Я хочу увидеть свет!

      ...Место назначения покоилось в глубинах леса на возвышенности, что стелилась сверкающим словно миллиард драгоценных бриллиантов полем и резко скатывалась с обрыва вниз, на сизоватое зеркало озера, покрытого льдом. Кромешная тьма, сгустившаяся в совершенно непроницаемый мрак, на равнине заимела отрицательный заряд уверенности и поспешно столпилась тёмными сгустками в «подоле» леса: ночной небосвод был лишь слегка занавешен полупрозрачными облачками, что давали пространство для звёздного светошоу — их кристалльно-холодный низвергался из поднебесной обители.       Ах, звёзды, неусыпные космические стражи, эти неустанные наблюдатели за тяготами жизни земной!.. По ним древние мореплаватели искали дорогу, премудрые гадатели мгновенно решали исход грядущей битвы или судьбу новоиспечённого правителя, и даже в просвящённом двадцать первом веке мало кто-то откажется от незатейливого, но так греющего душу импульса загадать желание, глядя на мерцающие светила. Становится смешно и стыдно за предков, поставивших себя в центр мироздания и считающих, что звёзды активно принимают участие в ничтожных войнах за очередной клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права — как разогретый до умопомрачительных температур сгусток водорода и плазмы может что-то предпринять? В самом же деле зажённые невидимой рукой лампады космического пространства ничего не смыслят в мимолётных ссорах людишек, продолжая гореть с прежним блеском и торжественностью, воплощая в себе само понятия времени. Пройдёт ночь, лес станет серой клеткой сломанных ветвей, из укрытия выйдет на поиски пропитания молодая лань, увлекая за собой родившегося раньше срока детёныша, и она же к ночи будет пытаться растормошить его безжизненное тело, сломлённое голодом — а звёзды горят. Пройдёт зима, зажурчат ручейки, проклюнутся зелёные листочки, давая задатки на плодородное лето — а звёзды горят. Пройдут миллионы лет, тектонические плиты пустятся в пляс, на месте леса сначала вздыбятся горы, затем зашелестят тропики, как и в мезозойскую эру — а звёзды горят, горят ещё ярче прежнего. Так скажите, пожалуйста, что станет к тому времени с теми, кто уповал и воскладывал ответственность за будущее на этих бесчувственных судей?       Они станут ничем. А поскольку утверждения про нетленность души остаётся лишь красивой, но непроверенной сказкой, страсти их угаснут, как и угаснет жизнь. А звёзды...       Но что звёзды?       Намного интереснее, что невероятную силу духа разжигали они давая надежду, пусть и ложную, что весь небосвод с его бесчисленными жителями взирает на копошащееся человечество с неизменным участием. Возможно, бессодержательное уверование во всё подряд происходит из древнейшего нашего страха перед самими собою. Чтобы чувствовать защищённость, нам просто необходимо с чем-то ассоциировать себя, к чему-то приобщаться, создавать вымышленных идолов, доводя игры разума до материального воплощения несуществующей власти несуществующих вещей.       Выглядит жалко, не правда ли? Но иногда единственный действующий способ спастись от осознания неизбежности, страха и смерти — приобщиться к великому, дать душевную броню.       И кто сказал, что нельзя п̚р͌иоб͛щ̆иться к Ниͅм?̌.̾..͆       Разговор продолжался в нетерпеливом ожидании того, что поездка наконец-то закончится, но, в отличии от поездки, беседа никак не могла добраться до логического своего завершения. Устав от бесконечной бубнёжки, которая била все рекорды по пустословию и бессмысленности , Мистер Деми решил поставить окончательную (так он думал) точку в вопросе:       — Единственный вариант — обмозговать вопрос с Грейс. Она точно знает, что делает.       Но с его риторикой, в которой обнаруживалась любовь информатика к перекладыванию ответственности на других, не все пассажиры согласились. Особенно такие, которые в тесной машине изогнулись как креветка и зыркали недовольным взглядом.       — Ты прав, нолик... — жеманно произнесла Мисс Циркуль, любуясь своими когтями в отсветах приборной панели. — Но это сли-и-ишком скучно. Лучше бы провести Эмили допросик с пристрастием или даже убить...       — Глупая шутка, — раздражённо прошептала Мисс Блуми.       — А вдруг я не шутила?..       Но, естественно, вопрос прозвучал в пустоту. Стало совершенно ясно — учительница естествознания обиделась. Так зачем же оставаться в долгу, когда можно также отвернуться, нахмурить брови и состроить настолько страдальческую мину, что даже стекло запотеет от тёплого дыхания и «заплачет»?       Напряжённое молчание сохранялось до самого конца поездки, превратившееся для Циркуль в какое-то подобие сеанса уединённых размышлений, отличавшихся странной смесью присущей ей подростковой заносчивости, взрослой дисциплинированности, внезапных приступов «всёпропальщества» и ещё чего-то, чего она не могла понять.... хотя нет, могла.       Неполноценность.       Не желая тревожить расстроившуюся и замолкшую коллегу, Мисс Циркуль обхватила себя руками и сразу же ощутила неестественность ситуации. Левая рука лежала у неё на груди, а вот правой не было – лишь обрубок, плотно прижатый к телу, словно тщетно пытающийся имитировать движение здоровой конечности. «Чёрт... конечно же! даже после стольких лет забыть не могу...» — подумала она и прощупала сквозь рукав куртки свою навсегда травмированную руку, если оставшееся вообще можно назвать рукой; её когтистые пальцы сжались, когда во время тактильной экспедиции обнаружилось целое ничего. Просто культя, предплечье, заканчивающееся идеально закругляющимся кончиком и увенченное, словно маленькой короной, нейронными датчиками и шарниром, куда вставлялся её протез.       Точно, протез! Лежит там в багажнике, сирота... даже слышно, как он перекатывается.       Не зная об экстраординарной психологии Мисс Циркуль, можно подумать, что её жизнь — сплошная каторга, а настолько неэффективная «игрушка» — чистой воды издевательство над инвалидом, от «почётного звания» которого японка открещивалась долгие годы. Да, существовать с настолько дискомфортным агрегатом было тем ещё испытанием, но драгоценнейшая прелесть жизни в том, что организмы умеют меняться, подстраиваться, адаптироваться — то есть всё, чтобы продолжать путь по загадочной реке существования. И это лишь придавало ей сил.       Мисс Циркуль внезапно испытала неожиданное, почти болезненное удовольствие, отчего на бледноватом лице появилась кривая ухмылка. Её циркуль подобен королевскому скипетру: символ безграничной власти и её неоспоримости, то, что нужно носить с гордостью. Когда её высоченная тень с распускающимися сзади словно плащ растрёпанными волосами и скребущим о кафельный пол наконечником циркуля выскальзывала из-за угла, всякие «мимопроходилы» в лице учеников как минимум испуганно округляли глаза, как максимум — давали такой прыти, что выполняли ГТО-шные нормы по прыжкам в длину с завидной лёгкостью. Потом, конечно, начиналась божественная комедия. «Ой, здравствуйте, Мисс Циркуль!», «Добрый день, Мисс Циркуль!», «Вы такая красивая сегодня, Мисс Циркуль!» — полууважительное блеяние смертельно побледневших учеников, больше напоминающее мольбы о помиловании, сопровождали преподшу каждый чёртов день и в некоторых случаях её бесили, в других — льстили, но одно оставалось неизменным: лицемерная доброжелательность служила лишь перекосившимся прикрытием, из-под которого постоянно лез страх, ужас, и, уж простите за мой французкий, инстинктивное желание съебаться при её виде. Они и подавно забыли об элементарном уважении, а идеально выпестренное поведение на уроках и налаженные поставки печенек Oreo — это повиновение; точно также раб целует сапог своего хозяина. Не из вежливости — из страха.       Страх, страх, страх... приятнейшая симфония, заставлявшая улыбку расплываться шире, а докапываться до мельчайших ошибок в тестах сильнее. Они ненавидели, скалились, оскорбляли, но наедине с трёхметровой преподавательницей все смельчаки мгновенно размякали и превращались в таких лапочек, что их было даже жалко убивать — нет, не из желания вдруг превратиться в ангела, а из-за того, что обрывать настолько ничтожную жизнь было... ну, знаете, как повезёт. Чтобы не углубляться в своеобразные «фетиши» Мисс Циркуль, стоит ограничиться, впрочем, весьма поспешным выводом — она любила убивать. Из криков и боли она соткала целое искусство, а попавшиеся под горячую руку ученики были художественным холстом. День ото дня в ней копилось безумие, а постоянно полируемый циркуль даже потерял хромированную окраску, но смертоносный вальс во имя тоталитарной школьной системы не собирался замедлить ритм. Вне всякого сомнения, геометрия страданий обязана продолжаться.       Но, знаете, все мы люди, все мы человеки... и даже самопровозглашённые боги не всесильны...       Не раз и не два она пробуждалась в бардаке, за который её строгие родители с нездоровым перфекционизмом (впрочем, порвав связи с родиной, она даже не знала, живы ли они) обязательно бы отлупили вымахавшую до трёх метров дочурку: одеяло на полу, подушка вообще упорхнула на шкаф, а едва пережившее ночную атаку зеркало отражало в бездонной глубине несчастную женщину — тяжело дышащую, напуганную, всю в поту и пытающуюся угомонить взбесившееся сердце. Шатаясь словно пьяная и хватающаяся за стены, Мисс Циркуль шла принять душ и, проходя мимо полуоткрытой двери в комнату, долго стояла, чувствуя, как всё внутри трещит по швам от облегчения и ужаса. Ей снился... хотя нет, ей снились жертвы. Словно багряный калейдоскоп, перед ней прокручивались все убитые: слишком дерзкий сирота, которого пару движений превратило в мясной паззл; не слишком умная девчонка со вскрытым заживо черепом и мозгом, размазанным по её лицу; отчаянный списывальщик, которому голову пробили насквозь, зажали и выдернули с такой силой, что позвоночник вылетел и рассыпался словно игральные кости — в коридорах памяти возникали всё новые и новые убитые, её личная коллекция, но, просматривая эти «архивы», японка испытывала лишь неподдельный ужас и ненависть к себе. Она пыталась остановиться, она хотела кричать и плакать, когда с отвратительнейшим сырым хрустом сталь ввинчивалась в плоть, а воздух превращался в красный туман. Особенно, когда у жертвы отчего-то появлялись роскошные белые волосы, ахего на голове, а в до боли знакомых глазах невысказанного упрёка вперемешку со слезами читалось: «Мама... мамочка...».       Мисс Циркуль снились не просто кошмары. Ей снился Оливер. Ей снились жертвы. Ей снился Оливер заместо жертв.       Ей снилось, как она убивает Оливера.       Мягкий толчок, скрип промёрзших осей. Въевшаяся в кору головного мозга симфония остановки, где даже едва притупившийся из-за тяжёлых размышлений слух мог различить мельчайшие тембры: ага, здесь дуется выхлопная труба, там свистит коленвал, а тут вздыхают амортизаторы, предвкушая, что машина скоро освободится от четырёх «утяжелителей» и наконец-то перестанет шкрябать днищем о снег. И это уже привычка.       Но сегодня особенная ночь...       Первом делом вышедших «гостеприимно» встретил двадцатиградусный мороз, в лучших зимних традициях скользнувший по коже словно заточенная бритва и настолько больно обжёгший носовую полость, что ритм дыхания сбился напрочь. Вокруг — плотно обступившая крохотный «платочек» света орда полумёртвых деревьев, в ветвях которых уютно устроились звёзды. «Королева бала» — скукожившаяся до половинки луна цвета натёртого до блеска медного пятака, сквозь серовато-золотистые пятна которого шаг за шагом просачивалась краснота.       Но взгляды приезжих были прикованы к дому, уютно расположившемся на возвышенности. Впрочем, назвать домом представшее в лунном свете архитектурное детище язык не повернётся, ибо это отдалённо смахивает на попытку назвать анаконду ужом — вроде бы и смысл одинаковый, но габариты разные: за бронзовым хитросплетением металла и железа высотой два метра, напоминавшим забрало рыцарского шлема и украшенным различными символами настолько богато, что назвать это забором даже звучит оскорбительно, расстилался огроменный двор, идеально вычищенный от снега. Огромный старинный особняк с бесчисленными шпильками и башенками, сложенный из землянисто-коричневого и серого кирпича, возносился над искрящейся поверхностью двора на метров десять. Окошки из мутноватого хрустального стекла проецировали наружу тёплый свет, а из печных труб завитушками устремлялся вверх дым, так что особняк казался совершенно нетронутым прогрессом, но ценители глубокой старины могут идти лесом: в щедро испещеривших территорию фонарях настоящего керосина не горело уже как двадцать лет, а снаружи и внутри дом плотненько оккупировали технологии. И даже так особняк производил монструозное, фантастически смущающее здравомыслие впечатление: ровные линии, непревзойдённость каменных оттисков, повальная чистота, кирпич к кирпичику, ни сантиметра влево-вправо — особняк, разместившийся посреди чёрного леса, казался чем-то чуждым этому миру, слишком... идеальным.       Пальцы Мистера Деми медленно, почти что утешительно скользнули по растрескавшейся фаре, наспех заклееной скотчем и оттого приобрётшей совсем печальный вид. Особого смысла расписывать трещинки и забитые осколками внутренние фары смысла нет, а потому его фигурка, скорбно сгорбившаяся перед машиной, вызывала лишь жалость. Хонда была, есть и будет символом его свободы в этом безумно мире, развращённом жаждой убийств и власти... так что же не ущемляет это ощущение, как прилетевший в бампер школьник?       Но печали информатика быть долгой не случилось. Сзади раздались тихие шажочки и затем утончённая женская ладошка легла поверх его, напоминая, что даже в разгаре апокалипсиса он не один.       — Заменять?       Мистер Деми столкнулся взглядом с Мисс Сашей, снова и снова обнаруживая в её «душевнозеркальных» глазах только известный ему отблеск внутреннего тепла. Это надежда. Надежда, простирающаяся намного дальше ремонта машины.       Пусть в выстроившейся иерархии педсовета он вместе со своей книголицей пассией теснился где-то в основании, мужества в нём (или в них?) было больше, чем в Мисс Циркуль, Мисс Блуми и Мисс Тейвил вместе взятых. Пусть постоянно бросалось в спину оскорбительное «мягкотелый», «тряпка», «детолюб», а в приступах игривого настроения учительница математики буквально-таки считала своим долгом дать ему щелбана и смеяться над тем, как изгаляется несчастная полторашка, эти внешние проявления так называемой смелости были слабостью. Пусть от неудовлетворительных успехов на «второй работе» страдала зарплата, это не отнимало их мужества, несгибаемости: кроясь за корявенькой маской брутальности, остальные предпочли добровольно отдаться бурному течению реки детских смертей, в то время как самые неприглядные представители школы нашли в себе силы встать против потока.       Но, как известно, вода камень точит. Так сколько же времени пройдёт, прежде чем...       — Скорее всего. Смотри, — Мистер Деми провёл рукой по повреждённому участку. — Рефлектор вдребезги, дальний свет не работает плюс всё смято на стыке бампера и капота. А механиков сейчас днём с огнём не сыщешь, все уехали...       Руку бережно сжали.       — Не переживай. Найдём мы и механика, и компоненты, и всё блестеть будет.       — Да, только деньги мы откуда достанем?       — А сколько это стоит? — пролепетала Мисс Саша с детской непосредственностью. Иногда казалась, что в финансах она не смыслит ни черта.       — Хм... сто шестьдесят долларов и это если не придётся детали искать, — предчувствуя стенания о жадных банкирах, информатик быстренько ловко увёл тему разговора. — Здорово, если бы это была компенсация.       — От кого?       — От школьника сбитого.       — Но... но ты ведь сам виноват! В жилых районах нельзя ездить больше 60 км/ч!       — Кто сказал? Да и к тому же, я, по-твоему, виноват, что он передо мной на дорогу выскочил? Я бы по нему проехался пару раз, мигом правила ПДД выучил бы!       — Деми, чтобы там ни случилось, ты его сбил и при том даже не поинтересовался, живой ли. Он всего-навсего...       — Да-да-да, всего-навсего «ребёнок», которому пятнадцать годиков. Не надо играть на жалости к детям. Знаешь же, что я их ненавижу.       Мистер Деми и Мисс Саша были прекрасной парой. Отзывчивые, добродушные, обходительные, с юношеской импульсивностью, но без дерзости Мисс Циркуль, в меру серьёзные и в меру мечтательные, они дополняли друг друга столь же идеально как болтик и гайка (если понимаете, о чём я), но вся эта идиллия разрушалась камнем преткновения под кодовым именем «Д. Е. Т. И.». Неважно где — в семейных иль педагогических вопросах, — стоило коснуться темы пополнения, как прежде живший душа в душу тандем вдруг начинал ругаться до упаду. И проблема была ни в шатком финансовом положении, ни в ответственности.       Видите ли, каждая частичка этого временами конфликтного инь-янь работала с разными возрастными группами, а посему разговоры, уговоры и призывы лишь усугубляли раздрай: это как тянуть утопающего из болота — вроде тянешь, а он вязнет и вязнет в трясине полной уверенности в своей правоте. Мисс Саша преподавала у младшеклассников, поэтому, стоило ей переступить школьный порог, её мигом окружала ватага шумных, до ужаса любопытных малышей, что жадно внимали каждому слову и иногда демонстрировали невероятную трудоспособность — ну, насколько это возможно для вчерашних детсадовцев, конечно. Мистер Деми же отдался на добровольное растерзание старшеклассникам; он никогда не слыл «крепким орешком», но надо иметь недюженную выдержку, чтобы не уволиться, изо дня в день глядя на то, как Петуния полчаса не может найти клавишу «Enter», хулиганы опять заклеивают клавиатуру жвачкой, а Айден бессмысленно пялится в экран так, словно получила записку от мексиканского картеля с точной датой её смерти. Что удивительно, по итогу работы она сдавала довольно неплохие, а вот шайка Оливера исправно лоботрясничала, но оценки получала весьма завышенные — скажите на милость, кто посмеет попортить аттестат у будущих «краснодипломщиков?».       Если говорить кратко, то со словом «ребёнок» у влюблённых голубков возникали разные ассоциации: для Мисс Саши это непременно большеглазое, розовощёкое и милое создание, с которым можно увлекательно играть в прятки и читать сказки, для Мистера Деми — всё тот же «ути-пути»... в мгновение ока вырастающий в прыщавого, агрессивного подростка, забаррикадировавшегося в комнате, на всё имеющего собственное мнение и считающего сказать «спасибо» величайшим одолжением.       Ясно одно — такими темпами каши не сваришь. Да и куда им, молодым, торопиться? Тем более, близится «особый вечер», специально для которого Мисс Саша прикупила очень-очень интересные вещички...       А пока сладкая парочка выясняла отношения, Мисс Циркуль смотрела на отстранённо шагающую фигурку подруги. Едва сгорбившаяся спина, сведённые плечики — казалось, что Мисс Блуми несёт на себе незримую ношу из только ей известных переживаний. Внезапно ёлке стало самой от себя противно. Она бросилась вдогонку, немножко пошатываясь из-за дисбалансировки (протез-то в багажнике!) и вскоре настигла её, окликнув:       — Послушай...       Ни ответа, ни привета, скрип снега под ботинками не в счёт. Учительница естествознания даже головы не повернула, но замедлившийся шаг сказал — всё, сигнал принят.       — Я... э, конечно, понимаю, от меня крайне редко такое услышишь, — неуверенно начала Мисс Циркуль, внутренне ломаясь, зажатая между противоречиями. — Но... насчёт той ссоры... прости меня, короче. Простое человеческое «прости». И не будет оправданий, мол, чёртов ретроградный Меркурий всё похерил, нет! Просто...       — Давай это останется между нами, — выдержанно ответила Мисс Блуми. — Есть дела поважнее.       Мисс Циркуль жёстко осадили. Первые секунд пять ей хотелось обвинить канцелярку в неблагодарности, но незнакомое чувство под названием «осознание вины» пустило корни.       По мере приближения к дверям особняка они ощутили тепло, но японку продолжал грызть холод. Когда двери приглашающе распахнулись (пойте дефирамбы автоматизированной системе!), Мисс Блуми вдруг обернулась, являя знакомый профиль лица, и, прежде чем раствориться в залитом светом прямоугольнике входа, сказала:       — А пока что поучись уважению... Сёркл-сан.       Да она издевается!

***

      — Ваш сакэ готов!       От обилия хрусталя вокруг всё сверкалось и искрило. Гравированной дорогой посудой — стаканами, бокалами, пинтами, — предназначавшейся как для красоты, так и для опустошения постоянными клиентами, был заставлен едва ли не каждый свободный сантиметр внутреннего особнячного паба, что изо всех сил старался походить на знаменитые кабаки Лондона и даже немного перестарался. Действительно, это «алкоголическое Зазеркалье» пронзительно блестело в свете огромных ламп, напоминавших висящие под потолком старинные корабельные рули, а преимущественно тёплые деревянные цвета столов, столешниц, стульев, барных стоек неплохо разбавляли холодные оттиски на гранённых стаканах. В пабе царил уютный полумрак. Наэлектролизованный и оживленный беседами, приветственными перезвонами бокалов и сигаретным дымком почётных гостей, он весьма ярко контрастировал с картиной за окном — холодно, темно, взбесившаяся вьюга насильственно заставляет снежинки плясать вальс, а мёртвый лес понуро качает чёрными ветвями.       Удивительно: многие из собравшихся даже не предполагали, ЧТО скрывается ТАМ...       Мисс Циркуль недовольно поморщилась и замахала своей здоровенной лапищей словно веером, когда дымчатая занавеса коснулась её чувствительного носа, со всей силы жахнув по обонятельным рецепторам. Мисс Циркуль на дух не переносила табак, узнавала этот отвратительнейший запах из тысячи и уже начинала задаваться вопросами, почему от её сына периодически шмонит просто убийственно, но кидаться обвинениями не торопилась — Оливерушка же добропорядочный мальчик и к дрянным папиросам не притронется! Расчистка воздушного пространства вокруг себя происходила столь интенсивно, что она едва не вышибла свежесваренное сакэ из рук бармена, вцепившегося в несчастный бокал словно в Олимпийский Кубок Победы. Его подтянутая, богатая скорей на худобу, чем на мышцы фигура неплохо «упаковалась» в белую рубаху и истрёпанную красную бабочку, которая ему откровенно не к лицу — что поделать, этикет и традиции!       И был бы бармен совершенно непредставительной фигурой, если бы не одно «но». Точнее несколько.       Во-первых, бледная кожа, цветом напоминающая пернамент. Во-вторых, странная невесомость и излишняя легкость действий, словно он танцевал балет. Во-вторых, отросток тела, который обыкновенные люди именуют головой, учёные — цефалоном, а быдло — щебеталом: с острым «козырьком» подбородка, ровными скулами и лёгкими чертами лица, что заставили бы любое шестнадцатилетнее женское сердечко встрепенуться, оно было совершенно безликим. В прямом смысле. Ни губ, ни глаз, ни ушей, ни бровей, ни даже волос сия конструкция предпочитала не имела, ограничившись лишь носообразной горбинкой на абсолютно гладком рельефе да и то декоративной, ноздрей-то нет! Зато присутствовали три массивных, испещерённых рунами, вкраплениями драгоценностей и десятками изумрудных глаз кольца — маленькое, среднее и большое, — что свободно левитировали в воздухе, обернувшись коконом вокруг его головы в виде конструкции, похожей на завалившуюся набок букву «Ж». Кольца издавали мистическое гудение, неслышное, но крайне навязчивое. «Как электростанция» — подумала Мисс Циркуль.       В общем-то, глядя на примечательную внешность бармена, сомнений не оставалось — херувим и точка! Однако за богоугодными делами этот субъект не замечался, на что есть вполне закономерный ответ: двадцать первый век есть век тотальной демократизации, культурного обмена, забытия поднадоевших традиций и полноценной эволюции общества. Сейчас любой демон может заниматься христианской благодетелью, любой ангел — убийством детей. И нет разницы, чем промышляешь — методативно истребляешь молодое поколение или кашеваришь на школьной кухне, не забывая «для лучшего вкуса» подбросить парочку протоформ в общий чан, — за содеянное придётся отвечать в равной степени.       Если, конечно, сыщется на свете сила, способная противостоять Им...       Мисс Циркуль приняла бокал из рук, уже подумывая, за каким столиком воссоединиться бы с ним. Она взглянула на настенные часы. Стрелка уверенно ползла к двум часам ночи. Верно, можно не торопиться и как следует расслабиться.       — Спасибо, молодой человек, — произнесла учительница, чувствуя, как горьковато-сладкое щекочет нос.       Однако начинающийся день обещал побить все рекорды по отсутствию здравого смысла: достопочтенный товарищ-херувим, увлечённо протиравший барную стойку, вдруг вздрогнул, кольца прокрутились на все триста шестьдесят, отражая полнейшую растерянность.       — Эм, простите, конечно, мисс... — угождающе замялся он, поблёскивая изумрудными глазами в полутьме бара. — Но ваше обращение ко мне... скажем так, некорректно...       Попить традиционное японское варево, послушать тишину и расслабиться? Ха! «Смешной» анекдот.       — В каком это смысле? — первоначально вспылила японка, но затем потупила взгляд. — А... или вы из... «этих»?       Херувим насупился.       Видимо, его ангельского терпения не хватало, чтобы спокойно всё разъяснить. Намного же проще вякнуть:       — Я — херувим, херувимы — ангелы, ангелы — бесполые! — и разошлись бы все благополучно, кабы не внезапный сюрприз. — Ещё вопросы будут?       Вырвалось ли случайно иль намеренно, ничего не поделаешь: и вот за столь дерзкие слова обитатель Поднебесной на столе уже полуваляется на столе, полуболтает длинными ногами в воздухе, притянутый за воротник. Неплохо справляясь единственной рукой, Мисс Циркуль вознамерилась провести небольшой урок этикета для наглеца, благо внимание потенциальных «зрителей» сводилось к разглядыванию давно осушенных стаканов, так что обучение происходило в приватной обстановке.       — А теперь послушай сюда, мой андрогинный друг, — отчеканила преподша и притянула херувима поближе, да так, что у того начали закатываться глаза. — Я тебе, что, подружка, чтобы такими вещами интересоваться? Я — клиент: отдал, забрал, ушёл! И плевать мне, что там у тебя между ног, но нет же, нужно обязательно ущемляться и верещать!       Она вдруг резко отпустила бармена, позволяя полностью растянуться тому на столе, затем «чрезвычайно нежно» подняла его за подбородок и напоследок произнесла:       — Именно потому я и Меченая, потому что знаю своё место в жизни и никакие слова не вызовут у меня сомнений. А ты как тряпка половая, которую не жалко в расход пустить — такой же жалкий и впитываешь в себя всё, что об тебя вытирают. Успокоился?       Херувим только прокрутил кольца, светя изумрудными глазками от ужаса. Удовлетворившись ответом, Мисс Циркуль наконец-то взяла свой бокал и, настойчиво игнорируя несчастные завывания бармена вроде «а деньги?», направилась к, как ей казалось, свободному столику, проскользив мимо сгрудившегося школьного персонала и влюблённо щебечущих Мисс Саши и Мистера Деми.       На вкус сакэ оказалось... вроде и приятным, но неправильным. Совсем. Изысканные приятно-горьковатые тона с элегантно вплетающимися во вкусовую мелодию нотками винограда, мёда и соевого соуса... ах, забудьте! — на жаждущий неповторимой симфонии язык пластом легла излишне обжигающая, приятно покалывающая река из явно хмельнистых племён, дополнительно забивая вкусовой эфир оттенками спелых яблок и того пресловутого соуса, шедшего одновременно и к месту, и не к месту.       Вкусно? Безусловно!       Подходяще? Никак нет!       Ёлковолосая подумала сначала, что просто забыла. Кое-как переплывя непрекращающиеся алкогольные реки в бурной молодости, к тридцати восьми годам начинала подвывать печёнка под аккопанименты поджелудочной и вскрики селезёнки, из-за чего присасываться к бутылке было крайне нежелательно, а отсюда богатая «вкусовая энциклопедия» из ликёров, джинов, коктейлей и мартини постепенно уходила в небытие. Учительница математики отважилась сделать ещё пару глотков этой подозрительной бурды — может, мозг хоть какие-то воспоминания подкинет? — но, увы, убеждённость уменьшалась пропорционально осушению бокала и, когда до донышка осталась треть, Мисс Циркуль разочаровалась ещё больше и отставила его в сторону. Смешанное со страхом предвкушение от предстоящего, изнурительная поездка, общая нервозность, ссора с лучшей подругой надёжно похоронили все задатки на плодотворность сегодняшней ночи, а подлитое заместо любимейшего сакэ пойло разместилось сверху словно могильный крест.       Как же всё бесит...       Свечи в люстрах гасли, о чём свидетельствовал капающий сверху воск, но явственнее всего — сгущавшаяся темнота, приятно окутавшая просторный зал и оказывающая на неудачливую дегустаторшу усыпительное действие. Прекрасно зная, что, прикорнув единожды «на пять минуточек», она едва сможет оклематься и после будет чувствовать себя максимально разбито, Циркуль применила безотказно работающее средство — подпереть рукой щёку, водить туда-сюда раскосыми глазами и рассматривать «слетевшихся на огонёк», представившись холодным январьским вечером необыкновенно занимательной формой досуга.       Сверху капнул воск. Хранительница математических кошмаров отпила из бокала, внезапно ставший горьким напиток вторил поселившейся в душе горечи. Полумрак приятно ложился на окружение — аккуратно, тепло, с уважением к личным границам и напоминая мягкое войлочное одеяльце, — и «лепил» из собравшихся эксцентричные образы, расходившиеся с увиденным ранее. Не верите? Мисс Циркуль тоже сама себе не поверила, на момент подумав, что перебрала с выпивкой, и уже приготовившись углубиться в самоедство, кабы её не отвлекло (и одновременно вызвало раздражение) шевеление чего-то белого на противоположном конце стола. Это «белое» было объёмным, при ближайшем рассмотрении оказавшись газетой, которую держали чьи-то худые руки. Понимая, что вероятность словить алкоголические грёзы при столь малом количестве выпитого равна ноль целых ноль десятых, Мисс Циркуль напряглась и, ухватившись за краешек газеты, резко дёрнула...       Следующие пару секунд в воздухе витала тишина. Если не считать вытаращенных глаз и отвисшей челюсти несчастной преподавательницы, всё было точно также: над головами собравшихся стелился сизоватый дымок, подёрнутые пьяной занавесой глаза жмурились в отсветах люстр, в окно барабанили снежинки, и лишь за этим двухместным столиком происходило что-то животрепещущее.       Смешно смотреть, как Мисс Циркуль — самоуверенная, несгибаемая, отрепетировавшая каждый шаг, каждый взгляд властная особа — сейчас изучает представшее перед ней лицо с неподдельной заинтересованностью трёхлетнего малыша, зажавшего в цепкой ручонке истошно бьющуюся бабочку! Все наработки, все психологические приёмы, все тренировки — всё пошло прахом! Она была готова увидеть кого угодно, даже подошедшую к ней извиняться Мисс Блуми (хотя с какого перепугу? Это как если жертва насилия загремит в тюрячку), но совершенно внезапный гость обезоружил её морально в этот и так сложившийся не самы чудесным образом день.       — Это... это... ух, япона мать! — растрёпанноволосая отдёрнулась словно от прокажённого, но затем, дабы не терять лицо, грознейше насупилась. — У тебя там шарики за ролики заехали, Паганини херов? Ты вообще откуда?! Тейвил, что ли, притащила?       Гость, свалившийся как снег на голову — столь же неожиданно и, самое главное, неприятно, — заслышав в голосе угрожающие нотки, наконец, перестал прятаться за бумажным прикрытием и явил себя миру, но не произнёс ни слова, продолжая загадочно пялиться на Мисс Циркуль с твёрдым намерением пробурить в ней скважину.       Оправившись от первоначального шока, Мисс Циркуль мудро заключила, что ситуация не такая уж и дикая. Но нужно же ей придать опрятный «цивилизованный» вид, а цивилизованно — значит, дипломатично.       — Кевин, — твёрдо сказала она. — Давай-ка без лукавства, объясни мне лучше, какого дьявола ты здесь делаешь и с какой целью?       Кевин лишь продолжил хранить таинственное молчание. Было ясно: у этого парня есть много о чём рассказать...