Я хочу увидеть свет!

      Знакомы ли вы с творчеством Франциско Гойи?       Уроженец солнечной Испании эпохи постепенно расцветающего романтизма, Франциско Гойя или же Франси́ско Хосе́ де Го́йя-и-Лусье́нтес был талантливейшим художником восемнадцатого века, изощерённым экспериментатором, под чёткими движениями кисти которого родилось множество проникновенных, находящих отклик в простой человеческой душе и вызывающих смятение в «высоких кабинетах» картин, которые распахнули двери знаменитейших европейских галерей перед некогда серым кардиналом искусства. Он творил, вкладывал, созидал, пробовал, искал... Холодная зима тысяча семьсот девяносто третьего года срубила Гойю наповал. Скромный прислуга мольберта и художественного полотна, никогда не отличавшийся безупречным здоровьем и заместо того страдающий от медленно прогрессирующей глухоты, сражался с хворой отчаянно. Но не личная борьба решила исход этой маленькой войны: бесконечные баталии на границах родной земли, неурожайные года, бесчисленные восстания, политические интриги в высших кругах и, наконец, собственная дряхлость определили победителя досрочно. В двадцатых годах девятнадцатого века полностью оглохший живописец, спасаясь от преследований со стороны королевского двора, приобрёл домик, по счастливой случайности названный «домом Глухого» в честь предыдущего владельца. Изо дня в день он разглядывал из окна невыразительно-серенькие палисадники и поля медленно мутнеющим взором, пока неуверенно дрожащая кисточка каждым мазком отсчитывала последние дни... Франси́ско Гойи не стало в возрасте восьмидесяти двух лет.       Маленькое, неумело поддерживающееся силами немощного старика хозяйство подверглось запустению. И многие годы осыпалась штукатурка, а в углах множилась паутина, пока на пороге однажды не появились ценители искусства. Пред их глазами предстали выцветшие работы, многие из которых не были даже закончены. Обнаруженные произведения заняли почётные места среди других шедевров в музее Прадо в Мадриде, а их бесчисленные копии разбрелись по различным музеям, галереям, выставкам планеты... и один из неисчислимой армии клонов удостоился своего места на стене особняка посреди тёмных канадских лесов. Один, что весьма подходил под общий антураж заведения, но вряд ли вызывал у гостей позитивные эмоции.       «Какая уродливая картина!» — внутренне ощетинилась Мисс Циркуль, разглядывая примостившееся к дальней стене полотно поверх острых ушей Кевина. Хроническая бессонница и прошибающее на холодный пот волнение перед о̷б̷р̴я̵д̵о҉м҈.̶.҉.҈ клонили в сон, выпитый алкоголь буквально заворачивал в покрывало... впрочем, излишнее преувеличение. Мисс Циркуль всегда была бодра и наготове, но накапливающаяся усталость делала своё дело: как итог, ёлковолосая смотрела куда угодно — на косой шквал снегопада за окном, на пастельные блики ламп, на Мисс Тейвил, увлечённо обсуждавшую нововведения в миграционной политике с адвокатами за соседним столиком, куда угодно, только не на своего молчащего собеседника! — пока, наконец, не вперилась взглядом в картину. В облупившейся позолоченной рамке было размещено полотно. Крохотная надпись, словно пародирующая выставочные сноски, гласила:

«Франси́ско Гойя, 1823 год

Сатурн, пожирающий своего сына

Холст, масло»

      Произведение, очевидно, было одной из вольных интерпретаций древнегреческой легенды о Кроносе, который, испугавшись предсказания Урана о том, что кто-то из его детей, рождённых Реей, свергнет его, занялся открытым каннибализмом: принимал от покорившейся жены запеленатых младенцев и проглатывал их словно пилюли. Но Гойя как художник-реформатор требовал переосмысления примитивного мифа, а посему на полотне сумасшедший Кронос терзал плоть собственного сына...       Взгляд кос, брови сдвинуты, в голове вертится: «Мерзость!». Мисс Циркуль никогда не была близка к искусству. Когда речь заходила об очередном размалёванном полотне, к которому вассал алгебры проникалась стоическим равнодушием, она благосклонно принимала сторону большинства; собственно, чего вы хотите от человека, единственный раз за жизнь вытащившего свою бренную тушку под широкие своды галереи исключительно ради престижа, чтобы отметиться, поставить галочку в невидимом блокноте? Но картина не собиралась перестать распространять своё одурманивающее влияние. Чёртов Гойя, постарался же, подлец! Абсолютно чёрный невыразительный фон стал вместилищем для Кроноса — бронзовокожего, диспропорционального, безобразного монстра с неестественно изогнутыми конечностями, крепко стиснутым в руках полусъеденным телом ребёнка и лицом, спрятавшимся в седой копне волос. Ни о какой божественной стойкости, устремленности, холодности художник даже и не задумывался, малюя на холсте обезумевшую тварь, кромсающую мясо собственного отпрыска в полутьме. Картина разместилась за мутным стеклом, которого давно не касалась ни пушистая щётка, ни влажная тряпочка, ни заботливая ручка горничной; в дрожащих отблесках люстр японке мерещилось, что его глаза бродят по залу, высматривая следующую жертву...       Но пугал не сюжет картины (спасибо «второй работе», привыкли!), пугало её исполнение. Казалось, что сие произведение создавалось вчерашним выпускником художественного кружка или энтузиастом-самоучкой, который умел работать с тенями, знал палитру, вызубрил теорию глубины, но вот обзавестись профессионализмом — увы и ах! — не успел. Но кто сказал, что это плохо? Зачастую профессионалы черствы, их работы лишены искры, а кисточка не трепещет в порыве вдохновения. Неровные контуры, смазанные тени, цветовая палитра, состоявшая преимущественно из грязных оттенков коричневого и серого порождали какое-то странное чувство неполноценности, словно творец приложил минимум усилий, но, чем дольше вглядываешься, тем больше замечаешь большую проникновенность идеи, торжество смысла над визуалом. Всё действо производило тягучее ощущение двойственности, фальши, обмана.       Привычной для Циркуль среды       Взгляд скользил по фигуркам местных завсегдатаев: натянутые улыбки шерифов, неестественно блестящие глаза полицейских, невыразительные словно ритуальные маски лица адвокатов, судей... список можно растянуть до бесконечности — коррупционные схемы Грейс пустили корни в жизнь города основательно. Да что там основательно! Они и заменили всё: абсолютно все сферы общественной деятельности, начиная от пищевой и заканчивая здравоохранительной, подчинялись её мужу как мэру города, но контроль над ними осуществлялся с профессиональной тонкостью: где-то надавить, где-то потянуть сильнее, где-то ослабить — и марионетки послушно вертелись в танце, не ведая, что творят. Основная масса действительно жила по принципу «заставь дурака молиться, он себе и лоб расшибёт»: работала на износ как муравьи под чутким управлением «королев», которые, в свою очередь, тоже кем-то управлялись и так далее. Но в каждом разряде, структуре, слое были непосредственно посвящённые в дела «очаровательного кружка» директрисы — Подставные, с виду самые непримечательные работники, чьей задачей было тайно документировать работу обычных сотрудников... и клепать компроматы на тех, кто казался им слишком подозрительным. Подозрительных всегда ждала незавидная судьба.        Ложь, двойственность, двуличие, обман, подстава — другая, честная жизнь оставалась для учительницы математики чем-то из разряда невозможного. Она обитала в самом сердце зла, была частью огромного убийственного механизма по перемалыванию жалких детских душонок, причём интегрировалась в машину смерти без принуждений, с радостью и никогда не давала осечки, ни разу не промахивалась... но прошедшие годы спустя ей открылась страшная тайна: любые социальные системы нуждаются в постоянном апгрейде, что достигается за счёт смены старых деталей. Преданность, опыт, репутация, результаты — «машина» плевать хотела. Зачем же возиться с постепенно сдающим позиции хламом, если можно выбрать что-то посолиднее, поинтереснее, поэффективнее? И раз ей что-то приглянется, то пиши пропало — выдернет, вырежет словно язву и выкинет на произвол судьбы, чтобы обновиться. Да, последствия могут быть плохими. Даже роковыми. Но кто не живёт ради риска? Путь каждой такой «машины» отмечен рядовыми «гайками» и «шильдиками», чья судьба безразлична... всем — выкинули, и поминай, как звали. И в каждом таком выброшенном «болтике» прояснялась ужасающая, отвратительнейшая правда этого бренного мира: когда на заре времён новорождённое человечество открыло для себя способность к самоорганизации, на шахматной доске континентов раскинулась ожесточённая борьба за место под солнцем, родилась плохо задокументированная «особая» эволюция человека. Только вот для старомодного приобретения длинных пальцев, редукции клыков и прочих физиологических ухищерений лавочка была закрыта, вместо этого создавались новые структуры и упразднялись устаревшие ограны управления.       Смерть! Когда системы разрушались до основания, чтобы перегруппироваться и обойти «колоссов на глиняных ногах» — огромных, принципиально отказывающих меняться и посему заведомо проигравших.       Жизнь! Когда «машины» сцеплялись в неравной борьбе, сражаясь всем чем угодно — то дипломатия отменная, то союзники хорошие, то военная мощь огромных масштабов, то стратегия ведения государственных дел эффективная.       Власть! Когда чья-то сила достигает настолько запредельных масштабов, что автоматически возвышает победителя над остальными и позволяет покрыть гегемонией хоть весь земной шар. Сейчас, в две тысячи восьмом году, у руля разместились Соединённые Штаты, но в дверь уже деликатно стучится Китай и, набирая обороты, Россия.       Смерть, жизнь, власть! Звучит возвышенно и эпично. Только вот спросите сами себя: а о людях, перетёртых в жерновах войн «машин», кто-то хоть вспомнил?       Никто...       Люди... просто бесправные запчасти, разменные монеты, карточки, которые можно выкинуть на стол без сожаления. Даже ещё более жалкие, чем пешки в шахматах, ибо никогда не узнаешь, поглотит ли тебя чужая система или сожрёт своя же. И Мисс Циркуль с Мисс Блуми однажды постигла та же самая страшная участь быть вырванными из системы и брошенными на произвол судьбы, потому что «так надо». Только вот Циркуль удивительным образом забыла об этом, а у Блуми проблемы с доверием до сих пор...       Но это «однажды». Нужно вернуться в «сейчас».       — Кевин, — требовательно произнесла ёлка, соблюдая вежливость и приказ. Орать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. — Не беси меня. Говори всё как есть.       И Кевин мигом исправился. Но его интровертовская личность слишком любила тянуть кота за хвост, поэтому первым делом девятиклассник взял отложенную в сторону газету, открыл страницу и согнул её краешек, медленно и методично. Он всегда так делал. Все тесты, контрольные, самостоятельные, проверочные, даже страницы в собственных тетрадях подвергались насилию со стороны его пальцев, всегда образуя идеальный прямоугольный треугольник — катеты по четыре и шесть сантиметров, гипотенуза равна корню из пятидесяти двух. Как-то циркулярно-когтисто-ножевая троица вознамерилась подловить парня на ошибке и устроила затяжную игру длиной в пару месяцев, проверяя каждый такой сгиб. Итоги были неутешительны: успели потерять азарт, нараздражались вдоволь из-за ими же установленного тупого обязательства, пересобачились и перемирились, но нарывы до сих пор давали о себе знать, ровно как и удивление от того, что Кевин ни разу не ошибся, ни миллиметром больше или меньше не сделал. Ещё одна черта в копилочку странностей.       Кевин всегда был странным. Неразговорчивый, отчуждённый, предпочитающий верную компанию книжек, максимально тихий — всё это возвело между ним и одноклассниками непробиваемую стену, которая... да какой нахрен «возвело», он же сам её построил и для большей радости ещё этажей десять бы добавил! Видите ли, подрастающий гений не желал возиться с теми, чьи переживания, заботы и интересы казались ему слишком тупыми и примитивными. Представляете, насколько унизительно было бы для него услышать вместо рассуждений о разработке инновационных решений для устранения последствий экокатастроф или аргументированной критики в адрес современных ракетных двигателей простой дружеский совет о том, в какое кафе зайти на выходные? Кевин всецело ненавидел избалованное потребительское общество, но и не хотел изображать из себя очередного мультяшного учёного-идиота, а потому лишь тяжко вздыхал, каждый день смотря на необременённые интеллектом лица сверстников... или шёл докапываться до учителей как до единственного «мозгосодержащего продукта». Некоторые ставили его себе в равные, но Мисс Циркуль, несгибаемая словно арматурина и роста примерно такого же, сию уравниловку восприняла в штыки и каждый раз спускала его с небес на землю, когда Кевин забывал, с кем и как разговаривает. Подзатыльничка бы ему прописать да Тейвил начнёт возбухать. Печаль.       Но пусть подзатыльники подождут! Намного интереснее узнать, какие же мысли роятся в голове сумрачного гения в такую же сумрачную январскую ночь...       Отложив газетку, Кевин сцепил руки в замок и улыбнулся едва скользнувшей по лицу улыбкой. Улыбаться ему тоже было чуждо.       — Вы заметно нервничаете, уважаемая Мисс Циркуль, но совершенно зря. Сложенный мною прямоугольный треугольник олицетворяет наше недолговечное сотрудничество. Катет плюс катет равняется гипотенузе, а вы плюс я — конструктивный разговор, в ходе которого я отвечу на все ваши вопросы...       Амбассадор математических наук искоса взглянула на него, задумчиво шевельнув ушами. Почему от всех так веет напряжением?       — Окей, — фыркнула японка, допивая своё лже-сакэ и жалея, что не вылила эту отраву на бармена. — Вопрос первый: как ты сюда попал?       На первом же вопросе Кевин прокололся, что-то невнятно промямлив про «привезли». Было ясно, что очкарик возлагал на беседу надежды побольше, чем просто отвечать на односложные вопросы собственной преподавательницы.       — Хорошо, если так, — ответила Циркуль спустя пару минут. — Теперь же расскажи-ка, для чего ты тут оказался.       — Это... долгая история, сопряжённая с личными переживаниями и моральными устоями, однако я доверяю вам и поэтому готов рассказать.       Кевин набрал воздуха побольше, Мисс Циркуль закатила глаза, проклиная всю Вселенную за то, что ей опять придётся выслушивать его бредни. И не прогадала ведь, ибо бредни сегодня... эксклюзивные.       — На основе собственных размышлений я поймал себя на мысли о том, что крайне жалею об исчезновении Союза Советских Социалистических Республик. Невосполнимая утрата, лично для меня в основном из-за того, что с исчезновением данной страны закончилась Холодная война, потому что...       — Тебя лечить нужно.       — Подождите, я не...       — Кевин, не забывай, ты со мной говоришь, не с подружкой, — растрёпанноволосая перегнулась почти через весь столик и в речи её засквозили обвинительные нотки. — История, конечно, не мой конёк, но что-то мне подсказывает, что жить в постоянном страхе однажды вместо рассвета увидеть ядерный гриб никому не захочется.       — Послушайте, не та формулиро...       — Нет, это ты меня послушай! Я как раз-таки из той страны, на которую с неба в сороковых уже прилетел такой «подарочек». Даже два. Да, набедокурил наш народ здоровски, но это национальная трагедия, невинные люди погибли, так что на такие разговоры у меня аллергия. Если продолжишь, то...       — Выслушайте меня, — сказал парень твёрдо, а его пронзительно-острый взгляд заставил педагога (!) нехотя, но сесть. — Я не намеревался причинять вам боль. Моя горечь о прекращении Холодной войны особенна. Соперничество между двумя сверхдержавами строилось непосредственно на конкуренции, что приводило к ускоренному развитию человечества в целом. После распада социалистического лагеря США установили абсолютную мировую гегемонию. С отсутствием соперников была утрачена мотивация к развитию, что привело к застою и в будущем приведёт к регрессу, что возымеет катастрофические последствия для всей цивилизации.       — Что ты имеешь ввиду? — спросила японка, подперев щёку рукой. — Надо опять размахивать ядерными боеголовками и угрожать весь мир в пыль стереть?       — Ядерный конфликт и война — радикальная и последняя мера, но не необходимая. Достаточно поддержания ожесточённой конкуренции, чтобы вывести земную цивилизацию из стагнации, нужен противник, нужна альтернатива. Но я не об этом.       — О чём же, господин теоретик?       — Я про очевидное смещение ценностей человечества в сторону массового потребительства, — решительно заявил Кевин и, приподняв очки, потёр переносицу. — Чрезмерный уровень комфорта ведёт к понижению когнитивных способностей, потерю умения к адаптации, атрофию производственных навыков. Сейчас деградация, увы, для большинства людей единственный путь к счастью, максимально простые ценности. В прошлые исторические периоды застой, выражавшийся примерно так же, приводил к упадку.       Он смолк. Мысли черноволосого интеллегента могут показаться невероятными, революционными, прорывными, но это — заезженный шаблон, точно такую же речь может сказать тот, кто просто хорошо болтает. И это не мысли пастуха, взирающего на стадо — это мысли одного из главных баранов. Выскажет известные проблемы, получит порцию похвалы от тупоголовых сородичей и снова обыдлячится, оскотинится, но сделает это с гордостью.       Но Кевин слов на ветер не бросает. Видимо, что-то случится или уже случилось.       — Как вы понимаете, общественная деградация ведёт и к умственному разложению микросоциумов. Взять, к примеру, моих «любимых», эм... одноклассников, — парень буквально через силу выдавил из себя это слово. — Отсутствие стимулов к саморазвитию, абсолютная интеллектуальная прострация и угасание анализаторных функций делает их беспомощными в критических ситуациях. Мне физически неприятно находиться рядом с ними, чувствую, словно мой IQ снижается. Запахи, звуки, движения меня очень раздражают и сбивают ход мыслей. Самое страшное, что они все одинаково бессодержательные, увлекаются одними и теми же играми, читают одни и те же комиксы. И таких в нашей школе около восьмидесяти процентов, по всей Канаде — примерно три из пяти миллионов. У страны нет шансов.       За окном в ставни билась метель, с люстр капал воск, в баре разносились перезвоны стаканов и немного опьяневшие редкие возгласы, над головами собравшихся стелился сизоватый сигаретный дымок... а Мисс Циркуль и Кевин продолжали биться над неразрешимой загадкой. Очкарик устало потёр лоб, словно хотел очистить мозг от недававших ему покоя мыслей, и продолжил трагическую повесть о собственной жизни:       — Однако отказаться от преимуществ социализации невозможно даже мне. Я одинок. До недавнего момента состоял в профессиональных отношениях с Кабби, вместе мы писали диссертации на специализированных форумах, обсуждали актуальные научные вопросы...— глаза Кевина подёрнулись замыленной плёнкой ностальгии. — А потом он подружился с Энгелем. Не собираюсь винить никого из них, однако действия Кабби не поддаются логике. Энгель интересен и конкурентноспособен, но исключительно в пределах школьного кабинета. Вне учебного процесса он совершенно пустой человек. А Кабби был многогранной личностью, пока не решился деградировать. Почему? Этот вопрос требует серьёзного осмысления, исследования лучше всего проводить в одиночестве...       Очкарик сгорбился, позволяя худющей спине с выступающим позвоночником дугой выгнуться под школьной футболкой. Истина просочилась наружу: как бы Кевин не позиционировал себя, его безэмоциональность, хладнокровие, расчётливость, жизнь на основе неведомых ни единой живой душе формул, отшельничество — лишь щит для слабой и затравленной сущности. Он всего-навсего ребёнок. Самый обыкновенный ребёнок, которому не повезло оказаться «не тем».       Почувствовав укол совести (и удивившись, откуда она вообще взялась), Мисс Циркуль аккуратно коснулась руки школьника своей рукой, явно рассчитывая на контакт и лишь немного убрав в сторону, когда распластавшаяся на столе ладонь вдруг отдёрнулась — приятного мало, когда тебя касается здоровенный коготь! Японка всегда делала так, когда успокаивала учеников. Даже тех, которых спустя время безжалостно, даже с маниакальным восторгом, убивала, смотря, как прежде светящиеся доверием глазёнки бешено вращаются от ужаса. В словах Циркуль не было ни капли правды. Никогда. Но сейчас сопереживание было реальным, сердечным. Ведь даже мимы иногда плачут по-настоящему.       — Кевин, — сочувственно произнесла она, правильно подбирая слова. — Это довольно грустно, но... неужели ты пришёл сюда только ради этого? Ради обсуждения проблем?       Кевин неожиданно хмыкнул:       — А если бы?       — Если бы, — преподша пораскинула мозгами, ощущая подвох, буквально просачивающийся из-под лжеправды. Ей определённо нравилось, как парень играет с понятиями. — Ха! Не было бы никаких «если бы». Не забывай: ты у меня прицеле висишь, как и все остальные, слишком уж хорошо я тебя знаю. Ты намного ответственнее сверстников, за тобой не было замечено ни единого слова «в воздух», ты говоришь и делаешь. Кстати... чтобы не выглядело как пустое лизоблюдство, объясни мне свои мотивы. Зачем пришёл?       — Мне симпатизирует общение с такими образованными и, самое главное, чувственными людьми вроде вас. Спасибо. — сухо поблагодарил Кевин. Благодарить ему тоже было в тягость.       Сверху капнул воск, отпечатавшись на столе подобно маленькой расплавленной жемчужинке. Ботаник мялся, никак не мог решиться, но спустя время, опять нервно складывая треугольники на газете, отважился перейти к самой тяжёлой части истории:       — Оставшись один, я нарушил несколько важнейших психологических установок организма. Одиночество — мой диагноз. Однако, обращаясь к ранее сказанному, я не собираюсь контактировать со сверстниками. Мне не нужна дружба с мелочными существами. Мне необходимо сотрудничество.       «Когда вы говорите, такое ощущение, что вы бредите» — подумала Мисс Циркуль, но разве субъективное мнение изменит тот факт, что Кевин — правдоруб? Стерильность речи и неугасаемая страсть к заумным словечкам иной раз вызывали зевоту, но одно оставалось неизменным: ботан изъяснялся чётко, прямолинейно, без двойственности и скрытого смысла.       Сейчас он сделал тоже самое.       Каждый сам по себе Человек с большой буквы. Но вот их двое, и уже качаются весы, грозясь скинуть оппонента в выгребную яму. Люди ненавидят друг друга. Они скрупулёзно рассматривают предстающие перед ними портреты, жадно выискивая недостатки, цепляясь за малейший изъян, неровность, выступ и испытывая настоящий кризис самооценки, если не удастся макнуть постороннего мордой в дерьмо. А докопаться можно до всего, чего душа пожелает. Например, Тейвил буквально в ноги кланяется задолбавшимся владельцам съёмной за продление аренды ещё на полгода, у Блуми из-за отсутствия даже малейшей сексуальной активности ниже пояса свой персональный «справочник» по женским болезням, у Саши от груди только одно название и попытки скрыть лесбийский роман времён педагогического университета в Торонто, а у Деми, только вдумайтесь, разваливающаяся тарантайка, на которую скидывались всем педсоветом! И каждый из них мнит себя идеалом, а остальных — ходячими ошибками. До какого каления нужно довести человека, чтобы в других он увидел наконец себя, разглядел таких же беспомощных жалких тварей, законопатившихся в раковинках иллюзий и изрыгающих потоки негатива? Что должно произойти, чтобы вместо «я» и «они» наконец люди сказали «мы»? Вопрос действительно непростой, ответ расплывчатым туманом маячит впереди: мелочному обществу, в котором яблоко раздора сможет посеять новая модель айфона, ещё долго придётся работать над собой.       Человечество ещё очень нескоро сможет слиться в эйфории общественной сплочённости — таков вердикт сегодняшнего дня.       А вот Они...       Математичка вновь задержала взгляд на Кевине. Какое же счастье, что он за них или, по крайней мере, выражает определённую предрасположенность! Интеллект — страшная штука, пролезет везде, где не достанет яд, нож или пистолетное дуло, но и его необходимо держать «на коротком поводке». Кевин был бы идеален, если бы знал меру. Надменные взгляды, растягивание слов и буквальное разжёвывание прописных истин создавало впечатление напыщенности, горделивости, но ограниченного, с каким-то извращённым чувством такта; было ясно, что очкарик — излишне самоуверенный теоретик, воспитанный книжками, а не практикой. Это его и погубит.       — Видимо, — сказала японка, выщёлкивая дробь плоской поверхностью когтя по гранитному стакану. — Об Алисе, Них, протоформах и других нюансах тебе уже известно? Кто сболтнул?       — Я сам всё это выяснил, — со скромностью монаха объявил ботан. — Вещественные доказательства, свидетельства и факты происходящего расположены на поверхности, но их неоднородная концентрация и множественность трактовок затрудняют анализ. Я давно подозревал, что странные происшествия в нашем населённом пункте и в школе взаимосвязаны, но не придавал этому значения. После исчезновения Райли я вступил в фазу расследования: на сбор необходимой информации у меня ушло около двух месяцев, на составление полноценной картины происходящего из разрозненных элементов — примерно половина. К сожалению, я был ограничен в деталях и был вынужден допросить... свою биологическую мать. Она ничего не скрывала. Теперь мне известно всё.       Кевин беспокойно мял газетку. Он и сам был не в восторге от того, куда заходит разговор.       — Выстроенная вами система, безусловно, работает эффективно, но в ней присутствует определённый изъян...       — Какой? Не томи! — занервничала Мисс Циркуль, которую порядком достали эти таинственные паузы и уходы в мистическое затишье.       — Система не обеспечивает полную анонимность. Вы учите одних и, образно выражаясь, убиваете за стеной других. За неимением альтернативных вариантов такая схема единственная доступная, но осуществление сопряжено с рисками. Переменчивость погодных условий, стресс из-за экзаменов, обстановки в городе и личных переживаний оказывает серьёзное раздражение на нервную систему школьников, как ответ на раздражитель активизируется защитный механизм: апатия, тревожность, периодическое угнетение концентрации, «быстрый адреналин». Всё вышеперечисленное в совокупности предрасполагает к осторожному, подозревающему поведению индивидов. Скажите... по Вашему мнению, кто-то уже догадался о нашей авантюре?       Тишина, доносилось лишь инфернальное завывание метели. В иной момент Мисс Циркуль могла бы возмутиться неожиданному клейму «НАШЕЙ авантюре», но сейчас голову заполонили удручащие воспоминания о том злочастном дне прошлой недели: размазывающийся в уютных потёмках крохотный медицинский кабинет, жёсткий стул, морщившаяся из-за перекиси водорода Мисс Блуми с кислой рожей, хлопотавшая над пострадавшей Мисс Эмили, куча окровавленных ваток и «вишенка на торте» Мисс Грейс — Мисс Грейс, человек, дисциплинированнее которого представить нельзя! — что вся перекосилась от злобы и гневно вопрошала: «Почему не догнала? Почему не убила? Почему не исправила?». Сознание традиционно врознь: одна часть ратовала за полную невиновность трёхметровой преподши — у неё была намечена другая цель и, если совсем откровенно, то она не обязана брать на себя чужую ответственность, а вот другая... в конце концов, они тут не в игрушки играют. На кону — безопасность.       — Эбби... Дохляк, который своей же тени боится! — японка закусила губу. — Не пойму, что за тараканы у Грейс в голове. Блуми пыталась его убить, но не смогла, теперь он всё знает. И чё, что Эмили ему насовала в таблетки? Мы ни черта не знаем, сколько длится инкубационный период протоформ! Пока его изнутри мурыжит, он всем растрезвонить успеет, к копам побежит и...       — Нет. Он не такой, — поставил точку в вопросе Кевин. Холодный блеск в глазах говорил сам за себя — лавочка закрыта.       Поговаривают, что краткость — сестра таланта. В корне несогласная с данным утверждением, ёлковолосая устроила долгую воспитательную беседу. Дело не в том, что очкарик опять навредил её непомерно раздутому эго, вместе с отчаливанием из Страны Восходящего Солнца вырвавшемуся из тесных рамок традиционного японского воспитания, когда зашптопывают любые разрывы, отёсывают любые неровности — то есть всё, что делает человека индивидуальным, ибо к чему вся эта хвалёная специфика среднестатистической шестерёнке, что будет вращаться на обеспечение Родины до тех пор, пока в пыль не сотрётся? Это был вопрос банального уважения даже не ученика к учительнице, а человека к человеку. Умение слушать, уважительно относиться к чужому мнению, деликатно поправлять — Кевин похерил всё в мгновение ока. Юноша давно жил по законам логики, требующей немедленного безоговорочного предоставления результатов. Всё остальное — лишнее.       Стрелка часов всё ползла и ползла. До собрания оставалось двадцать минут.       — Значит так, друже, — с некой официальностью насупилась циркулярка. — Что ты этим всем хочешь сказать? Пришёл устраивать разбор полётов? Или повыкабениваться? Как же повезло, что Тейвил тебе кровь родная, очень повезло...       Очкастый лишь аккуратно поправил вздыбившийся воротничок рубашки. Это создавало яркий контраст: стреляющая колкостями Мисс Циркуль, меняющая настроение и направление своих неудержимых претензий ежесекундно, и стоический Кевин, с издёвкой разглядывающий мир через неуязвимую призму разума, хотя должно быть наоборот! Впрочем, пожалуй, одна из самых адекватных вещей в этом сумашедшем дурдоме под названием «Бумажный мир»...       — Хочу лишь сообщить о том, что... — ботаник замолчал, раздумывая, как бы снова нырнуть в размытые формулировки и афоризмы. — Я нашёл эффективное решение наших проблем. Я смогу избавиться от одиночества, негативно влияющего на ментальное здоровье, а вы получите гарантии безопасности. Что скажете?       И тут Мисс Циркуль осенило. Вот почему он говорит «наши»!       Для запамятовавших уясним: за окном изгаляется рассвирепевшая январская вьюга, в уютно расползающемся сумраке пронзительно блестят серебряные звёздочки шерифов, на дне стакана задумчиво пузырится пенка, а перед ней воссидает якобы представитель «сильного пола» с выраженной аллергией на солнечный свет и любую разновидность физических нагрузок. Телосложение данного субъекта можно описать как «палка-палка-огуречик, вот и вышел человечек». И это недалеко от истины: чёрная рубашечка держалась на его плечах как слишком большая футболка на детской вешалке, а истончившиеся за просиживанием перед учебниками руки ясно намекали, что Кевин никогда не держал ничего тяжелее книги. Лакированные чёрные волосы топорщились в стороны словно у мокрой собаки, и только до смешного тоненькая коса хоть как-то сгруппировывала это давно нестриженное безобразие. Причёска выражала признаки ухоженности, но нет-нет да кое-где проклёвывались белесоватые хлопья перхоти, выглядывая из ровного пробора подобно острым акульим плавникам, разрыхляющим тёмные океанические воды. Увы, как издевательски бы это не звучало, столь поэтическое описание грязной башки — единственная благородная черта: замыленные круглые очки, землистое лицо и выступающие вперёд резцы стремительно обнуляли шансы бедного нёрда обзавестись потомством или, по крайней мере, явственно намекали, что ни одна девушка на него не клюнет. Впрочем, глаза — бездонные словно чёрная дыра, с цельнометаллическим блеском в радужке, сосредоточенные, спокойные, двигающиеся как камеры, взирающие на этот погрязший в грехах мир с затаившимся чувством превосходства — отражали все немногочисленные переживания. Кевина никогда не интересовал ни секс, ни отношения, ни даже простая дружба. Та самая «человеческая» человеческая часть его существа давно сгинула, оставив лишь холодный расчёт, выстраивающий прямые логические цепочки, по которым можно вскарабкаться на непокорённую вершину задуманного.       Даже если вероятность упасть и обагрить скалы кровью составляет девяносто девять целых и девять десятых...       — Кевин, это, конечно, так мило, когда... эм, ты пытаешься найти место в жизни, всё такое... — с задатками на дружелюбность промолвила педагог, а затем нависла над хрупким ботаном словно кобра над мышью. Даже зашипела сходно. — Ну посмотри ты правде в глаза, а?! Коли Меченым станешь, закидончики свои отбрось. Ты — не мозг, ты — рабочий орган, а это значит кровь, кишки, мясо, рваные график, отсутствие личной жизни... даже у таких как я уже крыша едет. Тихонечко-тихонечко, но движется. Ты не потянешь такую ношу. Без обид.       Говорят, абсолютных отморозков не бывает. Сострадание и чувственность характеризуют гомо сапиенс как биологический вид, и не получится выдрать этот фундамент без того, чтобы думающая личность не стала овощем. Жаль только, что большинство подобных индивидов вспоминает об этом лишь на расстрельном полигоне. Мисс Циркуль всегда действовала на опережение смерти, но сомнения ставили палки в колёса. Почему она беспокоится за Кевина? Почему она хочет спасти полоумного зубрилу, оттянуть его от края гибельной пропасти? Только от того, что он сын Тейвил? А почему не плевать на то, что она чувствует? Почему она вообще должна волноваться за кого-то, кроме себя любимой?       Очкастый оставался невозмутимым как скала, выбешивая преподавательницу. Она знала, что юноша никогда не руководствуется сиюминутными решениями, никогда не полагается на эмоциональные порывы; каждое его действие — чёткий, оголённый, вычищенный от излишков алгоритм, устремляющийся к призрачному результату и часто отключающий инстинкт самосохранения за якобы «ненадобностью». Как же ему, дуралею, втолдычить, что заигрывания с носительницей коллективного инопланетного разума кончатся плачевно?       В прямом смысле слова, Кевин и ухом не повёл. Собирался только открыть рот, но «ходячая геометрия» его грубо заткнула и, переложившись через стол, медленно пролязгала зубами:       — Не. Смей. Лезть. К. Алисе. Она тебя сожрёт. Да, знаю, что тебе на всех насрать, но о матери хотя бы подумай!       Девятиклассник приложился на спинку стула. Заметно, что обиделся: всегда томно прищуренные глаза закатились ещё глубже, брови надвинулись как кривое жалюзи, а на лице образовалась ухмылка — ни добрая, ни злая, а какая-то такая, от которой хотелось взять и дать ему по морде чем-то увесистым, настолько это мерзко!       — Вы обвиняете меня в крайней некомпетентности касательно данного вопроса. Это оскорбительно, — возмущённо произнёс Кевин, хотя эмоций «наскреблось» бы едва больше, чем у автоответчика.       Вдруг кто-то словно щёлкнул тумблер. Кевин снова съёжился, деликатно пригладил волосы и бархатным голосом изъявил:       — Извините, издержки психики, я над этим работаю... моя единственная ошибка в том, что я так и не сказал обо всём в прошедшем времени...       С этими словами он медленно завернул рукав рубашки, оголив последствия встречи со таинственной обитательницей заброшенного лагеря, которыми уже щеголяли посвящённые в «тайный клуб Грейс». На внутренней стороне запястья раскинулся аккуратный шрам, напоминающий врезавшуюся глубоко в кожу татуировку: форма равностороннего треугольника, перечёркнутого двумя линиями, безупречная прямота сторон, плавность изгибов создавали из этого якобы уродства настоящее искусство. Корочка запёкшейся крови и некрасиво вздыбившаяся по краям раны кожа бледного цвета говорила о том, что «автограф» и вместе с тем благословение Алисы парень получил недавно, но находил в этом явственный повод для гордости.       Циркуль пребывала в тихом шоке. Глупо предпологать, что она не додумалась до этого: серьёзно, приверженец непогрешимых математических наук не смогла предугадать настолько явный вариант развития событий — ха, не смешите мои тапочки! Правда, без картинного округления глаз и нервного облизывания губ не обошлось, как и без разминания пальцев, в которых закололо. Нельзя, конечно, рассматривать произошедшее как вопрос жизни и смерти, но серьёзность никуда не девалась — став Меченым, Кевин изменил жизнь не только свою, но и всех остальных. И преподша не могла смириться с этим:       — Когда... твою мать, КОГДА???       — Около трёх дней назад, — объяснил очкарик, закатывая рукав обратно с замершим в груди триумфом. — Неужели вы не помните?       А Мисс Циркуль действительно не помнила. События на прошлой неделе напоминали скомканную в неразвёртываемый клубок ленту диафильма, из которой, разумеется, для полного счастья ещё и нужный фрагмент вырезали — и кумекай потом, что там было! Постепенно чуть помутнившееся сознание японки над ней сжалилось и дало вспомнить, что же там стряслось: убийство лисёнка, имя которого она даже и запомнить не пыталась, радостный звонок Тейвил, брошенная в воздух фраза «аппетиты Алисы растут в геометрической прогрессии», лёгкость на душе... а затем — кошмар: вызов, медкабинет, ватки, травмированная Блуми, нагоняй от босса, брошенная на ветер «сегодня без меня», притаскивание собственной тушки домой, вечерний релакс перед телевизором. Одно ясно — не было её там. Значит, вместо неё Кевина взяли «на борт».       — Уважаемая Мисс Циркуль, здесь отсутствует повод для беспокойства, — заверил её парень, доверительно разглядывая через мутные очки. — Моё становление как Меченого произошло по моей собственной инициативе. Мисс Грейс поддержала её. Алиса не может ошибиться. Её когнитивные способности обеспечиваются не только деятельностью её собственной нервной системы, но и специализированных фрагментарных скоплений нейронов, созданных на основе неспаянного генома предыдущих версий Их. Она наполовину существует в воспоминаниях, поэтому интуиция и наличие определённых критериев при формировании следующего Меченого безошибочно указали на меня.       Предоставленные аргументы — хрясь! — и с дребезгом разбились об стену неприязни, нежелания смиряться. Как так получилось, что вчерашний ученик средней школы, чья деятельность сводилась к задумчивому пошкрябыванию в блокнотике и протиранию штанов перед учительским столом, вдруг удостоился обладать таинственным знаком? И сейчас её разъедает изнутри беспокойство, страх. Непонятный и потому отвратительный страх за задохлика, хотя формально он ей никто. Но сейчас самый актуальный вопрос — что делать дальше?       — Хорошо... хо-ро-шо... — отчеканила ёлковолосая и задумчиво качнула косматой гривой. — Вот стал ты Меченым, поздравляю, но дальше что ты будешь делать? У нас тут всё плотненько укомплектовалось ещё когда ты алфавит изучал: я, Тейвил и Блуми рубим шкетов в капусту, «сладкая парочка» возится с документами, Эмили работает смешанно... не хочу о ней говорить. А ты куда пристроишься? Учти, бумажки и без тебя могут разбирать, а завалить ты явно никого не сможешь. Даже не пытайся.       Теоретик вдруг сдавленно кашлянул, вытащил из кармана ингалятор от астмы и затянулся. Самодовольный взгляд Мисс Циркуль буквально-таки засветился цинизмом: ничего не меняется, перед ней «ботаникус обыкновенникус», на лицо — нездоровый образ жизни, следствие — множественные проблемы с иммунитетом и аллергия на всё подряд. Только вот презрительную ухмылочку с лица стёрло осознание того, что такого союзничка иметь — та ещё русская рулетка. Сколько рисков может принести помощник, чья жизнь буквально зависит от ломкого аппарата?       — Ну?       — Я посоветовался касательно данного вопроса наедине с уважаемой Мисс Грейс. Мы достигли компромисса на единственном логичном в сложившейся ситуации варианте действий. Согласно разработанному плану, на мне лежит ответственность конспектировать и фиксировать в письменных документах поведение одноклассников, выявляя наиболее подходящих для последующих манипуляций. Одновременно с этим возможно вести отчёт об индивидах, которые что-то подозревают. Это удобно, практично и не вызывает напряжения. Сверстники давно привыкли к моему пассивному участию в общественной жизни класса, как они выражаются, к позиции «парня с книжечкой на диванчике», — сказал Кевин и скривился, показывая отвращение к просторечию. Для него это было формой буллинга. — Излишнее присутствие преподавателей провоцирует их к изоляции, напрягает их. Фактически, я — ваш тайный агент.       Парень намеревался произвести на учительницу невероятный эффект, но получил лишь невразумительный кивок головы. В чёрством сердце завершило, стоило лишь увидеть, как Циркуль внутренне морщится от перспективы сосуществовать с ним. Тогда он попытался поступить как человек — извините за тавтологию, по-человечески спросить:       — Вы волнуетесь?       — Слушай, мои переживания — моя территория, и никому вторгаться на неё не позволю! — твёрдо обозначила Мисс Циркуль. — А теперь, будь добр, свали в «прекрасное далёко» на время... мне подумать надо...       Сказано — сделано: парень спокойно, без недружелюбия или мельчайшего проявления того, что у него бомбит, преспокойненько задвинул стул и хотел было удалиться в темноту, но счёл нужным сказать «пару ласковых» напоследок:       — Кстати, ваше замечание насчёт того, что я не смогу «никого завалить», некорректно. Для убийства параметры вроде физической силы или боевых навыков признаны необязательными. Достаточно просто уметь использовать окружение... или знать, что удар между позвонками С6 и С7 намертво парализует человека. — его лицо вдруг окрасилось тонкими линиями лукавства. — Любого. Даже очень сильного.       Юноша ретировался, оставив растрёпанноволосую наедине с мозговым тайфуном из бешено вращающихся идей, предположений, догадок. В полуосвещённом особнячном баре едва различимо вертелась минутная стрелка часов, напоминавшая о бренности бытия, затухающие свечи испускали щекотящий парафиновый запах, а в множественных гранях недопитого бокала, благо что отлитого по технологии «двойного дна», как в искажённо-смазанных зеркалах чадились десятки Мисс Циркуль — внешне жестокой женщины, что, как окончательно свихнувшаяся на теме убийств Фемида, готова единственным движением качнуть обагрённые кровью «весы» и низвергнуть очередную жизнь в пустоту, но внутри самый обычный человек со своими страхами и сомнениями, безмолвно спрашивающий: «Вселенная, ты в адеквате?». Бумажная преподавательница спустя много-много лет вновь ощущала неприятное дребезжание «шестого чувства», которое всегда говорило — готовься, впереди перемены. Да, её реакция молниеносна, мускулы крепки, а в неуёмной кровожадности соперников днём с огнём не сыскать, но она всё также беззащитна перед привередливым пером судьбы, которым она дополняет уходящий в бесконечность времён список тех, кто проиграл в битве за место под солнцем. И, чтобы уклониться от измаранного чернилами наконечника, нужно выйти из зоны комфорта, нужно научиться не застаиваться, нужно научиться приспосабливаться, адаптироваться, меняться. И это не изжёванная веками мораль брюзжащего старшего поколения, обвиняющего подрастающую замену во всех смертных грехах — нет, это негласный гимн жизни, неслышимая песнь обладателей дезоксирибонуклеиновой кислоты, словам которой преподавательница будет внимать до последнего вздоха, иначе её постигнет судьба тираннозавров. Доисторические хищники размером с школьный автобус тоже когда-то властвовали Канадой и лязгали устрашающими челюстями, но однажды предрассветное небо зарделось чуть раньше не из-за проснувшегося солнышка, а из-за упавшего астероида — и всё, полегли костьми в окаменевшей земле. Потому что генетический потенциал был исчерпан. На этот раз извернуться не успели.       Мимолётный взгляд на часы, задумчивое разглядывание бокала, благодарный скрип стула, что исстонался под тяжестью трёхметровой туши. Каждый сам волен выбирать: можно убегать, прятаться, истязать себя безнадёжными иллюзиями или воспротивиться нависшему «девятому валу», мужественно выстоять под натиском свалившихся обстоятельственных волн и, чуть-чуть обсохнув, возвыситься памятником непокорности над клокочащим внизу морем. Каждый сам волен выбирать: быть сожранным сильными мира сего или самому превратиться в апекс-хищника. Безусловно, хранительнице математических кошмаров как страшнейшей из всех существующих кошмаров полагается выбирать второе.       Ведь она — Мисс Циркуль.       Ведь она — Меченая.       Ведь она — Они.        И И̛х͠ ждет о̫бͅряд..͍.       

***

      Признаться честно, Мисс Циркуль не любила особняки. Скажите на милость, зачем нужен дворцово-гостиничный комплекс в тысячи квадратных метров, три этажа, сотни окон и настолько длиннющие коридоры, что от двери до двери практичнее телепортироваться, если здесь полноценно обитает лишь два человека? К чему неисчисляемая орда дорогущих картин, детализированных барельефов, лакированных дверей и хрустальных люстр, словно хозяевам заняться больше нечем, кроме как коллекционированием антиквариата? На кого рассчитаны куча диванов и пуфиков, если они превратились в «посадочный аэродром» для пыли? В конце концов, как люди, чья деятельность неразрывно связана с финансовой деятельностью и высчитыванием процентов, вдруг решили, что содержать такую громадину — это практично? Японка не могла свыкнуться с мыслью, что для кого-то здешние пространства обладают мнимой функциональностью, комфортабельностью и удобством, богатейшее убранство лишь мозолило глаза и не находило никакого отклика в душе, воспитанной в отвращении к барочному китчу господ.       Затерявшийся посреди вечнозелёных долин маленький городишко, полупустые улочки прямиком из произведений Хаяо Миядзаки, однокомнатная квартирка в комплектации «окошко, тумбочка, кровать» и телевизор с четырьмя каналами — так прошло её детство. Совсем молоденькая Мисс Циркуль, больше похожая на взъерошенного котёночка с уже тогда опасненьким прищуром глаз, постепенно познавала мир через нагромождения учебников, ободранные коленки и смех «одноразовых» друзей. Долгую дружбу она не водила, ибо половину отрочества провела с чемоданами на руках: только сблизилась, только нашла себе товарищей — а уже пора переезжать. Родители крутились в сфере обеспечения на низких должностях, крутились упорно, всё чин чином. И жили бы не тужили, кабы задремавший на неопределённое время ген вдруг не проснулся, отчего в среднестатистической «полторашкинской» семейке появилась трёхметровая махина, что может завязать рельсу в узелок. Но толку-то от роста, если банально не хватает еды, чтобы не вырасти рахитником? Надо отдать должное: родители проторчали не один десяток часов на «внепланке», стараясь обеспечить подрастающей дочери полноценный обеденный стол, хотя та по-дальневосточному скромно отнекивалась, понимая, что им лишний кусочек важнее. Но всему приходит конец, и вскоре миска риса с ломтиками рыбы перестала покрывать энергетические потребности. Жрать хотелось безумно, вкусно и сытно, интерес к противоправной деятельности подогревал юношеский задор, желание выделиться и попробовать эту жизнь на вкус, даже если будет хуже земли; как итог, Циркуль решилась на отчаянный шаг... или приключения нашли её сами?       Впрочем, это другая история.       Её шаги — по-армейски тяжёлые на слух, по-женски элегантные на движения — гулко распространялись по бесконечному коридору неразделяемым мерным рокотанием, избавляя от одиночества и одновременно создавая иллюзию того, что кто-то крадётся сзади. Под ногами махровый коврик простирался в бесконечную глубину насыщенной атласно-красной лентой, запутанные золотистые узоры вызывали лёгкое головокружение и вину за отсутствие «сменки» — ну и что, что выросла она не в идеальных условиях, явно же не повод тащить всю слякоть в помещение? Разместившиеся по правую руку здоровенные панорамные окна стыдливо прятались за полупрозрачными занавесками, мимикрируя под знаменитый «Чёрный квадрат» Малевича, — это были такие же порталы в нескончаемую космическую бездну, такая же тёмная вечность. Казалось, что за окном ничего нет, и лишь принимающие в отблесках фонаря опалённую бледно-оранжевую расцветку снежинки носились по ветру словно потерянные души без рода, без племени, без смысла. Встроенные в стену маленькие лампочки-ночники при ближайшем рассмотрении оказывались настоящим произведением литейного искусства, принимая форму то играющих в салочки нимф, то угрюмо свернувшегося василиска, но всё не удостоилось и толики внимания Мисс Циркуль, как и множество картин: растекающиеся часы Сальвадора Дали, накатывающаяся бирюзовая волна Айвазовского, даже проползающая на фоне горящего города тонконогая тварь Здзислава Бексиньского — ничто, нигде, ничего ни зацепило, ни откликнулось (вспоминаем историю с «Кроносом...»). Да и некогда ей.       Шаги, чередующиеся со звонкой перекличкой массивных металлических бляшек, слышались везде и всюду, вокруг — лишь пустота, пустота, пустота, пустота... такой же всепоглощающий вакуум, как и тот, что разверзнулся после разговора с очкариком. Заворот за угол и полное игнорирование очередной мраморной колонны стоимостью в миллионы «зелёных» — новая мысль: почему никто не уведомил её о вступлении Кевина в ряды Меченых? Почему информация оказалась умалчиваемой, скрытой за семью печатями? Длительная нервотрёпка из-за пустого ожидания весьма изрядно сократили её интеллектуальный ресурс, из-за чего между укоренившихся установок проскользнула, смазливая и юркая словно аскарида, мысль о возможном предательстве.       Неосторожное движение вправо — и вот уже с запылившейся деревянной тумбочки летит чёрно-охристая египетская ваза, благо Циркуль, конечно, не без помощи животворящего мата, словила керамическое изделие и, водрузив на законное место, поклялась смотреть по сторонам чаще. Мысль о предательстве как ветром сдуло. Нет, нет и ещё раз нет, слышите, её преданность не продаётся ни за какие коврижки! Под «крылом» Мисс Грейс тепло, сухо и безопасно, преуменьшать её вклад в жизнь растрёпанноволосой было бы сродни непризнанию Ленд-лиза в Великой Отечественной войне — такое же глупое и оскорбительное занятие. В конце концов, минуя поднадоевшие балабольства о «нахождении себя» и «становлении личности», столь отчаянно мусолящиеся тринадцатилетками, почти что самая обыкновеннейшая директриса разглядела в неприметной эмигрантке задыхающийся потенциал и дала ей... буквально всё!       Теперь у Мисс Циркуль есть место, куда захочется возвращаться. Где есть понимающие души. Где можно удовлетворять маниакальную потребность в убийствах. Где можно быть властительницей и не бояться, что кто-то захочет оспорить право называться сверххищником. Где можно проявить себя. И из множества маленьких паззликов складывалась ясная картина происходящего: интриги, подставы, подковёрные игры — это не её стиль. Да и разве придёт Грейс в голову устранить настолько ценный кадр, если от этого настрадаются Они все? Решено: незапланированная отставка отменяется, но бдительности нельзя терять. Мир из Иня и Яня давно превратился в серую мешанину...       Всё связано. Связано по крови...       Одно ясно: мир меняется, меняется семимильными шагами. И ни один провидец не навангует, свалится ли на нас завтра небесная благодать или же протестируется бета-версия Армагедонна. А всё потому, что люди привыкли мыслить категориями «хорошо-плохо». Люди — всего лишь ещё один биологический вид, который природа изведёт, стоит только захотеть, — что внезапно надели на себя криво скоцаннную корону, мол, мы тут князья, цари, императоры и вообще одни во Вселенной. Такую дремучесть даже принудительная асс̕имил͡яц͡ия не исправит, так что работать с неотёсанными головами придётся долго-долго...       Хех, планета буквально кричит, чтобы её привели в порядок. Но, как известно, «с голубого ручейка начинается река». До мировой гегемонии ещё слишком далеко. П͠ӧк͠а̄ чт̄о р͂аб͡о͡т̚а͜ем͡ зͅдесь..͝.̿       Корабли бороздят просторы Большого театра...       Действительно, ёлковолосая продолжала своё странствие в подражании судну, такой добротной торговой шхуне, всей такой лоснящейся в изумрудных волнах, с гордо вздувшимися парусами, но совершенно одинокой в своих бесцельных океанических мытарствах. Возле нужного поворота угодливо затрепетали в сквозняке шторы, словно говоря: «Вам сюда!». Мисс Циркуль уже хотела наступить на просачивающееся из бокового коридора прямоугольное пятнышко света, как вдруг — чу! — в нём отметились сначала вздёрнутые острые уши, затем лениво всплыл остальной хрупкий силуэт. Циркулярка насторожилась, единственная рука сжалась в кулак, ноги напряглись...       Чуда не произошло. Это была Мисс Блуми. Да-да, то самое воплощение кризиса средних лет, вечно отчуждённое и взирающее на порядком задолбавший окружающий мир глазами в виде перевернувшейся на «пузо» буквы D, рефлекторно зарылось в карман юбки при приближении «большой сестры». Обе замерли. Они, двое профессиональных умертвителей, взрощенных на крови, прекрасно чувствовали друг друга, от обоих прямо-таки смердело напряжением. Между учительницами повисло тянущееся словно жвачка молчание, недосказанность, боязнь влезть на чужую территорию — называйте как хотите, но «шашки» не могли продолжаться вечно.       Наконец, японка удостоилась того самого проникновенного взгляда, обольщающе уперевшегося в неё как слепец в фонарный столб, настолько тяжёлого, словно его обладательница испытала тяготы всей земной жизни. И рождение Вселенной застала, и взлелеяла первых многоклеточных, и процессом покорения суши руководила, успела налюбоваться динозаврами, лично охраняла очаги первых людей...       Мисс Блуми сделала ход. Маленький ход в большой игре       — Что-то не так?       «Что-то»? Да, конечно, «что-то» не так, ерунда-то какая! У математички аж глаза выкатились, так она силилась телепатически донести до КК («короткая коллега») свою единственную мысль: «Сука, ты сейчас серьёзно?!».       — Не... нет, всё ОК, — скромно утвердила Циркуль, пряча под ресницами бесстыжие глаза. Затем, пораскинув мозгами, выдавила: — Прости... и за то, и за это...       — Я тебя понимаю. Ты сейчас не в настроении, возможно, обижена или расстроена...       — Нет-нет-нет, тут не всё так просто! Вроде... знаешь, такое чувство, вроде и ненавидишь себя лютой ненавистью, и оправдать как-то хочется. Почему я так взбеленилась, из-за пустяка какого-то? Почему взорвалась именно сейчас, хотя мы так несколько лет жили и всё было нормально?       Канцелярка устало вытерла лицо ладонью. Некачественный макияж, что весь ссохся от череды заморозки-оттаивания, посыпался вниз мелкой крошкой, приоткрывая шрам.       — Не волнуйся. Психика как тонкий лёд, никогда не знаешь, где наступить, чтобы не сломался. Думается мне, что... просто год такой, не слишком удачный. Чтобы тебя не беспокоить, сразу скажу: я не держу на тебя зла. Пусть это и не говорит о том, что я тебя простила.       Мисс Циркуль — на редкость бессовестное существо. Во всяком случае, явно совестливее тех, кто дёргает за ниточки.       Но, если по чесноку, дело не в расплывчатом понятии «совесть», а в умении признавать собственные ошибки, заполучить шанс на исправление — то есть контролировать себя и отвечать за поступки, то самое качество, что отличает человека зрелого от взъерепенившегося подростка и присутствует у «шпалы» на вооружении, даже если это означает отказаться от чванства, одного из «столпов» её бытия. Пусть японка периодически ведёт себя как тупая сука, обязательно извинится, искренне и с пониманием, если сильно накосячит. И она всегда была такой. Всегда. Сколько они друг друга знают.       — Но! Но сейчас я не готова обсуждать это, — внезапно Мисс Блуми отступила на почтенное расстояние, к окну, сторонясь ёлки будто прокажённой. — У нас есть первостепенная задача. А вообще... давай подождём, а? Наверняка что-то ещё случится, и мы сможем поговорить обо всём сразу. Согласна?       Короткий кивок. Принято, через силу и сомнения.       Путь до зала, скрывавшегося за массивными дверями, прошёл в полном безмолвии, но лучше уж бы они говорили! Математичка буквально сжирала спину КК сомневающимся взглядом и все раздумывала о фразе про «что-то ещё случится». «Видимо, уже случилось...» — недобро подумала она.       И впервый раз та, которая верой и правдой служила их делу, предстала перед Мисс Циркуль как враг.