Я хочу увидеть свет!

Два дня спустя

24 января 2008 года...

      ...Из своей комнаты Энгель соизволил выползти лишь к вечеру, когда перестук столовых приборов о фарфор и постоянное шебуршение матери у плиты сигнализировало о готовности семьи к ужину. Свою обитель парень вынужден был покинуть и по другой причине — требовалось отвлечься, сменить вид деятельности, а не просто поесть.       Действительно, суббота и воскресенье прошли довольно сумбурно. Незаметно пролетевшие выходные сначала растягивались словно загустевшая смола, будто у них нет ни конца ни края, а затем компактно «скукожились» до нескольких несчастных часов перед новой учебной неделей, отчего беспорядочно разбросанные и раскиданные по черепной коробке обрывки мыслей упорно не желали сформировываться во что-то путное и продолжали беспорядочно метаться. Каждая попытка зацепиться хотя бы за одну гипотезу мгновенно обнулялась, все усилия буквально кричали о своей чрезмерной непродуктивности — попробуй, догони хоть одну, схвати эту чёртову Жар-Птицу за хвост! Часы, которые Энгель мог потратить на подготовку к экзаменам и многократное перечитывание диктактических материалов, были безвозвратно упущены неизвестно зачем.       Как можно было догадаться, пятнадцатилетний детектив окончательно «увяз» в болоте собственных предположений и домыслов, страшась своего избыточного мышления. Ничего не получалось. Совсем. И это не могло не пробуждать в пёрышке чувство вопиющей обделённости, несправедливости и стойкого ощущения собственной тупости.       Энгель устал... устал... каждый блядский день... даже глаз сомкнуть ночью нельзя, всё лезет и лезет в голову... но надо крепиться... дальше-то явно не лучше!       Чувствуя знакомую головную боль, словно ему от души вломили по башке, он постарался отвлечься от назойливых размышлений, которые бы всё равно не привели бы ни к чему — если, конечно, не брать в расчёт потерю ещё пары тысяч нейронов, которые и так нужно беречь как зеницу ока. Парниша рефлекторно запустил руку в просторный карман комбинезончика и вытащил оттуда телефон: серебристо-матовая поверхность безумно прогрессивной по тем временам Nokia N95 заискрилась радугой в свете гирлянды (Энгель уже свыкся с мыслью, что это ему придётся всё убирать и потому не торопился, каждый раз выискивая повод), пяти-мегапиксельный экран блестнул в полутьме коридора, плоскодонные кнопочки с приятными щелчками начали похрустывать под торопящимися пальцами Энгеля, когда тот принялся строчить новое сообщение в определённом чате.       И на весьма... щекотливую тему.       Быстро разделавшись со всякими дипломатическими и не очень трюками, Энгель направился в ванную. Кажется, помыть руки в раковине — всего делов-то, на пару секунд... ладно-ладно, пёрышко же мальчик хороший и всегда моет руки с мылом! Правда ведь, да?       Правда, кристалльно-чистая, как заструившаяся из крана холодная вода, приятно обжёгшая ладони. Но жизнь, как и вода, имеет свойство расширяться и сжиматься, чтобы протиснуться между самых узких камней, а для этого придётся значительно потерять в объёме, отбросить всякую «шелуху» и использовать лишь то, что действительно нужно.       Как можно догадаться, сегодня Энгель не мыл руки с мылом.       Сегодня занимался он... самолюбованием. Или самокопанием. Кому как.       Огромное настенное зеркало, напоминающее ангельский нимб из-за окружавшего её ореола подсветки, отобразило в своей отражающей бездне странно знакомого парня — пятнадцатилетнего девятиклассника, подтянутого, худощавого, светлокожего, с бледноватым голубовато-синим румянцем на щеках, мягкими чертами лица, узковатыми тёплыми глазами и тонкими линиями бровей, создававшими вкупе с собранными в низкий хвост волосами впечатление человека простодушного, доброго, но в мгновение ока способного стать прочнее кремня. На голове два пера, короткое кирпично-красное и более длинное тёмно-бирюзовое, оба с чёрно-белыми «вставками» — извечные спутники, приобретённые на каком-то из заграничных курортов настолько давно, что Энгель сомневался, умел ли он тогда вообще говорить, но, вне всякого сомнения, данный аксессуар чётко определил его положение в обществе и поэтому носился им едва ли не везде. Глаза того типа, в которых, по выражениям чрезвычайно романтически настроенных личностей, хочется «утонуть»: манящие, с широким ободком тёмной-претёмной радужки, они приоткрывали занавесу в его духовно-богатый внутренний мир, но мало кто знал, что за непреподъёмной ширмой скрываются закутки его души настолько таинственные, что сам владелец не подозревал об их существовании.       Да уж, этот парень был Энгелю знаком.       Очень хорошо знаком.       Настолько, что он наблюдал за ним все долгие пятнадцать лет и был прекрасно осведомлён о том, какие у него любимые предметы в школе, какие идеи будоражат его ум, о чём он тревожится, кого ненавидит и кого любит...       А теперь стекло треснуло, и «потусторонузеркальный» знакомый стал в миг чужим.       И этого Энгель боялся. Нет ничего страшнее, чем перестать понимать самого себя.       Руки рефлекторно продолжали тереть друг о друга воображаемую пену, пока пёрышко принялся выискивать изъяны своей внешности. Проигнорировав чуть побелевшую кожу (не лето ведь!), юноша заострил внимание на своих глазах — они действительно выглядели больными. К ужасу чутко следившего за своей внешностью Энгеля, по «белку» расползлись красноватые паутинки проступивших каппиляров.       Из крана до сих пор текла вода. Не доверяя собственному зрению, парень аккуратно прикоснулся к нижнему веку и потянул его в сторону, приобретя шикарный «монгольский» разрез глаз. Увиденное крайне его не радовало.       — Вот что бывает, если сидеть в компьютере до опупения, — посетовал он и продолжил «копаться» в собственном глазу, пока случайно не ткнул пальцем куда-то не туда. — Надо меньше смотреть в монитор... в тетрадь... в книгу... и спать больше.       Говорят, слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. А если изловчиться и всё-таки схватить непокорный отпрыск лексики, то какой будет толк? Что изменится?       К сожалению, последние несколько дней жизни Энгеля превратились в бесконечный скроллинг Интернета, которому нет ни конца ни края: просиживание штанов за компьютером вошло в повседневное расписание парня настолько прочно, что начало вытеснять привычные способы времяпровождения — подготовку к экзаменам, чтение книг, легкоатлетические пробежки... хотя нет, последнее и так исчезло, ибо даже самый отчаянный бегун не захочет протискиваться сквозь гололёд и сугробы в минус двадцать! Но это не самое главное. Главное, что количество часов по разглядыванию монитора росло, запросы становились всё интереснее, а мысли — всё тревожнее.       В голове Энгеля царил первозданный хаос, из которого когда-то появилась вся вселенная, но, в отличии от Большого Взрыва, сия каша не предвещала рождение складных идей. Она ничего не предвещала, только углубление собственных параной и появление таких развлетвлённых консперологических теорий, что даже адепты «плоской Земли» или марионеточного американского правительства под наставлением рептилоидов умерли бы от зависти. Однако их разграничивало одно большое «но»: если всякие безумцы создавали такие гипотезы от скуки и втягивали туда людей, то Энгель добровольно шёл по этому пути.       Совершенно один.       Совершенно один, следуя за дрожащим вдалеке огоньком правды и медленно проникаясь ужасом осознания, что мир далеко отошёл от привычной концепции «чёрное-белое»...       Пёрышко взглянул на себя ещё раз. Между пальцев струилась вода.       — Так.., — прошептал он, чувствуя, как голова полнится мыслями и стремительно тяжелеет. — Что я успел выяснить за сегодня?       К сожалению, беловолосый вещественными и материальными доказательствами был обделён. Крайняя скупость информации, отсутствие проверенных источников и непрофессионализм ввиду отсутствия требуемого образования не то чтобы заводили, а буквально заталкивали расследование в тупик, не давая развернуться. Часы, проведённые в нескончаемых раздумьях везде и всюду — в школе, в автобусе, в своей комнате, в душе и даже в постели, — совершенно не давали ответы на беспристанно возникающие в голове вопросы, а наоборот. Они продолжали, словно омерзительный Кракен колоссальных размеров, топить шаткий корабль здравомыслия, увлекая его в тёмные беспросветные глубины паники, отчаяния и сомнения. И Энгель мужественно сопротивлялся искушению свалиться в бездну мыслительной анархии, даже заимел некоторые успехи, только вот... насколько его хватит?       Вообще, расследование напоминало поиск кошки в тёмном подвале: вот сидит она где-то там, мяукает, но где именно? Кошка это или кот, какой цвет шерсти у неё, дикая или домашняя? А как выглядит подвал, если фонарика, способного приподнять сгустившийся мрак тайны, рядом нет, только воображение? А вдруг это не кошка? Птица какая-то экзотическая или что-то настолько жуткое, что лучше бы ему оставаться в подвале? А если всё это мерещится и никто не мяукал?       Это не метафора, не красивое сравнение, а горькая действительность — при «фиксировании» или разгадывании одного вопроса на его месте, как у отрубленной головы мифической гидры, вырастало целых семь, из-за чего всё сбивалось и превращалось в зациклированную пародию на «Что? Где? Когда?», где, уж простите за тавтологию, ответы на вопросы даваться не будут. Уместить все предположения, догадки, теории и планы одновременно с учёбой и личными интересами было задачей практически невыполнимой, и пёрышко даже как-то подумывал завести отдельную тетрадку, куда бы мог выписывать всю эту чудесную интеллектуальную продукцию, но со временем отверг эту идею. Да, это было удобно, но опасно. Был высокий риск того, что обожавшие лазать у него по шкафам родители могли бы наткнуться на столь интересный объект. Да и сама идея казалась желанием подражать таким культовым детективам как Шерлок Холмс или Джеймс Бонд. Здесь приходилось руководствоваться простой библейской (хоть Энгель и атеист до мозга костей) истиной «не сотвори себе кумира»: в конце концов, живущие на экране герои — это просто живущие на экране герои, пешки на съёмочной площадке, для которых всё расписано заранее, старательно маскирующие фальш в движениях актёры и люди, которых придумали. Но Энгель-то живой и (пока что) живее всех живых! Он не существует в воображаемых мирах и не живёт по правилам беспринципного авторского произвола, он сам себе хозяин.       Да, сам себе хозяин!       До поры, до времени...       Но вдалеке от всяких кошек, гидр и Шерлоков Холмсов его голова действительно была полна чётко обозначенных доказательств и предположений. И кое-что он уже успел выяснить.       Дневник Мисс Эмили. Так уж совпало, что мама Энгеля работала психологом, отчего чуткий дар улавливать перемены в эмоциональном состоянии людей он впитал с молоком родительницы. Такое родство сослужило ему хорошую службу: руководствуясь рассказами Эбби и записью на диктофоне, стало ясно — учительница истории что-то скрывает. Вероятно, это действительно непримечательный личный дневник, но интуиция подсказывала перу, что там может храниться что-то, что для посторонних глаз не предназначено. С одинаковой вероятностью это может быть нытьё об упущенных мечтах, восторженные рассказы о романтических похождениях... или перепись тех, кому не повезло попасть под нож.       Мисс Циркуль и Мисс Блуми — убийцы. Тут ничего доказывать не требовалось: детализированное описание расчленения, вусмерть перепуганный Эбби, перебинтованное лицо учительницы естествознания и загадочная ухмылка на губах «ёлки», сопровождавшая учеников весь урок математики в четверг, говорили лучше всяких фактов. Зная, что шарлотка просто неспособен врать, было логично предположить, что всё это — правда. Но скольких они уже убили? Скольких планируют ещё грохнуть? Стараются ли также другие педагоги или они сами по себе, смертоносная «мы с Тамарой ходим парой»? Это планировалось выяснить.       Мисс Грейс покрывает? Столь могущественная и авторитетная фигура Бумажной школы неизбежно притягивала к себе внимание. По итогам размышлений парень заключил, что роль её — надёжное прикрытие, ибо не может получиться так, что директриса не может не знать, что её подопечные превращают подопечных помладше в груды мяса! Возможно, здесь работает своевременное выкидывание документов, угрозы родителям и коррупционные схемы. Но влавствует ли Мисс Грейс всем этим или же находится в заложниках? Неизвестно.       Алиса. Самый волнующий вопрос, из-за которого Энгель потерял сон. Эбби упомянул это имя лишь вскользь и хотя бы что-то связанное с ним не запомнил — легко ли всё запоминать, когда теряешь сознание? Имя вгрызлось в память словно собака Баскервилей и отпускать не собиралось. Поначалу Энгель считал Алису фигурой мелочной и внимания не заслуживающей, но логика говорила, что даже мельчайшие детали упускать нельзя. Вдруг эта Алиса — та, что стоит даже рангом выше директрисы и учителей-убийц? Вдруг это таинственный заказчик, построивший бизнес на детской смерти? Но почему и зачем?       Совершенно очевидно, что в голове дрейфовали ещё многие другие теории, готовые опуститься в плодородную почву размышлений и дать всходы. Они лишь ждали своего времени.       Но Энгель не мог ждать.       Окружавшая его беспросветность начинала давить и угнетать. Он буквально разрывался между всем происходящим и не знал, в какую сторону ему «воевать», кула стремиться, но для себя он чётко обозначил — он не вздрогнет, не отступит, потому что это делается ради безопасности Эбби как пострадавшего, ради остальных, ради Энгеля, ради тех, кто был убит. Но в глубине, в той самой первобытной глубине собственного сознания он понимал, что наверняка наступит тот день, когда он пожалеет, что ввязался... а бежать будет некуда.       Что же делать?       — Энгель!!! — раздался с кухни раздражённый голос отца, который слыл человеком обычно добродушным и к высоким тонам не склонным. — У тебя вода уже десять минут льётся. Пошли есть, сейчас всё льдом покроется!       Энгель очнулся, словно его выдернули из сновиденческих глубин на поверхность. Приходя в себя, парень в комбинезоне заторможенно, с выражением тупого барана (что к нему применимо только в оскорбительном ключе или неприменимо вовсе) посмотрел сначала на отражение в зеркале, затем на свои руки. Между чёрных пальцев до сих пор струилась, журча и пенясь, холодная вода. Отругав себя за рассеянность и поспешно закрутив кран, он что есть мочи крикнул:       — ИДУ, ПАП!       Глубочайшая задумчивость — чувство совершенно неописуемое: это как одновременно находиться везде и нигде, жить на периферии собственных мыслей и реальности, просто пялясь в одну точку. Данное состояние характерно для детей как для самой фантазирующей категории граждан, а для детей с высокоинтеллектуальным уровнем развития — особенно: пока сверстники ещё складывали кубики из башен и играли в «рыцарей и принцесс», маленький пёрышко уже задавался философскими вопросами, над разгадкой которых бьётся уже не одно поколение мыслителей. Сначала это было что-то простое, на уровне «кто я», но по мере взросления он стал задумываться и над более сложными вещами. Кто мы во Вселенной? Здесь ли наше место? Что будет после смерти? В конце концов, является ли любовь чем-то большим, чем просто случайными химическими реакциями в человеческом организме, или мы всё преувеличиваем?       Но жизнь — ох уж эта паскуда! — решила всё иначе. К девятому классу размышления пёрышка приобрели более реалистический оттенок, ибо вперели маячили экзамены да и следовало бы задуматься о поступлении в колледж. Не в местный задрипанный техникум, откуда Эдвард через знакомых таскает сигареты, а в что-то более существенное и премиальное... а теперь ещё нужно беспокоиться и об этом. Есть только проблемка: экзамен можно пересдать, списать или подготовиться к нему, и, даже если не сдашь, продолжить какую-никакую, но жизнь. А когда чья-то чёрная когтистая лапа затянет тебя в подсобку и запрётся на замок, чтобы никто не услышал, то будет поздно волноваться.       Перо тряхнул головой. Хотя бы на время ужина стоит ни о чём не думать, и так башка раскалывается...       Медленно двигаясь к лестнице с резными лакированными перилами из какого-то дорогого дерева, Энгель услышал доносящиеся из кухни разговоры родителей, но понять на первых этапах, кто конкретно говорит, было задачей не из лёгких — спасибо добросовестной конструкции дома и чудесной звукоизоляции стен, из-за которых можно хоть в соседней комнате убивать, ничего не услышишь! Перо навострил уши и прислушался.       —...что надо уволить.       — В этом нет необходимости. Чем она провинилась?       — Добрая ты душа...       Едва слышное борматание утонуло в скрипе половицы. «Вот же...» — Энгель подавил желание выругаться вслух, но вспомнил, что не специалист по нецензурной брани и вообще мат не для него, самое страшное, что он «изучил» — «придурок».       Но это неважно. Важно то, что он всё-таки различил, кому какой голос принадлежит.       — ...ради её же блага.       — Милый, — прилежно начала мама. — Я тебя совсем не узнаю.       Судя по тяжёлому вздоху и шагам — гулким, чётким, выпестренным в своём темпе словно солдатская рота, — отец принялся ходить по кухне.       — Но... она совсем не подходит для работы в офисе. Сейчас, как минимум, — голос папы звучал непривычно тихо. — Она постоянно опаздывает, отчёты кривые, на собрания не ходит. Я слышал, что её нашли рыдающей в кабинке и повторяющей «мой сын, мой сынок». А ещё она постоянно выглядит, будто по ней прокатился самосвал. Нечего ей делать там, мы и так не лучшие времена переживаем.       — Лучше переведи её на удалёнку или... или нет, дай отпуск! — загорелась идеей мать, но безрадостно. — Если с её сыном что-то случилось, то ей нужно время восстановиться. Иначе будет хуже.       И снова шаги. Энгель напрягся.       — Знаю я, что у неё случилось. Приступ «дайденег» случился, — начал отец, но как-то сухо, словно из речи выпарили всю «воду». — Проматывает все деньги неизвестно куда. И сына её видел. Зовут то ли Кэши, то ли Коши, оборванец редкостный, очень удобно через него давить на жалость... эх, с лисами невозможно сотрудничать. Они не хотят работать, а денег побольше, чтобы налево и направо транжирить, хотят. Чёртовы прохиндеи...       — Так! Чтобы там не было, столь резко говорить нельзя, — твёрдо сказала мать. — Даже в такой ситуации все равны.       Тишина. Затем вздох.       — Прости...       — Хорошо, что ты это понимаешь. Иногда нам надо выговориться, но... рамки приличия нарушать тоже нельзя.       — Понимаю, — тихо сказал папа. Его голос всегда стихал, стоило заговорить про работу. — В моём отделе и так кадровый голод, начальство пинает за низкую продуктивность, так тут ещё это... но постараюсь обойтись без нацизма.       Энгель спустился на нижний этаж, но на кухню войти не решался. Мысли снова атаковали его.       Удивительно, но в чрезвычайно разношёрстном Бумажном мире нацизм был признан совершенно недееспособной идеологией: если уж заинтересовался солярными символами, научился вскидывать руку «от сердца к солнцу» и мечтаешь о истреблении всех недо-рас, мешающих процветать одному-единственному богоизбранному народу, то в мифологические «враги» придётся записать чуть меньше всего населения зелёно-голубого шарика, болтающегося в космическом пространстве — Земля этой альтернативной реальности является домом для тысяч, если не для миллионов самых разнообразных народностей, причём ни одну из них язык не повернётся назвать многочисленной! Но уму, заражённому отвратительной идеей превосходства и совершенства, ничего не стоит встать хоть против всего мира. Однако с союзниками в столь нелёгком деле «Священной войны» придётся туго: поскольку здравомыслящие представители твоей национальности лишь покрутят пальцем у виска, то придётся либо лезть в подполье за криминальными элементами, либо высказать свою позицию прилюдно и заполучить так милых сердцу боевых товарищей: сочувствующих санитаров, смирительную рубашку и комнату с белыми-пребелыми стенами...       Но шутки в сторону! Если отбросить мораль, эту надоевшую мораль вперемешку с криками «деды воевали!», то обнаружится, что нацизм — это вполне естественно. Старательно похороненный вместе с Гитлером и выставляемый как самый тяжелейший проступок человечества, он никуда не делся. Оно лишь дремлет где-то глубоко в нас. Семя этого изворотливого, прекрасно адаптирующегося сорняка лишь ждёт момента, чтобы приземлиться на благодатную землю, которую от его засилья не спасёт уже ни лопата, ни огонь — почва сама будет подпитывать его боязнью неизвестного и параноидальным страхом перед теми, кто от нас отличается. Это для расслабленных, изнеженных приветливостью городской среды жителей мегаполисов нацизм представлен сродни чему-то противоестественному для человека, но для потерянного в глухих канадских лесах Пэйпер Тауна, где безопасность ограничивается утренней сводкой новостей и бесконечными обещаниями мэра, нацизм — действительность. Неприятная, но действительность, с которой они вынуждены сожительствовать. Избитая мантра «миру мир» не поможет напряжённой психике, когда на фоне загадочных исчезновения начинаешь подозревать всех вокруг в попытке спасти свою жизнь.       Жители города сидят на огромной пороховой бочке. Это факт. Вопрос: кто первым чиркнет спичкой?       Внутренне подавляя мыслительные процессы, Энгель вошёл в просторную кухню. Родители встретили его, «съёжившись» и постаравшись принять такой вид, словно разговора и не было, однако в их глазах всё равно читалось недоумение и лёгкий страх — вдруг сын всё услышал.       Первой заговорила мама, — тридцативосьмилетняя стройная женщина с призрачно-белыми волосами, создававшими видимость маленьких загнутых «ушек» по бокам головы, милыми чертами лица и навсегда поселившимся в левой части чёлки лобным рефлектором как символом несбывшейся мечты поступить на стоматолога, — и строгости в её голосе было побольше, чем у отца, к чему Энгель совершенно не был готов.       — В следующий раз уберу твою еду. В себя, — пригрозила мама, оперевшись спиной на холодильник и сложив руки на груди. — Почему так долго барахтался?       Этот вопрос застал перо врасплох. Говорить об истинных причинах своего опоздания не хотелось, ибо начнутся танцы с бубнами и внеплановое посещение домашнего психолога. Но и капитулировать тоже не было желания. Он совершенно спокойно ответил:       — Были перебои с водой. Сначала полилась чёрная-пречёрная, словно кока-кола. Пришлось ждать.       Но мама была другого мнения.       — Милый! — обратилась она к мужу, читавшему газету за столом и изнывающему от желания наконец-то поужинать. — У нас действительно есть проблемы с фильтрами в ванной комнате?       Отец — мужчина немногим за сорок, с волосами цвета вороньих перьев, невероятным образом уживающимися в его теле «мужицким» телосложением и мягким лицом типичного офисного «планктона», которым буквально по умолчанию выдают строгие прямоугольные очки, — отложил газету в сторону, зыркнул на провинившегося сына, затем перевёл взгляд на ненаглядную жёнушку и изрёк:       — Не-а, — видимо, он счёл ответ неполным и добавил. — Я переустанавливал всё месяц назад, никакой чёрной воды быть не должно.       — Вот видишь! — мама перевела взгляд на Энгеля и упёрла руки в бока. Взгляд был строгим, но тёплым. — Чем занимался?       Пришлось признаться.       — Просто... задумался...       Родители внезапно сжалились и пригласили сына за стол, погрузившись в нетороливый ритм постукивания вилок и удовлетворённое причмокивание, сопровождавшее их каждое семейное застолье.       Пёрышко полностью отдался еде и буквально только что обнаружил, насколько сильно он проголодался. Подзолотившийся рис вперемешку с комьями картофельного пюре, овсяные лепёшки, сочные «кисточки» лука-порея и истончающий невероятный запах бекон возбудили в нём аппетит настолько сильный, что весь провёдший наедине с интеллектуальной волокитой юноша прямо-таки загорелся идеей как можно быстрее восстановить запас питательных веществ в организме, а потому разрывался между соблюдением столового этикета — кушать медленно, небольшими порциями, вытирать губы салфеточкой, держать спину ровно, — и желанием сожрать всё в мгновение ока. Но одного он не заметил — плохие мысли ушли и он мог просто спокойно есть, ни о чём не думая и изредка поглядывая в окно.       Но, конечно же, ни минуты спокойствия не будет!..       — Как дела в школе? — поинтересовался папа, поправив очки.       От такого вопроса овсяная лепёшка встала поперёк горла, и погиб бы тогда Энгель смертью храбрых, если бы не стоявший рядом стакан с водой. Пришлось весьма некстати осушить бокал — всё для того, чтобы сохранить лицо на семейном застолье. Победив настырное хлебобулочное изделие, белобрысый сдавленно кашлянул и сентиментально завёл речь.       — В школе... в школе всё спокойно... — потерянно произнёс он, стараясь обходить крайне неприятные для него темы. — Ну, не совсем, сами знаете. Учителя учат, мы учимся, хулиганы хулиганят, обыкновенная такая идиллия.       — А российская студентка? Как она? — подключилась к разговору мать.       — Айден? С ней всё в полном порядке. Я её... подстраховываю.       — На самом деле, сынок, это чудесно, что тебе выпал такой шанс. Подумать только, иностранец с другой стороны Земли! — произнесла мама и её взгляд опасно прищурился. — А как тебе идея... познакомить нас с ней?       О, боги!       Последний учебный день показал истинную природу черноволосой русской девушки и окончательно разрушил мираж выстраивающихся отношений, на которые Энгель ошибочно возлагал большие надежды: незаметные исчезновения в коридорах, неусидчивость, минимум общения, желание раствориться в толпе, беспокойные поиски неизвестно чего-то и взгляды, эти пронзительные, наполненные беспокойством и необъяснимым сожалением взгляды намекали на социально-общественный регресс россиянки. Было заметно, как она возвращается в состояние неприметной «серой мыши», как непонятные взгляды обнажают внутренний коллапс личности, как она становится уязвимой, как одна захлёбывается одна во враждебном новом мире и не может нащупать дно, как «компас» её многострадального сердца вновь обращается на Россию — на нищую, грязную, поражённую чумой преступности и алкоголизма, которая отобрала у неё родителей, радостное детство, счастливую юность и уверенное будущее, но... сколько можно сострадать ей и корить себя за беспомощность из-за невозможности помочь этому невинному созданию, под чьей напряжённо-равнодушной личиной кроется боль? Пора признать — с ней действительно не всё так просто, чем кажется на первый взгляд.       Энгель серьёзно посмотрел на мать, обдумывая и взвешивая все «за» и «против». Наконец, он произнёс:       — Я... пока что неуверен.       Но мать Энгеля была крайне охотной до новых знакомств женщиной, неизменно съедаемой грустью после отказов, поэтому перо поспешил исправиться:       — Но... я попробую! Она достаточно стеснительна, скромна и вряд ли столь спокойно воспримет приглашение. Нужно просто с ней поговорить.       — Чудесно!..       Зимний вечер длился без конца. Ужин прошёл также за обсуждениями учёбы, отношений с одноклассниками и размышлениями о поступлении по специальности, и парень изо всех сил старался не касаться наболевшего и чувствовал, как его лишённое тяжёлых размышлений настроение тает на глазах, как и хороший настрой на оставшиеся пару часов бодровствования. Мир вокруг стал привычно серым, приглушённым и смазанным, потеряв все краски и вкусы, поэтому поданые с чаем панкейки показались какой-то несуразностью.       Но Энгель держался. Не хотелось, чтобы родители что-то заподозрили.       — Кстати, — обратился к нему отец, держа в огромных когтистых ладонях какую-то несуразную бумажку. — Тут тебе от Эльсона весточка пришла, сугубо индивидуальная.       Сердце пёрышка забилось быстрее, когда в его руках оказался долгожданный конвертик, чуть-чуть смятый и тёплый.       — Хорошо, я посмотрю, — не находя себе места от ожидания, Энгель поспешно ретировался из-за стола. — Спасибо!       Но отец не собирался его просто так отпускать.       — Сын, — вкрадчиво обозначил глава семейства, смотря ему прямо в глаза. — Если что-то понадобится или случится обязательно рассказывай. Даже если это очень лично или не слишком важно.       — Хорошо... папа...       Перо стремительно упорхнул наверх, оставив родителям множество вопросов и гнетущее чувство одиночества. Их сын действительно стал слишком... «самоизолирующимся».       — С ним определённо что-то не так, — сокрушённо покачала головой мама, отчего её лобный рефлектор заиграл бликами в лучах комнатной лампы. — И мне это не нравится.       — Он что-то скрывает, — поддержал идею отец. — Он стал другим. Его словно... подменили.       — Может это возрастное?       — Нет, ни черта подобного.       Отец снова принялся наматывать круги по кухне, избрав конечной точкой маршрута окно. Сквозь разрисованное инием стекло он принялся рассматривать поглощённую мраком улицу и долго молчал.       — Он изменился молниеносно, буквально за ночь, — мужчина разговаривал сам с собой. Его пальцы невзначай вжались в подоконник. — Нам нужно выяснить, что случилось. Нужно вернуть нашего Энгеля.       Но он не знал. И она не знала. Никто из жителей Пэйпер Тауна не знал, что прежний Энгель безвозвратно погиб вместе с прежним жизненным укладом.       Как говорится, новая глава — новые характеры и образы. Но кто несёт ответственность за её содержание?..

***

      ...Изолировавшись в своей непроветриваемой комнатушке, Энгель плюхнулся на постель. Его пальцы подрагивающе сминали уголок конверта в жгучем нетерпении наконец-то выпотрошить бумажный файлик и прочитать, чего такого интересного написал старший братец. Прошло не так уж и много с момента расставания — дней пять или неделя, — но обилие произошедшего в последнее время заставили пёрышко истосковаться по Эльсону.       Наверняка ему сейчас тоже нелегко.       Не став думать дважды, Энгель аккуратно сковырнул место склейки, распечатал конверт и отложил в сторону: в пятом классе беловолосый внезапно обнаружил особую предрасположенность к коллекционированию почтовых марок и даже начал их собирать, но оформить это во что-то более систематическое у него руки не доходили. «И не дойдут» — гадко усмехнулось сознание, чей порядком поднадоевший голосок парень запихнул куда подальше и вытащил интересующее его содержимое. Им оказался совершенно обыкновенный тетрадный лист в клетку, атласно-синие чернила немножечко свезлись, но в целом всё было читаемо. На листе было написано следующее:

Привет!

Извини, что пишу мало, нет ни времени, ни сил. Прошу — зайди на сайт школы, просмотри профили. Там творится какая-то чертовщина.

P.S.: ответного письма не жду. Береги себя.

Твой брат

      От этого что-то противно заныло и сжалось внутри. Энгель ещё долго сидел и пялился на письмо словно в бесплодной попытке выяснить, какая именно чертовщина творится на сайте Бумажной школы.       — Профили просмотреть, говоришь... — произнёс Энгель и, направившись к компьютеру, смял бумажку и швырнул её в мусорное ведро с такой точностью, что даже капитан школьной баскетбольной команды бился бы в экстазе.       Действительно, письмо было выброшено без какого-либо сожаления.       Более оно являлось абсолютно... бессмысленным.       Просто бумажка.       Запустить компьютер, ввести бесхитростный пароль, подождать немного, открыть браузер, вбить в строку поиска достаточно благозвучный адрес «papereducation.ca» и переместиться на добросовестно оформленный сайт у Энгеля заняло немножечко больше времени, чем обычно — он давно не бывал на сайте школы, сытный ужин отчаянно тянул к кровати, а от круглосуточного сидения за компьютером уже глаза на лоб лезли. Но свои изыскания нужно продолжать.       На удивление, большинство официальных сайтов учебных заведений к концу двухтысячных годов представляли собой откровеннейшее дерьмо, буквально сырую недоработку, которую выкинули смирно ожидающим пользователям со словами «на вам, жрите»: вырвиглазная цветовая палитра, кривые плашки, неработающие ссылки и постоянные поломки сопровождали любого, кто решался пуститься в столь унылое интернет-приключения. Немного разнообразия вносило полное отсутствие безопасности, что делало сайты лакомым кусочком для хакеров, однако беспредел устраивали именно учащиеся, проводящие негласные соревнования по остроумию: в одночасье Home page превращалась в галерею низкобюджетных порнографических фильмов, а из обновлённого профиля директора можно было подчерпнуть информацию о том, что он — мудак, жмотьё и вообще где новые кабинки для туалета, разломали всё!       Однако сайт на домене «papereducation.ca» оставался неприступным для юмористических налётов школоты. Более того, он действительно напоминал... да какой напоминал — являлся настоящей жемчужиной среди мусора! Отдающее приятным стилистическим минимализмом меню заимело тематический GIF-эффект (сейчас конец января, логично, что с центральной плашки сыпались снежинки), систематизированная навигация, удобный интерфейс и, самое главное, никакой рекламы, всё чистенько и прекрасно настолько, что Энгель сначала отвлёкся, но воспоминания об ответственной миссии не позволили ему долго простаиваться на одном месте. Решено было начать с той, которую он очень сильно... не сказать, чтобы ненавидел. Скорее всего, испытывал крайнее падение доверия и уважения к её персоне, прибавьте к этому ещё страх и непонимание — вот такое «варево» чувств зародилось в голове пернатого к кое-какому учителю...       Конечно же, Мисс Циркуль...       Отыскать преподавательницу математики не составило труда, пару кликов — и вот уже на нужной странице. Энгель был немного разочарован, ожидая чего-то невероятного или что «ёлке» хотя бы фотографию поменяли, ибо громадная растрёпанноволосая шевелюра размером едва ли не с саму Мисс Циркуль никак не вязалась со скромненьким карэ-шторками, с которыми она щеголяла четыре года назад в отчаянной попытке подражать Мисс Блуми. Но нет, увы, без изменений: то же самое фото, та же контактная информация, те же... стоп, погодите-ка!..       Невзирая на накопившуюся усталость, глаза Энгеля живёхонько скользнули вниз, к новой «разворачивающейся» строке, где большими буквами значилось «БИОГРАФИЯ». Так и погрузился парень в чтение, стараясь не упускать из виду ни единой детальки.       Чтиво оказалось на редкость скучным: оказывается, японка питала слабость к переездам и внушительная доля повествования занимало описание того, куда и когда она переехала — возникающие перед носом мудрёные названия японских городов, бесконечные Йокосуки с Дилдо (да-да, даже такое есть!) могли бы выяснить усмешку в другой раз, но сейчас он сосредоточен на другом. Его привлёк достаточно долгий (около пяти лет) период «просиживания штанов» на одном месте да не абы где, а в Токио перед самым отъездом в Канаду... и рождением Оливера. «Нагуляла там от кого-то...» — подумав так, Энгель сначала усмехнулся, но затем ему стало так противно от самого себя, так он на себя разозлился! Вот такой вот пёрышко — даже о врагах не позволяет себе думать плохо.       Ведь непонятно ещё, кто кем управляет...       Так он спустился почти в самый низ.       Пролистав пару совершенно неинтересных абзацев про педагогическое образование, он достиг какой-то совершенно странной даты — 12/07/1999 г. Вроде бы и сын есть, и работа, на тот момент ещё не в Бумажной школе, чего ж нужно? Продолжив рыться глубже в дату, внезапно страница вдруг вздрогнула, перестала пролистываться вниз и началось такое, чего Энгель не ожидал совершенно.       Текст посыпался.       В прямом смысле.       Рассыпающийся словно слепленный из песка замок, текст молниеносно распадался на множество малюсеньких «песчинок», сливающихся в чёрные «речки» и ускользающие куда-то вниз, сжимая тем самым и так не слишком большую страницу. Энгель в панике начал нажимать на значок перезагрузки страницы, но взбесившееся электронное устройство его совершенно не слушало и продолжало методично уничтожать те ценные крупицы информации, которые Энгель так долго вознамеривался найти и которые так просто терял прямо сейчас! Лишь с попытки шестнадцатой сайт смилостливился и перезагрузил страницу... только вот на ней не было вообще ничего. Просто пустое белое пространство, на котором буквами ясно обозначилось: «Информация исключительно для высшего руководства школы. Предоставьте личные данные и код удостоверения для входа».       Естественно, пёрышко не представлял собою никакое высшее школьное руководство. Он вообще ничего не представлял из себя. Особенно при осознании, что от него целенаправленно что-то скрывают.       Но просто так мириться с потерей он не желал! Выйдя на Home Page, он стремительно проскользил по профилям остальных преподавателей, однако результативность даже и не подумала превысить отметку «ноль» — программа всё также требовала каких-то удостоверений. Что за бред?       Понимая, что отыскать что-то более существенное (о чём так упорно предупреждал Эльсон) ему сегодня не светит, пёрышко выключил компьютер, встал из-за стола и, совершенно разочарованный и немного разозлившийся, принялся наматывать круги по комнате в попытках утихомирить разбушевавшийся океан чувств и «утрясти» те буквально выдернутые из рук крупицы информации в новые, безумные теории. Правда, с теориями у юноши тоже особо не завязалось, вместо хоть каких-нибудь гипотез рождались исключительно вопросы, которые он терпеть уже её мог, а они всё лезли и лезли. Да уж, иногда создавалось впечатление, что лучше жить уж совсем без мозгов, чем чувствовать каждый чёртов день эту отвратительную тяготящую боль в голове.       Ответов хочется, господа и дамы!       Внезапно зазвонил телефон. Энгель мгновенно забыл про собственное недовольство и вытащил заливающийся песней гаджет. Кто это звонит? Ну конечно же, Эбби! У кого ещё может быть три тройки на конце номера?       — Алло, — уверенно произнёс беловолосый, прижимая телефон к уху до красноты и вслушиваясь в каждый шорох, каждый треск по ту сторону провода. — Алло!       Первый ответ — вздох, очень усталый, пропитанный горем и ужасом, но в целом спокойный. Энгель был уверен, что шарлотка давно уже не плачет, стеная о несчастной своей судьбе и страшась неиллюзорно нависшей над ним опасности, нынче сопровождающей его невидимым спутником словно заползший под штанину клещ — абсолютно незаметно, но ближе, чем когда-либо.       Лишь бы всё было хорошо... надежды мало... план... нужен план... безопасность... от Мисс Циркуль спасти и остальных... только ОН поможет...       Будто потакая разгоревшемуся беспокойству пернатого, в телефоне упорно молчали.       — Алло! — чуть строже произнёс Энгель, чувствуя себя всё беспомощнее. — Эбби, ну ответь... что-то случилось?       Голос, протиснувшийся сквозь тишину, показался парню чуть надтреснутым. Значит, всё-таки плакал его несчастный приятель. Или показалось?       — П-привет, — откликнулся листик, буквально заставляя себя светиться позитивом. — Нет, нормально у меня всё... таблетки пью, сплю побольше... хех, не жизнь, а мечта...       — Отлично! Родители твои ничего не подозревают?       — Ну... э-э-э... не... т?       — М?       — Нет, не подозревают... — сказал Эбби и смолк, после чего сказал правду. — Ну, если немножко... хотя... вряд ли, мне в больнице ставили непостоянное ТРЛ и иногда оно обостряется, поэтому... ну, понял?       — Хорошо, хорошо...       Но, естественно, будущее не предвещало ничего хорошего.       Особенно понедельник, что настанет всего спустя несколько часов.       Память откликнулась и подкинула подзабытые флешбеки с прошлой недели, когда Эбби буквально за шкирку пришлось тащить в школу, из вполне миролюбивой обители знаний переквалифицировавшейся в настоящую «скотобойню»... да, именно «скотобойню», ибо приходящие учиться ребята слепо доверяются преподавателям и даже не представляют, что одна-единственная «F»-ка за контрольную или косяки в поведении станут причиной их гибели! Но винить их нельзя: Энгель стал совершенно случайным участником в этой смертоубийственной психологической эпопее благодаря точно также оказавшемуся не в том месте не в то время Эбби, которого придётся теперь как-то запихнуть. Учитывая, что в понедельник шикарное расписание подкинет им сначала урок с Мисс Циркуль, затем с Мисс Блуми два подряд, шарлотка наотрез откажется лезть туда.       Как бы ему... намекнуть?       Поболтав ещё немного, Энгель, скрипя зубами от натуги, всё-таки решился спросить:       — Это всё очень хорошо, приятель, но... завтра нам нужно будет идти. Помни, я поддержу и помогу всегда, но хочу тебя спросить — ты готов?       И снова раздающееся из телефонного динамика молчание заставляло сердце пёрышко подрагивать в беспокойстве и пустых ожиданиях. Он был готов к любой реакции своего несчастного друга, к тому, что он запротестует, начнёт отнекиваться, плакать, даже кричать, но угнетающее беззвучие шло вразрез с его методикой по успокоению Эбби.       — Готов, если нужно было бы! — неожиданно рассмеялся листик. Его смех был чист, естественен и, как всегда, приглушён, словно он боялся дать волю чувствам.       — М-м-м... а, ты... — растерялся перо и лишь спустя пару секунд выразил мысль. — Всмысле «если нужно было бы»? Я не вижу поводов для радости.       — Энгель, — собеседник притих, вернувшись в паникёрское состояние. — Никто завтра в школу не идёт. Уроки отменили.       Чего, блять?       — Чего, бл... блин? — недоуменно сказал беловолосый.       — Разве ты не знал?       — Нет.       — Нет?       — А нам говорили?       — Было дело. Нам Мистер Деми на своём уроке сказал, а потом мы ещё в коридорском расписании пометку увидели. Неужели не помнишь?       Но Энгель не помнил. Совершенно. К тому моменту занятая размышлениями голова была настолько заполнена, что такие мелочи просто выскользнули оттуда как совершенно бесполезный элемент. Но, как теперь казалось, зря он заикнулся о якобы бесполезности...       — Я... немного подзабыл. Спать хочется, мочи нету! — чтобы придать своим словам вес, перо протяжно зевнул в трубку, убедительно, но не сильно, чтобы Эбби не оглох.       — Ты... спать? — жалобно произнёс Эбби, не желая расставаться с единственным человеком, который мог его спасти.       — Да, и тебе рекомендую. Нужно больше отдыхать.       — А как же...       — Прости, пожалуйста, но я взаправду с ног валюсь. Давай завтра.       — Ну... ладно. Пока.       — Пока.       Прошедший остаток вечера беловолосый провёл в глубоких раздумьях касательно всего того, что он сегодня увидел и услышал. Везде — за чисткой зубов, в душе и даже в постели, — он не переставал размышлять об этом.       Кто такая эта плачущая лисица с папиной работы, что жалуется несправедливой судьбе на своего сына, которого постигло большое несчастье? Что произошло с официальным сайтом школы, если переход на новую систему безопасности по сохранению персональных данных даже не обсуждался? По какой причине отменены все уроки завтра? Наконец, почему кажется, что мир вокруг сходит с ума?       Зарывшись носом поглубже в тёплую подушку и постепенно погружаясь в царство Морфея, Энгель, похоже нашёл ответ на последний злободневный вопрос.       Может, это он сходит с ума?