Я хочу увидеть свет!

      ...Эбби выскользнул из кабинета настолько быстро, насколько смог. Его задача была выполнена и теперь, подбадриваемый чувством выполенного долга и остаточным привкусом страха, черноволосый направился к ожидавшему его Энгелю. Тонкая стрелка часов замерла на сорока пяти минутах седьмого.       — Получилось? — спросил белокурый, вопросительно склонив голову вбок.       — Д-да... — ответил шарлотка и присел рядом на скамью, ибо подкашивающиеся ноги его что-то не держали. — Теперь буду пить... вот эти штуки. Главное — не забыть, что их нельзя раскусывать.       Черноволосый отдал пёрышку диктофон. Между друзьями повисла неловкая тишина, наполненная растерянностью и тяжёлым предчувствием.       — Заметил что-нибудь странное?       — Странное?       По телу Эбби пробежалась дрожь. Рассказать-то он расскажет во всех необходимых деталях, но что Энгель будет делать с полученной информацией? Как говорят, «на бога надейся да сам не плошай» — в конце концов, пернатый тоже не обладает выраженными экстраординарными способностями, а его видение сложившейся ситуации формируется исключительно на основе рассказов и собственных домыслов, так что в понимании произошедшего они оказались в неправильном равенстве... или в не менее неприятном неравенстве: логика, эрудированность, сообразительность и неистраченный запас нервных клеток пятнадцатилетнего детектива делают его основным «рабочим инструментом» в разгадывании этой заварухи, но это одновременно устрашает. Ведь он столь отважно впрягся за друга, совершенно потерял границы дозволенного и, стоит ему случайно выскользнуть за пределы безопасной «зоны»... Эбби не хотел об этом думать. Не хотел, чтобы Энгель погиб из-за него.       Заморгала лампа, узкий «аппендикс» коридора погружался то в темноту, то в свет. Собравшись с мыслями, шарлотка всё-таки решил изъясниться:       — Мисс Эмили... нельзя сказать, что она вела себя нестандартно, — прошептал он, увлечённо рассматривая ногти. — Но она... сегодня какая-то отрывистая, хаотичная, её здорово из стороны в сторону колбасит... потом, когда она отдала мне лекарства, её рука была перепачкана какими-то слюнями, бррр...       На лбу Энгеля образовались еле заметные перекаты морщин: судя по всему, в голове происходили поразительные процессы обработки информации, но гипотеза что-то не выстраивалась. Это определённо не то.       — Так-с... — нервно почесал в затылке пёрышко. — А ещё? Я слышал, она тебя шпыняла за что-то.       — Ну это... это вот да, — виновато улыбнулся Эбби, и Энгель заметил, что в уголке его глаза блестнула слеза. — На столе лежал дневничок, весь красивенький такой, я до него даже дотронуться не успел, а Мисс Эмили... она реально дёрганная, наорала на меня... кажется, дневник для неё важен.       Черноволосый отрывисто шмыгнул носом и лёг щекой на плечо Энгеля. Они остались двоём, в полном одиночестве на пятнышке света, вокруг — лишь тёмный как загадочное будущее коридор с неясными проблесками света, который одновременно может обернуться и спасением, и бедой. Что делать?       — Энгель, я не понимаю, как дальше жить...       Откликнулся приятель далеко не сразу. Видимо, был сильно подавлен.       — Слушай, я не собираюсь как-то тебя задевать, но... ты действительно думаешь, что легко будет? Не в сказке ведь живём, — неоднозначно произнёс Энгель и, чтобы подбодрить друга, через силу улыбнулся. — Впрочем, дело мастера боится. Ты справился на твёрдую «А» с плюсом, теперь моя очередь. Такими темпами мы совсем скоро наберём доказательства и предоставим полиции, главное — «играть» аккуратно, быть внимательными и никому ни слова!       — А что делать с Ланой?       — Я же говорил, никаких намёков. Что-нибудь придумаешь или я вступлюсь, чтобы её как-то... как-то... — парень в комбинезоне уткнулся в потолок, словно пытался найти слова там. — Как-нибудь отфутболить...       — Эй, не говори про неё так! — фыркнул листик, сначала побледнев от злости, а потом покраснев от смущения. — Лана странная, но хорошая...       Вот она, болезнь всех влюблённых! Энгель тоже мучался желанием придать «второй половинке» абсолютную невинность и правоту, но любовь любовью, а расследование — по расписанию. Кто в здравом уме будет крутить романы, если даже в школе появляться опасно?       — Просто не хочу её в это ввязывать.       Шарлотка согласился и кивнул.       — Но признаю, нам придётся так или иначе кому-то рассказать, — хмуро продолжил пёрышко. — Когда и кому, не знаю... как хорошо, что всё это впереди!       — Или как плохо, — поддакнул Эбби, не питая иллюзий о светлом «завтра».       Они смолкли, думая каждый о своём.       Энгель ввиду своей воспитанности и высоких моральных качеств никогда не позволял отзываться о друзьях плохо, но, говоря на чистоту, Эбби — существо совершенно бесхарактерное, мягкотелое, беспринципное, готовое исполнять безумнейшие планы и чрезвычайно удобное для управления, в то время как человек с более выраженной самостоятельной позицией наверняка ввяжется в конфликт и будет отнимать драгоценное время, что равносильно самоубийству: это как купить земельный участок, разработать чертёж, заложить каркас для здания... чтобы из ниоткуда вылез неизвестно кто и сказал «сноси всё нахер, строим аквапарк!». Они находятся явно не в том положении, чтобы переделывать всё заново. А ещё где-то в подкорке сознания жил благовейный страх перед непониманием, перед тем, что в столь нужный момент она покрутит пальцем у виска и исчезнет.       Да, жизнь иногда жестит, и даже давняя подруга детства, с которой вы готовы перейти на принципиально новый и чувственный уровень взаимоотношений, может предать, а незнакомка, едва успевшая соприкоснуться с таким же незнакомцем — пожертвовать всем... даже жизнью...       Нет, нет, как он мог! Об этом нельзя даже думать! Нельзя выбирать кого-то между Баббл и Айден, потому что...       К логическому завершению мысли он не пришёл: в просачивающихся из коридора лучах света образовалась остророгая, вытянутая чёрная тень, растянувшаяся по щербато-серой кафельной поверхности пола и медленно приближавшаяся к медицинскому блоку — медленно, осторожно, по-хищному, порождая животрепещущий ужас. Едва слышно пискнул Эбби, Энгель напрягся, ожидая всего самого худшего...       Мисс Циркуль, держащая острие наизготове и всегда чистым?       Мисс Блуми, нервно «перекатывающая» канцелярский нож в пазах?       Мисс Грейс, наверняка хранящая множество «скелетов в шкафу»?       Или...       Из-за поворота показалась рослая, до тошноты знакомая фигура Эдварда — сегодня его неприятная ухмылка и отполированные до блеска рога светились особенно ярко, а полы медицинского халата развевались позади словно обрезанная мантия. У парней отлегло от сердца, но расслабляться было рано. Эдвард наверняка не поддерживать их пришёл, а ровно наоборот.       — О, ребята! Что-то я не заметил, как быстро прогрессируют ваши отношения, — с притворной досадой произнёс чертёнок, оперевшись о стену. — Когда медовый месяц справлять будете?       К сожалению, черноволосый не обладал выраженным красноречием и эрудированностью, так что самый страшный «пык-мык-дык» ничуть бы не исправил ситуацию, поэтому отстаивать его (и свою) честь ринулся Энгель. Он встал и заградил собою друга, придав своей физиономии такое же расслабленно-хитрое выражение. Если уж и побеждать врага, то только собственным оружием.       — М, главный гомофоб Канады явился! — отозвался он. — До сих пор в подушечку плачешь из-за того, что твою девушку увела другая девушка?       — Ты про Мию? Про это недоразумение? Позволю напомнить, что наши «отношения» начались с неё...       Хвостатый что-то там рассказывал, а пернатый пытался что-то отчаянно вспомнить. Вспоминая позавчершание цитирование Мисс Блуми вусмерть перепуганным листиком: «Джеймс, Мия, Герберт, Скелл — всё они мнили себя шатателями режима...», парень в комбинезоне догадался — раз педагог сказала это так, значит, Мия уже «в лучшем из миров». Имя было странно знакомым, но при попытке мысленно восстановить её образ в голове дрейфовала лишь пустота. Такие же приколы выдаёт компьютер, когда пытаешься открыть повреждённый файл с фотографией, и здесь уже либо перезаписать, либо смириться и удалить.       Мия, Мия, Мия... чёрт, что за Мия такая?       Тем временем дьяволёнок, сохраняя презрительно-ухмыляющееся выражение лица, подходил к кульминации:       —...как поняла, что мне безразлично, начала мутить с собственной подругой, лишь бы я приревновал и вернулся к ней. Но мне-то плевать. А потом Мия вообще исчезла, так хорошо стало, — мечтательно, с неуловимой печалью произнёс он и строго вытаращился на Энгеля. — Хорошо услышал?       — Да, — притворно сказал перо. — Мне та-а-ак важно знать, у кого с кем «шуры-муры»!       — Учись, дурында, пока не поздно.       — Опять за старое? В тысячный раз повторяю — между мной и Баббл ничего нет.       — Есть.       — Нет!       — Есть.       — Хм... ты, наверно, от большой любви с Оливером вечно ссоришься? Говорят, милые бранятся, только тешатся?       Пёрышко воссиял от опьяняющего чувства превосходства, пока рогатый растерялся и пытался судорожно сообразить, откуда «золотой мальчик» знает такие приёмчики.       — Умно.       Парни замолчали, даже Эбби немножечко распоясался и примкнул к «истязательствам» над ежеволосым парнем, буравя его укоризненным взглядом. Но тишина не могла длиться вечно — мальчишки такие мальчишки, — и внезапно лидерство в «эстафете» заполучил Энгель, сказав:       — Зачем ты сюда пришёл?       — В отличии от остальных, — процедил Эдвард, разглядывая дверные петли. — Я ещё не потерял надежды найти тебе хорошую, достойную компанию.       — Я не собираюсь...       — Не собираешься что? Издеваться, унижать, портить жизнь кому-то и творить бесчинства?       — Да.       — Перестань путать меня с Оливером, мы разные, — отрывисто и неприязненно произнёс дьяволёнок, заставив перо нехило так удивиться. Дружба трещину дала или что? — Это он в Лигу Справедливости наиграться не может, всё строит из себя мирового судью. А мне плевать, у кого в голове какие тараканы. Главное, чтобы глаза не мозолили.       Пёрышко опешил. Эдвард, что, ему жалуется?       — Это ваши с ним тёрки, вы и разбирайтесь. Я тут причём?       — Ты — корень всех проблем.       — Я?       — Да.       — Что ты несёшь?!       — Только правду, только чистейшую правду, — огрызнулся Эдвард и несколькими шагами опасно сократил расстояние. Напряжение росло. — Если бы ты только знал, насколько школа ценит таких перспективных, сообразительных, ответственных учеников, которые готовы адаптировать мир ПОД себя и заставить его играть по СВОИМ правилам; если бы ты только знал, как мы ценим таких талантливых соратников на интеллектуальном поприще. Но нет! Надо обязательно упрямиться, показывать, какой ты «не такой» и вообще...       — Хватит нести пургу! — перебил его Энгель. — К чему ты клонишь?       — К тому, что ты заслуживаешь быть с теми, кто стремится к вершинам, заслуживаешь быть с нами. Для твоего же блага, — совершенно спокойно произнёс Эд. — Зип и Оливер давно хотят видеть тебя.       Парень не мог в это поверить. Он представил себя в обществе хулиганов — примитивном, безнравственном и отвратительном для всех культурных людей, где статус основывается на крутизне издевательств и количестве очков в несанкционированной игре «Доведи <username> до слёз». Достаточно простой логики для понимания, что такая «трансформация» мгновенно перечеркнёт всю его репутацию, всё, что он зарабатывал все эти девять лет.       Нет, он не предаст друзей. Кем бы они не были, он останется с ними.       Он не предаст.       И точка.       — Представь только, квартет лучших учеников Пэйпер Тауна! Вместе, с нашими гениальными мозгами мы сможем достигнуть невероятных высот. Канада увековечит наши имена, мы встанем в один ряд с Эйнштейном и Ньютоном... да даже если не встанем, мы будем достойными отпрысками Отечества, а не серой массой, — рогатый поправил надвинутые на лоб очки и ненароком взглянул на Эбби, прятавшегося у Энгеля за спиной. — И раз уж ты так волнуешься за «друзей», обещаю, мы их не тронем... наверно...       — Плавали, знаем, — отмахнулся пёрышко, сурово глядя на высокого оппонента. — Сколько вы боли причинили, сколько судеб поломали... нет, я останусь с ними! Вы совершенно повернутые на идее своего превосходства... да и с чего вдруг ты выбрал меня?       — Ты тупой? — заскрежетал зубами ежеволосый. — Единственного адеквата из всей вашей компашки и то теряем. Кого нам выбирать ещё? Твоего овощного друга? Шизичку с носками? Ожившее мыло? Или Айден? Она выглядит более-менее, но по-английски и двух слов связать не может. Отличный выбор, не так ли? Ради чего ты их прикрываешь? Нравится изображать героя?       Что-то перевернулось в сердце пернатого. От такой неприкрытой ненависти даже язык отсох.       И ведь истину глаголит...       — Молчишь? Правильно молчишь, — довольствовался тишиной Эдвард, пока его хвост медленно покачивался словно маятник. — Не собираюсь тебя умолять, просить, шантажировать или что-то в этом духе. Просто ставлю перед фактом: это сборище унтерменшей, из которых до совершеннолетия доживёт только половина, просто использует твою доброту. Сколько раз ты их спасал от нас? Давал домашку списывать? Перед учителями отмазывал? Посчитать не можешь? Раз уж на то пошло, то вспомни, сколько раз они помогали тебе? Ноль. Просто ноль.       Энгеля словно нокаутировали морально, и даже сочувствующий взгляд Эбби не позволял держать голову ровно. Эдвард был прав. Для друзей он подобен щиту, но кто прикроет спину в нужный момент?       — Вот так вот, птенчик, ты разбазариваешь свой ум и натурально деградируешь, — ровно, без всякого вызова произнёс дьяволёнок, взывая к пониманию. — Предлагаю альтернативу: присоединяйся к нам. Время нынче такое, что лучше держаться вместе. Не бойся, мы не утаскиваем на дно. Мы даём крылья, но лишь тем, кто действительно заслуживает.       Внезапно в беловолосом отличнике вскипела злоба — ярость чистейшей пробы, непритворная, оглушительная, неконтролируемая, пробирающая до самого основания его выструненной пацифистской натуры, которая осеклась впервые за... да за почти всю жизнь! Сжав кулаки и сдвинув брови, прежде наиболее флегматичный ученик Бумажной школы двинулся на обескураженного Эдварда подобно настоящему цунами, готовому ломать и крушить всё.       Крушить всё, действительно всё... всё, с него хватит!       — Мой ответ — нет! — злобно прошипел Энгель, прожигая хулигана воинственным взором и переминаясь с ноги на ногу так, что низкие каблуки его туфель заскрипели об кафель. — Хватит расчеловечивать моих друзей и представлять дружбу как каторгу! Я не перестану защищать их от извергов вроде тебя, не перестану помогать им и никогда не стану частью вашей бандитской организации, потому что это мерзко издеваться над теми, кто слабее. Знаю, что вы «сами с усами», но я не изменю моим идеалам и продолжу исправлять то, что вы, уроды, натворили... а ещё на каждого найдётся своя управа. Каждому воздастся, обещаю.       Эдвард посуровел, сложил руки на груди, но внешне оставался спокоен как танк. Реально, ему всё равно!       Рогатый поинтересовался:       — Значит, война?       — Значит, отстань от нас, — проскрежетал Энгель, уже не в силах остановиться. — И не ври, что ты не такой же как Оливер.       — Повторяю для тупых: я не идейный, я просто не собираюсь выслуживаться перед безнадёжными кретинами, а предпочитаю давить их как букашек сразу. Чтобы сильно не плодились, — обнадёжил Эдвард. — Что-то ещё?       — Я всё сказал.       — Могу сказать тоже самое, — холодно подытожил ежеволосый. — Думай, размышляй, взвешивай. Сегодня ты артачишься, а завтра приползёшь к нам на коленях. Это я точно знаю.       — Поглядим, — перо сложил руки на груди.       Эдвард круто развернулся на месте и двинулся в коридор, оставив остроугольной хвостовой лопастью зарубку на дверном скосе. Прежде, чем раствориться в коридоре, он бросил на пёрышка изничтожающий взор и ответил:       — Счастливо оставаться... педики.       Как итог, парни остались одни, однако со своим уходом источник оскорбительных речей забрал у них самое важное — уверенность. Выдвинулись в путь лишь тогда, когда часы перевалили за пятьдесят пять минут, пришлось тащиться в класс и отсиживать один скучный урок, второй, третий, четвёртый... но мысли беловолосого постоянно возвращались к этому неприятному разговору.       Энгель был деморализован.       Его не задело презрительное «педики» — тогда появляется очень много вопросов, если готов сменить романтические пристрастия от одного лишь слова! Он знал, что Эдвард ставил первостепенной задачей не уличить пёрышко в нетрадиционной сексуальной ориентации, а именно обнадёжить, вырвать почву из-под ног, потерять веру в себя и подумать, что единственное спасение действительно кроется в компании Оливера — банде озлобленных, обиженных на жизнь ушлёпков, которые не вылетели за стены учебного заведения только благодаря хорошим оценкам и связям. Он знал, что причины постоянного желания кому-то насолить, поиздеваться, навредить идут из глубоких детских психологических травм: Зип живёт у отчима, постоянно попадающего в тюрячку по мелким хулиганствам, что тянутся за ним словно ворох опавших листьев, у Оливера есть немного деспотичная, но в целом хорошая и справедливая маман (и убийца), и лишь у Эдварда имеется полный набор вечно ссорящихся родителей, стоящих на грани развода — такой комбинации не пожелаешь и врагу, но это не значит, что им можно издеваться над другими!       Это ужасно. Очень и очень ужасно. Но, опять же, не оправдывает никого из них.       Вместе с тем лезли и другие размышления — чувствовалось, что скоро «белые волки» начнут становиться всё более изобретательными и изощерёнными, простая словесная агрессия перейдёт во что-то более неприятное и разрушительное, но самое страшное, что тогда зубы будут нацелены на Энгеля, чей авторитет неуклонно рушится в их глазах. А Энгель, к величайшему сожалению, совершенно один. Парень множество раз спасал собственных друзей, но, стоит ему самому оказаться в беде, рядом никого не будет.       Конечно, вряд ли его приятели возьмут и свинтят куда-то, но, признаться честно, напористости оливерской компании они не вывезут: Эбби начнёт жаться в угол, Кабби закроется книжкой, а Лана... ну, это Лана! Кандидатура Баббл на роль защитницы выглядела более убедительно, но с тем и непрезентабельно — пенка слишком мягкая, слишком податливая, слишком ранимая... и парню не хотелось, чтобы она жертвовала собой, чтобы она защищала его, это он должен уберегать свою драгоценность от опасностей, это он должен быть сильным но... увы, иллюзии. Энгель не хотел себе признаваться в собственной слабости.

Получается, остаётся только один вариант?..