кожи, но и заплетённые в два низких хвоста густые тёмные кудряшки, такой же кудрявый хвост, острые рога, добрые и чуть заспанные глаза, приятную улыбку — ну как тут не сдружиться? Надетые на руки чёрные перчатки, тёмное платьице в горошек, белая блузка, прямоугольные очки с фиолетовой оправой и надвинутая на лоб медицинская шапочка (одевается лишь во время врачевания) лишь придавали ей шарма.       Что преподавательница забыла в медицинском кабинете? Всё просто — медсестра уволилась пару лет назад по собственному желанию, так что Мисс Эмили приходится подрабатывать ещё и врачом, ибо не хочется класть зубы на полку, поскольку в последнее время пэйпертаунские цены на жильё достигли астрономических вершин. А если ещё это и приказ директрисы, то отвертеться не получится при всём желании. Темнокожая учительница особенно не жаловалась. Ради здоровенного бонуса к зарплате можно и просыпаться пораньше, и с макулатурой возиться побольше.       Внезапное появление ученика отвлекло женщину от глубокомысленного исписывания какого-то дневника. Убрав в сторону непослушный локон волос и поправив очки, она добродушно пропела:       — Ранним утром солнце встало, люди тут как тут... ничего, сейчас я тебя быстренько подлатаю, будешь как новенький! Что тебя привело сюда, бедолага?       Это сбило Эбби с толку. В отличии от маразматической «когтисто-циркулярно‐ножевой троицы», Мисс Эмили всегда отличалась общительностью и мягкостью характера, но сейчас голос педагога звучал... крайне натянуто, неестественно, словно её оторвали от чего-то важного. «Надо взять на заметку» — подумал листик и проверил, работает ли засунутый в карман диктофон, удовлетворился его неощутимым дребезжанием и присел на кушетку.       Определённо, нужно держать ухо вострó, ибо даже Мисс Эмили себя странновато ведёт. Странно = опасно, опасно = смерть... ничего лишнего, просто опасения, подкреплённые психологической травмой и новыми реалиями жизни.       — Кого лечить изволю? — задала учительница вопрос «в лоб».       — Что? — Эбби так распереживался, что даже не понял вопроса. — А... меня Эбби зовут...       — Эбби? Тот самый, который Вторую Мировую уже немного путает с Троянской? Ну ладно, ладно, что ты нос повесил? — подбодрила его Мисс Эмили. — Думаешь, мне легко история давалась? Я, как и ты, войны, реформы и даты тоже не могла запомнить...       В чём, а в забывчивости Эбби и Мисс Эмили приходились друг другу ближайшими родственниками. Но сейчас нельзя забываться, надо смотреть в оба. Листик чувствовал какой-то подвох, и вновь саданящее ощущение небезопасности пробуждает в нём неприятные позавчерашние флешбеки.       После стандартного медосмотра темнокожая учительница решила перейти к самой проблеме, уже без озорной искорки в голосе.       — Могу сказать только, что у тебя определённо проблемы с головой.       — Я, по-вашему, сумасш...       — Так, без глупостей! — сказала она серьёзно. — Ты начал заикаться, забываться и нервничать больше обычного, тремор рук и... ты в курсе, что у тебя косит правый глаз?       — Чего?! — ужаснулся шарлотка и принялся усиленно тереть глаз, словно надеялся вставить его на место. — Да такого никогда не... это правда?       — Да. И, будь добр, поведай, что произошло.       Эбби был не в силах пошевелиться. Страх, «интегрировавшийся» в его характер при нахождении на периферии жизни и смерти, чрезвычайно сильно надавил на грудь — снова перед глазами раскручивался ужасающий калейдоскоп воспоминаний, что будут преследовать его до самых похорон, а ощущение безопасности и беспомощности перед злым лицом судьбы лишь подпитывали новые фобии. Всё, что у него осталось — Энгель и, вероятно, какие-то «резервные» запасы надежды. А тем временем преподавательница буравила его своим немигающим взглядом, пугая ещё больше, но, в отличии от позавчерашнего пропитанного звериной яростью и маниакальным желанием убивать, взор Мисс Эмили обладал каким-то экзистенциальным, альтернативным, невозможным кошмаром пред чем-то таким же невозможным и не поддающимся осмыслению простых смертных. И если он сейчас не ответит, то...       — Что произошло?       Черноволосый ощутил, как предательски дрожит челюсть и щиплет в глазах. События последних дней, боязнь двух конкретных учителей, безысходность, депрессия, чувство опасности и плюс «сто пятьсот» других страхов стискивали парня в стальных обручах. Совсем не то состояние, чтобы импровизировать, даже если это жизненная необходимость.       — Эббигейл?       Наконец, с чудовищным усилием разжав губы, листик заикающеся произнёс:       — Я с-с-страшный фильм смот-трел...       — И всего-то?       — Ну, так получилось... — опечаленно вздохнул Эбби, хотя был готов пуститься в пляс от радости. Как он легко обвёл эту дуру вокруг пальца! — Я думал, что... что посмотрю фильм и... докажу себе, что я... такой смелый и ничегошеньки не боюсь, а получилось вот так...       — М-да, я прям чувствую, как от тебя веет стрессом, — рассудила педагог и поправила медицинскую шапочку. — Наверняка же ещё что-то есть. Расскажи, не бойся!       — Ну, если честно... — шарлотка опустил взгляд в пол. — Я теперь ещё сильнее стал бояться темноты, резких звуков, одиночества, всяких острых штук и... экзаменов. Теперь не могу ни спать, ни есть без мыслей о подобном. Словно это не я думаю.       Вместо краткого ответа или хотя бы намёка на содержание своих планов кудрявоволосая учительница быстро упорхнула в подсобку и заперлась, лишь невнятное перекладывание какой-то пластиковой дребедени и шуршание выдавало кипучую деятельность за дверью. Эбби быстро освоился — хотя за ним закрепилась бессмертная слава тугодума, он смекнул, что надо поиграть в шпионов. Или сейчас, или никогда.       «Зачем я это делаю?» — с содроганием вопрошал черноволосый у невидимого собеседника и на мгновение замер, словно в ожидании ответа. Действительно, ради чего он лезет на рожон, зачем рискует? Хотелось просто забиться в угол, сжаться в комочек и взвыть от безысходности, но что-то упорно продолжало тянуть его в приключения. Энгель? Впрочем-то, да: Эбби безвозмездно доверялся пернатому, но немного тронувшаяся кукухой голова рисовала странные образы. А вдруг он их сообщник? Вдруг он просто пытается избавиться от него? От этих мыслей становилось дурно. Он уже испытал столько разочарований в жизни, так что не предугадаешь, какую подлянку ожидать за следующим поворотом.       Мисс Эмили продолжала копаться, позволяя листику выиграть время. Первоначально он осмотрел стены и потолок, затем заглянул в шкафы — ничего подозрительного. В кармане минорно запиликал диктофон, словно подталкивая его к действиям. Внезапно для себя он обнаружил лежащий на столе дневничок — аккуратный, чистый, обёрнутый в смольно-чёрную крокодиловую кожу и совершенно не похожий на раздутые миллионом закладок и справок медицинские книжки, он привлёк внимание Эбби. Он опасливо взглянул на дверь, затем на дневник, рука потянулась...       Попробовать или нет?       Вдруг из затемнённой подсобки незаметно вынырнула Мисс Эмили (сработал природный камуфляж, однако). На её лице проскользнул смертельный испуг, быстро сменившийся решительностью и гневом.       — Руки убери от моих вещей!!!       — П-простите, простите, простите... — залепетал шарлотка, вжавшись в стул и очень жалея, что не может телепортироваться куда-нибудь подальше. — Он... красивенький такой, хах...       Учительница истории шутки не оценила, но успокоилась. Присев на стул, она сложила пальцы в замок и твёрдо произнесла:       — Дружочек, хочу тебе сказать, мои вещи — это мои вещи. Красиво, отвратительно и далее по списку, ты не имеешь права их даже касаться. Понял?       — Ага...       — Вот и хорошо, — удовлетворённо промурлыкала педагог, доставая полупрозрачную пластиковую банку с антибиотиками. — Мне пришлось долго провозиться, прежде чем назначить тебе лекарство, так что держи вот этот нейролептик. Принимай один раз в день, водой запивай, ибо они здоровые как лошади, не дай боже поперхнёшься. Должно хватить на месяц, но эффект будет ого-го. И, напоследок, не раскусывай...       — Эм, извините, — застенчиво промолвил черноволосый. — А если случайно раскусить...       — То я тебя найду и надаю по шее. Переводить он тут лекарства собрался, негодник! — невесело усмехнулась темнокожая преподавательница и передала ему банку. — Ладно уж, ступай учиться да выздоравливай.       Эбби поблагодарил свою «спасительницу» и уже было хотел выйти, да что-то помешало. Он увидел, как с её перчатки мерзкой слюноподобной нитью свисает что-то прозрачное и тягучее, похожее на густой сироп. Это ещё что за фокусы?       — М-можно вопрос?       — Мне кажется или ты никогда не выйдешь из возраста «почемучки», хотя это и не плохо. Ладно, что у тебя на уме?       — Ваша рука... она вся в... — Эбби задрожал, когда увидел признаки надвигабщейся грозы на лице педагога. Немудрено, что его хотят убить, так всех достал! — Понял, понял, до свидания!..       Черноволосый моментально оказался за пределами медкабинета, оставив учительницу одну наедине со своими мыслями.       И не сказать, что она была рада.       Раскрывая глянцево-чёрный дневник, она почувствовала, словно её сердце кто-то пытается разорвать на тысячу лоскутков. Глядеть на исписанные безупречным каллиграфическим почерком желтоватые измятые страницы было невыносимо, но возвращаться на «просторы» линейных полей и браться за ненавистную чёрную ручку её заставляло... нет, не приказ свыше. Личные мотивы были тому виной. Как говорится, в совершенно тёмные времена книга — лучший собеседник, что не осудит, не скажет лишнего, примет всё так как есть. Дневник же имел для женщины сакральный смысл: это не собеседник, это — памятник бессилия, монумент позора и напоминание о том, во что превратилась её жизнь.       Мисс Эмили взялась за ручку и принялась писать...