Я хочу увидеть свет!

      Поговаривают, что рандеву с начальством — момент, когда жить не хочется.       А пресловутое начальство только и радо стараться. Раздобыло самые блеклые краски и замарало собственную репутацию настолько сильно, что все надежды, желания, мечты, всё то светлое, что не даёт сгинуть в пучине серых дней и при размышлениях о «верёвке с мылом» вызывает лишь брезгливое передёргивание плеч, можно... нет, нужно оставить где-то под ковриком у порожка. При взгляде на массивные резные двери с уютно обернувшейся на позолоченной ручке змеёй сердце вздыбливалось как-то... неаккуратно, в расхождении с идеальным кардиоритмом тянулось вниз, словно на него гирю повесили. Трёхметровая хранительница математических кошмаров и её не менее убийственная «мини-версия» в стезе естественных наук напоминали спортсменов, которым снова приходится вставать на знакомую стадионную «крошку»: вроде телу знаком каждый поворот, но всё равно желудок заворачивается в узел, стоит только вспомнить «потрясающий» дух соревнований — топот ног, в горле пустыня, с присвистом хрипит на ухо соперник словно вывариваемый до полной готовности в кипятке грешник, ноги не слушаются совсем, на трибунах пронзительно ревут тренера. Но единственное отличало их от чемпионов: в случае победы никаких звенящих медалей, аплодисментов толпы, восхождения на трибуну — лишь взгляд начальства чуть станет потеплее, и это ещё бабка надвое сказала! В их соревновании отсутствовал главнейший соревновательный элемент, элемент победы и доказательства того, что, вот он, идеал. Быть идеальным — работать в штатном режиме, работать в штатном режиме — быть идеальным. Всё просто и понятно.       Щелчок ручки, толчок двери, неуверенный шаг внутрь — и они в «голове», в центре принятия решений.       Таких решений, за которые, прознай пэйпертаунцы о сложившейся заварухе, перевешали бы всех причастных как собак.       А особо ответственных — с особым усердием.       Захлопнулась с характерным присвистом давно несмазываемых петлей дверь — и теперь ясно, почему же абсолютно невпечатлительное учительское дуо, которые бывало в местах и похуже, так неуверенно топчется на месте, словно терпеливо дожидаются, когда же в викторине можно нажать вариант «унести отсюда ноги». Действительно, место высасывало всякую волю к жизни. Окажись здесь пресловутые представители дерзких молодёжных субкультур, буквально наштампованные копии друг друга — все в чёрном, с брошками в виде человеческих черепов, шутками про смерть и обязательным долгом растрезвонить, мол, в понедельник порежусь, в среду повешусь, — запросились бы на свет как малые дети, к добрым книжкам и поучительным мультикам, ибо местные законотворцы уже «помогли» нескольким таким заигравшимся засранцам найти свой конец. Для детей ведь ничего не жалко, да?       О бестолковой романтизации смерти не могло быть и речи.       Смерть — инструмент в руках властьимущих.       Дзынь! — легчайшим цоканием под каблуком отметилась эта отвратительнейшая плитка цвета высушенной кости, мраморный океан «выдохшейся» белизны вперемешку с раздражающими разводами серого. Словно остатки мертвеца, навсегда пленённого своей географической могилой уровня «все включено»: и до скончания времён горная порода нежилась бы под экстремальными температурами, высоким давлением, переменчивой влажностью... если бы не люди. Людишки, готовые перекопать хоть весь шар земной своими бульдозерами, что разворотили «могильник», изъяли многомиллионолетнего покойника и настругали на какой-то беспонтовый пол. Но мрамор — не Иван, родства не помнящий, он — почётный, пусть и в прошлом, гражданин мёртвого подземного царства. Поэтому и веет от него холодом и смертью. Особенно зимой, по ночам.       Дзынь! — по плитке расплылся приглушённый свет ламп, неощутимый и холодный словно пролитое молоко. На поблёскивающей глянцевой поверхности «заплескалось» множество пронзительно-белых половинок, раздвигая сгустившийся мрак. Светлые проталинки также въелись в щедро облепленные декорациями своды зала, в массивные колонны и перила на мансарде (де-факто — второй этаж с «балконом», где об освещении и не слыхивали). И везде всё серое, всё цвета варварства, зла и невидения, в самом деле — ошибочная коннотация. Разве не искусство видеть его там, где его нет?       Дзынь! — в перестук вмешалось трепетание занавесок. Чёрные, окаймованные невзрачным дырчатым рисунком и непомерно здоровенные, они легонько хлопали в шедших из прираспахнутого окна дуновениях ветра. За окном — тишь, гладь да божья благодать, пусть и не видно ни зги. Снежинки сегодня выглядели особенно остро: снегопад рассосался, и небеса посетила краснощёкая луна в сопровождении звёздной свиты. Любопытные и жестокие боги, словно посетители гладиаторских боёв — да, страдайте, умирайте, а нам только хлеба и зрелищ подавай! Но, уверяю, где-то там, среди чужеродного парада планет, ждёт своего обнаружения братский разум, что прочувствует глубину земных мучений и дружески похлопает по плечу... но толку? Что можно объяснить голозадым мартышкам, которые всего каких-то триста лет назад не считали человеческие зоопарки чем-то аморальным? Как заставить свиней взглянуть на небо, если всё их бытие сконцентрировано здесь, на земле у корыта, на трех китах стабильности — понтах, жрачке и ебле? Грубо, но иногда полезно смотреться в зеркало.       Дзынь! — глянцевая поверхность сменилась чем-то мягким и махровым, но от этого теплее не стало. Алый ковёр раскинувшийся по полу кровавой рекой, казалось, из года в год становился всё длиннее, тихонечко выцеживая свою долю из многострадального мира. Но первые багровые капли пролили сами властители смерти, продавшиеся дьяволу почти за бесценок. И поздно биться головой об стену, рвать волосы и стенать о проклятой судьбе — в конце концов, никогда не угадаешь, где малейший недочёт, краткая лень, предпринятие чего-то «прорывного» или, наоборот, закоренелость мозгов может тебя сгубить. Пора признать: детали сделки забыты, чеки сожжены, а таинственный скупщик душ замуровался в лесу и отвечает редко. Поэтому остаётся только одно — жить дальше, прислуживая злу, по всем канонам абсурда, сошедшему с небес, откуда люди обычно ждут спасения.       А̍ п̏оче̒му зл́о — з̚ло? Просто п̎отоͅму чт̚о̚ он́о х̀о̂чётͅ ӝить?̚       Человек — великая шутка природы. Вроде бы счастливчик, к которому золотой билет сам прыгнул в руки, на деле — тварь хуже собаки. Все — кобеля и суки, чёрные и белые, беснующиеся щенки и подслеповатые стариканы, начисто выглаженные аффинпинчеры стоимостью несколько спорткаров и обыкновенные паршивцы из племени Тузиков-Шариков, — каждый день слоняются по одинаковым дорожкам, мимо одних и тех же зассаных кустиков, предпочитая игнорировать или вовсе забывая, что это даже не они выбирали маршрут. Но стоит впереди оказаться незнакомой тропинке, аппетитому мусору, другой собаке, птичке, рыбке, всему, что заставит рыпнуться в сторону, как натянувшаяся стропа напомнит, кто здесь кого выгуливает! Жалобный скулёж, участливое виляние хвоста, милые глазки — вся дипломатия коту под хвост, а приверженцы силового метода скорее посворачивают себе шеи, чем дотянутся зубами до поводка. И это если хозяин окажется сущим разгильдяем, а то ещё и по черепушке прилетит...       Но хватит сравнивать людей с какими-то зверями, жрущими собственные экскременты и «здоровающимися» через нюхание под хвостом! Посмотрим же на тех, кто полетел в космос и приручил необузданный атом.       Что увидим?       Ничего.       Такая же переслащённая, невкусная конфета, но обёртка — моё почтение: фейверк красок, миллион огней, самолёты, машины, роботы, смартфоны... чудеса, появившиеся, если сжать всю пятимиллиарднолетнюю историю Земли до суток, за милисекунды. Но люди — и ты, и я, и дядя Саша из соседнего подъезда, — созданы природой, крайне ленивым производителем, что ни один проект не довёл до ума и каждый раз бросал на полпути, ибо «оно и так работает». Отсюда и облысение к сорока годам, и межпозвоночные грыжи, но прежде всего — невластность над собственной судьбой, жизненная необходимость поводка. Только вот присутствует он чисто метафорически, а чёткого разделения ролей «хозяина» и «псины» нет. Каждый одновременно и поводырь, и питомец. Реальность не для услад.       Да, у кого-то хватит мужественности высвободиться из цепей обстоятельств и почувствовать, насколько это сладкое слово «свобода»... но любовь к обретённой воле выветрится с первым дождём или когда жрать захочется. И опять природный интеллектуал идёт на чью-то поводу, на этот раз у инстинкта самосохранения. Получается, наша жизнь — настоящий теннис: из сетки в сетку, от обязательств к обязательствам через краткий миг свободы. Это удручает. Но ещё сильней удручает то, что большинство даже не попытается вырваться, даже шага не сделает не потому, что не может, а потому что не хочет.       Страшней всего не потерпеть фиаско, а осознать своё бедственное положение... и заключить, что на короткой привязи не так уж и плохо. Такого человека не спасти — будет скалиться и кусать кого угодно, только не того, кто затягивает ошейник всё туже! Неважно, из чего шлейка сделана — из горящих сроков сдачи проекта, из укоризненной фразы домашнего тирана: «С кем сегодня шлялась, прошмандовка?» или из нитей ДНК внеземного происхождения, — цепные псы везде. Мы встречаем их на лестничной клетке, в автобусе, за кассой, под мостом среди жжённых покрышек, даже в своей квартире. Но не надо зыркать на окружающих с мнимым превосходством. Не чванься, проверь. Вдруг твой собственный ошейник пока что не так туго затянут?...       — Вы опоздали.       Мисс Блуми уже хотела рассыпаться в оправданиях, но «Большая Сестра» дала отмашку. Та смолкла и покорно проследовала за ней.       Посреди мраморного ада разместился одиннадцатиметровый П-образный стол, очевидно, предназначавшийся для более масштабных заседаний, чем пятеро человек: на одном «крыле» цвета тёмного брауни сидели попугаи-неразлучники... простите, Мисс Саша и Мистер Деми, напряжённо сцепившие пальцы и изредка позволявшие себе небольшие вольности, например, пошкрябать ногтем деревянную поверхность или провести рукой по шпунту, где количество деталей на сантиметр зашкаливало. Во главе, как и полагается, Мисс Грейс, напоминавшая ледяную скульптуру под мартовским солнышком: светило палит изо всех сил, отчего контуры немножко плывут, но чувствуется жёсткость, непоколебимость, очерченность и тот самый холод, который как нельзя кстати подходил её образу служительницы образования. Прорывавшийся сквозь занавески лунный свет зарылся сначала в белую шевелюру, затем играючи скользнул по сломанному рогу и только потом осел бликом на позолоченном монокле, словно подчёркивая: «Не ведите время зря».       Поскольку с «новорождённым» их стало поровну на противоположенных концах «П-шки», канцелярка без лишних колебаний осела рядом с парочкой, в то время как трёхметровая туша хлопнулась на стул рядом с Тейвил, отчего Кевин испуганно отдёрнулся и постарался натянуть безразличную мину, дабы не терять лица. Да, он испугался. Но ещё больше испугался, что, оказывается, боже ж ты мой, он умеет бояться! От этого его сгорбленная фигурка вызывала раздражение... и, может быть, совсем немного жалости. Капелюшечку.       Понимание границ произрастает из общения, а с людьми у Кевина не клеилось: расстроен и обозлён был молодой интеллигент, узнав, что никому нет дела до теории Ленглендса, всех интересует лишь то, какой дрянью набить желудок или какой идиотский фильм глянуть на выходных, чтобы через неделю ничего не вспомнить. Неудивительно, что очкарик отыскал отдушину в книгах, принимавших его таким, каким он есть — неказистым, помешанным на науке ботаником. Но для общества парень оставался обиженным самовлюблённым нарциссом, хвалящимся непонятно чем и считающим эмоции животным послаблением, чей взгляд ясно говорил: вы все черви. Книги — мудрость в переплёте, — дали нёрду лишь повод повыёживаться, и ни до одной извилины не дошло, что нет разницы, рубится ли он в приставку или страдает над энциклопедиями, погружаясь в дебри теорий.       Теория, теория, теория... Кевин не был знаком со скакалкой, никогда не гонял мяч, ни разу в жизни не подтягивался, но в теории мог это сделать. Беда лишь в том, что из теоретика никогда не рождался стремительный велогонщик или отважный альпинист; полистав книжку, никогда не станешь мастером дела. Можно проштудировать тысячу томов медицинской литературы о черепно-мозговых травмах, можно тысячью формул посчитать силу удара в джоулях, можно изучить тысячу приёмов ближнего боя, а можно один раз отхватить по роже, и только во втором случае человек поймёт, насколько это больно, что нужно атаковать в ответ, ставить блок или, если совсем драться не умеешь, уклоняться. Так сколько же таких самонадеянных теоретиков и домашних «покорителей мира» этот самый мир нокаутировал?       Неизвестно. Главное, чтобы он сам этот список не пополнил.       Часы пробили три.       Три часа ночи — время, когда усталость загоняется решительностью под шконку, а изнеможение выходного дня, осевшее на плечах, в спине и коленях, вылечивается чудотворным средством под названием «надо». Да, велик соблазн всхрапнуть украдкою, но замотаться в одеяло, обмуслякать подушку и забрать свои чёртовы семь часов сна можно по приезду домой. Пропускать же собрание на стыке двух месяцев не в их компетенции.       Грейс села, размазанный блик луны коснулся её монокля и задумчиво прокрутился словно незагрузившееся видео на YouTube — вертится, вертится, а тайну являть не желает! Впрочем, слыв женщиной загадочной, некоторые детали её личной жизни вскрывались довольно легко: например, выяснилось, что правый глаз оказался недоразвитым и в длину составлял всего двадцать два миллиметра как у восьмилетки, вследствие чего у сломаннорогой развилась гиперметропия, по-простому дальнозоркость — вблизи буквы пляшут, зато из директорской «резиденции» через целый квартал видно, как неизвестная парочка кувыркается в спальне. Поскольку глядеть вразнобой не очень-то удобно, шальной глаз приходилось искусственно «сажать». Монокль с этим отлично справлялся, заставляя и Грейс меньше страдать от головных болей, и подчинённых облегчённо выдыхать, ибо она глядит вглубь людей.       И это пугает.       Дабы не быть голословной, директриса мрачно взглянула изподлобья, отчего по белому лицу расплылась сеть морщин. Сколько не мажься, возраст своё возьмёт.       — На вашем месте я бы постыдилась входить, не спросив разрешения. Полное отсутствие пунктуальности и уважения. В средневековой Японии за подобные провинности руки отрубали. Кстати, неплохая традиция, — съязвила она и вдруг смягчилась, лицо стало проще, будто его разгладили утюгом. — Как организатор, я обязана учитывать специфику каждого. В конце концов, все мы заложники обстоятельств, некоторым они мешают прийти вовремя. Что конкретно вас, Мисс Циркуль и Мисс Блуми, то прослушали вы многое. «Многое» не равно «важное». Изменения в расписании или новая программа обучения — то, что пропускать безопасно и приятно, согласитесь?       Сурово, как товарищ Берия, оттянув галстук, Грейс завела вступительную речь:       — Девять лет, дорогие коллеги, девять долгих лет было положено на воплощение эволюции в жизнь. Эволюции, которую люди всегда отвергали по природному невежеству, из-за боязни меняться и скотского желания сохранить награбленное. Эволюция — сплошные потери. В прошлые геологические эпохи Земля не досчитывалась девяноста процентов видов, однако пепелище заготовило плодородную почву для наследников. Сильные выживают, слабые гибнут, а по праву сильного мы предрасполагаем всеми полномочиями. На сегодняшнюю ночь мы ликвидировали двести пятьдесят единиц с лишним.       Голос утонул в серебрянной тишине. Мозг растрёпанноволосой лихорадочно зароботал, ибо математический склад ума всегда падок на числа. Ага, двести пятьдесят... значит, за год выстригался полноценный класс в двадцать семь гадёнышей, за месяц школа не досчитывалась двоих. И это самые-самые грубые расчёты!       Двести пятьдесят единиц... двести пятьдесят жизней, двести пятьдесят историй, двести пятьдесят возможностей стать чем-то великим или хотя бы полезным.       Двести пятьдесят пустых стульев, двести пятьдесят стихших голосов, двести пятьдесят теней.       Двести пятьдесят семей, навсегда потерявших любимых детей, сестёр, братьев. Слёз — не счесть, боровшихся можно пересчитать по пальцам, ибо, как оказалось, родительский инстинкт хорошо продаётся.       Двести пятьдесят единиц... навсегда обнулённых.       — Двести пятьдесят... ах, моё любимое число, — изрекла сломаннорогая. — Как отсылка на Великое Пермское вымирание, что произошло двести пятьдесят миллионов лет назад, разделив историю на «до» и «после». Когда царство тупых и неуклюжих амфибий, барахтающихся в грязных болотах, сгорело в агонии, а на их место спустя каких-то двадцать миллионов лет пришли первые динозавры и млекопитающие. Быстрые. Теплокровные. Совершенные. Теперь нам нужно выжечь эти топи. Двести пятьдесят балансирует на грани умеренности и бесконтрольного геноцида. Половина половины идеала.       Мисс Циркуль залипла. Невольно заслушаешься, когда умный человек ловко оперирует тонами, говорит ёмко, со здоровым цинизмом и той самой пресловутой «учительскостью», до которой большинству педсовета как до Луны пешком — лишь указывать направление мысли, а не тянуть упёртыша «до победного». И человек умный не потому, что разбирается в палеонтологических тонкостях, а потому что глядит в суть. Смотрит не на, а в людей, подмечает несостыковки, расплетает незримые сети... в общем, взглянешь её глазами и не усомнишься, что многие действительно ноль без палочки...       — На первых порах мы были жёстко ограничены, но благодаря стараниям моего мужа, за что ему огромное спасибо, сфера влияния распространилась на весь город. Больше всего неприятностей доставила... индивидуальность, — проскрежетала беловолосая, сцепив пальцы. — Глупцы, бегущие от е͡д͠и͜н͡с͢т͝в͝а͞, до чьих двух с половиной извилин не дошло, что необязательно присягать Нам на верность, достаточно просто сработаться. Одни заблаговременно капитулировали и поступили разумно, другие же воспротивились... для меня нет понятий «хороший» и «плохой». Только «живой» и «мёртвый». Так же было и на заре времён, когда в первичном бульоне крупные клетки проглатывали мелкие и либо переваривали, либо оставляли трудиться на благо всего организма. Напомните, воители естественно-научного фронта, как это называется?       — Симбиогенез... — поникше отозвалась Блуми.       — Благодарю за справку.       Но ёлковолосая уже не интересовалась разглагольствованиями начальницы, продолжавшиеся ближайшие полчаса живописания бодренько перекочевали в разряд «словесного блядства», которое пропускать безопасно и приятно. Японка занялась делами поинтереснее: вспоминала годы, когда в городе было одиноко, от холода плохо, в кошельке негусто, в сердце пусто, а сама она только упражнялась перемывать косточки будущим выпускникам... ну, и ломать между делом.       Пэйпер Таун — провинциальный отщепенец, неразличимая точка на карте Альберты чуть пониже пятьдесят четвёртой параллели с.ш., где за скучнейшую историю едва наплодилось пятьдесят тысяч душ. А история действительно скучнейшая: один богатей состряпал деревообрабатывающий завод и «отчалил» из бренного мира в возрасте семидесяти лет, великодушно отдав фабрику на растерзание городоуправленческим стервятникам, отчего те порывались увековечить имя «отца» в названии города. Впрочем, народные массы зарешали, не особо ломая голову над вопросом: спрашивают адрес — говоришь «на бумагу!» — и сидишь, куришь самокрутку, трясёшься как проклятый на дороге, где будто собрали все кочки мира. Отсюда и взялось бесхитростное название «Пэйпер Таун» — содержательное, простое и по-домашнему уютное. На территории было разбросано несколько небольших школ, для которых ничего, за исключением нового ремонта, не менялось. Но стоило Мисс Грейс заступить на роль директрисы...       Началась бойня.       Страшная бойня.       Страшная, потому что её никто не видит, никто не слышит, никто не знает.       Страшная, потому что её не покажут по телевизору, не настрочат в газете, не расскажут по радио.       Страшная, потому что её нет.       Первой сожрали «Среднеобразовательное государственное учреждение №10» на южной оконечности Хайд Тэйкса (высотный район, прозванный «Домино» из-за идентичности зданий, которые различались лишь концентрацией недовольных морд на каждый подъезд)... точнее, подали её на блюдечке с голубой каёмочкой. Стоящего во главе безиницативного клерика интересовало пересчитывание монеток, но не образование, поэтому полуседой бездарь сдал школу без боя, полагая, что вешает свой балласт на чужую шею. Затем грейсовская «амёба» протянула лапки к «Гимназии им. Фредерика Бантинга» — авторитетному заведению, с чьими подопечными ученики Бумажной школы всегда бодались на олимпиадах. Гимназисткие преподаватели не идиоты и быстро смекнули, что в новых кабинетах их ожидают молочные реки и кисельные берега... интересно, без постоянных преследований, подкупов и угроз хоть кто-то туда переустроился?       Отпустивши тормоза, разжиревшая «амёба» вознамерилась прикарманить ещё и «МБОУ №2» на тогда незастроенной территории «Восхода», но тут, что называется, нашла коса на камень. Непримечательная серо-кирпичная «птичья лапка» из лиги кубизма стала крепостью, ибо к ней никак нельзя было подступиться. Местный контингент был до омерзения правильным и честным: педагогов не переманить дополнительной денюжкой, ученики не готовы променять родные стены на интерактивные доски и кошерные стулья, а директор отметился как «гвозди б делать из этих людей, не было б крепче в мире гвоздей» — непоколебимость в позиции, жёсткость в движениях и готовность стоять за своё дело. Деньги надо было поберечь для «особо нуждающихся», а запугивания привлекли бы нежелательное внимание полиции, поэтому требовались инновации в виде «человека с добрым лицом». Первым (и последним) кандидатом оказалась двадцатишестилетняя Мисс Саша, нежданно-негаданно заявившаяся на порог скучным октябрьским утром якобы по вопросам трудоустройства и тут же схваченная под белы рученьки местными профессорами, вдоволь наплакавшись, как её, бедную, щемят в Бумажной школе, словно невзначай напоминая о явных преимуществах вроде «высококвалифицированных» учеников и тут же очерняя репутацию чепухой из разряда незакрывающейся двери на пожарной лестнице. Заседание с рассмотрением резюме проходило спокойно, пока книголицая вдруг не стиснула ноги, густо покраснела и пролепетала: «Ой, простите, мне надо в уборную...». Проявил ли организм симпатию к белому трону или справился её актёрский талант — история умалчивает, но спущенному в унитаз бруску динамита было всё равно: трубы вышибло наглухо. «Человек с добрым лицом» преспокойненько смылся, оставив после себя разрушения: ещё несколько месяцев стояло непереносимое канализационное амбре, из-за отвалившегося отопления зимой в аудиториях сидели при полном параде, краны перекрыли, а стены так поплыли, что за десятиминутную перемену можно было проколупать проход в соседний класс... ну, это так, утрируя. Было совершенно ещё много пакостей вроде взлома компьютеров или подпольного разведения тараканов, но окончательно «МБОУ №2» сжила со свету строительная инспекция, указавшая на риск обвала из-за расположения над грунтовыми водами. А также директор, из-за которого Грейс до сих пор истязает мигрень, внезапно всё бросил и уехал на север страны. Новость фурора не вызвала, ибо произошла летом, так что немногие озаботившиеся исчезновением школьники лишь пожимали плечами и шли на Лайт-Лэйкс прыгать с трамплина, рассекать на байдарках, жарить маршмеллоу. Но жизнь соседствует со смертью, жуть — с красотой. И где-то на двадцатиметровой глубине, среди зелёных лент водорослей и подводных барханов, в давящей темноте рыбы торопливо глотали отслаивающееся с костей мясо и пугались, когда скользнувший лучик света обозначал замусоренный бэйджик «Марк Рубио. Директор «МБОУ №2»» .       Это ужасно. Ужасно эффективно. Благовоспитанное поколение гневно бы вопрошало: «А что бы вы чувствовали, если бы с вами поступили также?». Ответ Мисс Грейс был бы ужасным. Ужасно простым.       «Я бы просто этого не допустила».       Мисс Грейс — величайший карточный шулер. Знает, как смухлевать, как перетасовать колоду под себя, когда выкидывать козырь сразу, а когда лучше попридержать в рукаве, схоронив масть от излишне любопытствующих лиц, что играют по правилам и не посягают на большее. Правилам, созданным лишь для того, чтобы вывести их из конкуренции и сожрать. И ведь же чья-то сестра, супруга, отец или дядя — лишь палочка, подтверждающая общую статистику: правила не для власти. Целые биологические классы исчезали в пожаре катаклизмов, целые слои общества сминались репрессионной машиной, целые народы гибли под пятой колонизаторов. Гибли «те», а не «эти», потому что «эти» оказывались сильнее, предусмотрительнее или просто удачливее.       Нечестно? Безусловно.       Только кости не умеют жаловаться.       Три пятнадцать. Заседание «профессоров кровавых щей» придвинулось и сгрудилось вокруг выложенных начальницей досье. Циркулярка смекнула, к чему движется дело, вызвав у неё закономерное раздражение. Ведь чрезвычайно «интересно» смотреть проспойлеренный фильм, не правда ли?       Такая официальность являлась демократеобразным действом, лживым и отвратительным, а самое главное — бесполезным, поскольку после подобных коллективных совещаний, с выдвижением предложений и единогласных скрипением ручек, Грейс имела свойство удобненько забывать всё перечисленное и придерживаться собственного плана, в очередной раз доказывая: правила не для власти. Голосование — чистейшая фикция. Однако в этом существовала своя прелесть. Мнение — основной инструмент, и ничто так не грело душу  растрёпанноволосой как факт, что её собственное мнение, словно стрелка компаса, таращится вслед Их путеводной звезде. Притом неспроста, а непосредственно с одобрения златоглазой предводительницы, которая знает, как выбирать единомышленников и к чьему мнению прислушиваться. Это не льстило японке. Это давало понимание, что она делает всё правильно.       Крепкий морозец аккуратно скользнул внутрь и надул занавески, выпятившиеся на манер громадных чёрных парусов. Директриса оглядела присутствующих, просмаковала повисшую в зале криссталическую тишину, думая о высоких материях, затем облокотилась на угодливо заскрипевшую спинку кресла и изрекла:       — Смысл эволюционного процесса заключается в постоянной «игре» элементов. Беспокоиться не стоит, дорогие коллеги, списывать кого-то со счетов не в моей компетенции, но в компетенции добавлять что-то новое. И нам, — подчёркнуто сказала она, почему-то моргнув глазами не одновременно, а друг за другом, как хамелеон, — стоит поторопиться. В запасе у нас несколько часов, а не миллионы лет.       Взгляд снова упал вниз, на досье с подозрительно знакомыми рожами. В темноте документы было не разглядеть, но Мисс Циркуль как обладательнице феноменальной памяти не нужны были наспех выдернутые из плохого принтера фотографии с поразительным количеством пробелов и «артефактов», ей мучимые из раза в раз кандидаты в представлении не нуждались.       Первый — неприлично высокий, с этой придурочной кепкой промеж вздёрнутых ушей, кнутовидным хвостом, крыльями как доказательством принадлежности к расе сирионид и, главное, прямыми руками (что не исключало того, что эти руки периодически «мигрировали» на задницу), отчего звали его ласково и нежно «Рельса», потому что даже кличка была менее припизднутой, чем имя Баррел; второй — низкий («Под стать Блуми» — загыгыкало сознание, отчего лицо японки скривилось в ухмылке), диковато-косматый, с манерами пижона и абсолютным неумением передвигаться в коридорах по прямой, о чём фамилия Хотчкисс говорила лучше всяких слов. Оба «терроризировали» среднюю школу: Хотчкисс преподавал арт, откуда половина уходила с изрезанными пальцами, вторая — со склееными, Рельса вёл математику и подменял Циркуль, если в девятых классах уроки по времени накладывались друг на друга. Естественно, что эти «два молодца из ларца» — не единственные помощники «неистовой Пятерки» (Эмили не в счёт, помните?), преподавательский штат раздут до нескольких сотен, ибо меньшее количество с семью тысячью учеников — строптивых, шумных, чья голова занята не учёбой, а мыслями, склеить ли ту симпатичную девчонку или сыграть партейку в World of Warcraft, — просто не совладает. И проблем с ними нет. Проблема в них. Не слышат криков, не видят кровавых разводов на стенах, не замечают сокращения списков с небольшой поправочкой — пытаются. Просто учат детей, ставят оценки и шарахаются от Меченых. Мистер Фокстрот, Мисс Кледьор, Мистер Бейн... словно нелюбимые приёмыши, обитающие в доме господской семьи. Но что же это за дом такой, где вопрос надбавки к зарплате — замалчивание убийств?       — Выбирайте. Время не резиновое.       Ход Баррела.       Мисс Саша неуверенно протянула руку, Деми вслед за ней. Тейвил как оплот здравого смысла воздержалась, Кевин промычал в ингалятор что-то нейтральное. Кто был против, догадаться не составит труда.       Три группы, три мнения, три части целого. Иронично, что итог один.       — Нет, ни в коем случае, — отрезала Мисс Циркуль, тщательно подбирая слова, и придвинулась к столу, отчего стул под ста килограммами (в самом деле — жуткий недовес для трёхметровщины) горько всхлипнул. — Он не идейный. Презирает нас, наше предназначение, нашу суть, причём делает это мелко, за спиной. Я категорически против такого канд-...       — Но, позвольте! Контакт с Ними имеет необратимые последствия для тела. Не разобрался ещё, как это работает, но, насколько я понял, высшие мыслительные центры сохраняют автономность, в то время как всё, что пониже коры головного мозга... — выдохнул Деми совсем печально. — С этого момента человек принадлежит себе лишь как человек, как личность, но как организм... в Их полном распоряжении. Если мы убедим его получить благословение Алисы, то он будет лоялен Нам, иное исключает биология. А наша лояльность не на бумажке. Это мы сами и наше существование.       — Следуя такой логике, в Меченые можно набирать всех подряд. Баррел труслив, мягок, любой намёк на исполнение Их воли приводит его в ужас. — почуяв волю, Мисс Циркуль позволила себе разговаривать привычно. — Если так хочется скормить его Алисе, не надо ждать, пока он сдохнет от отвращения, отдавайте сразу. От стресса мясо портится.       Послышалось раздражённое сопение и мазанный «слик!», когда очки скользнули по засаленным крыльям носа, в ответ — ухмылка из разряда «а я что говорила». Деми был человеком смелым и волевым. С одним условием — между ним и Циркуль должно быть никак не меньше четырёх метров.       Не обращая внимания на разверзнувшуюся перепалку, Грейс с малозаметной безмятежной улыбкой, чуть косой на бок, смотрела куда-то в чёрное пространство, разбавляемое молочно-карамельными просветами луны. Ни единой живой душе неведомо, что творится в сумбурной головушке шефа, но наблюдательские способности и развитый эгоизм сами вынесли вердикт — это для неё. Впрочем, про эгоизм стоило вспоминать в последнюю очередь...       Мисс Грейс интересовалась Мисс Циркуль.       Особенно последний месяц.       Участившиеся встречи в коридорах, желание разместиться в столовой на одной скамье, подозрительная заинтересованность личной жизнью и долгие «прощупывающие» взгляды только для неё — это не могло быть понарошку! Находиться под увеличительным стеклом многие сочли бы неуютным, но она лишь проникалась этим и плотнее липла к «окуляру» — да, рассмотри меня полностью! — ибо за математичкой наблюдал величайший руководитель всех времён и народов. Не двуличный демократ, с руки прикармливающий всякую дрянь, не пустословный социалист, ратующий за равенство всех и вся и автоматически себя из этого равенства выписывающий, не тоталитаристический «счастливый дедушка», решивший побряцать оружием на старости лет — Грейс была на голову выше: руководствуясь виляющей и какой-то инопланетной логикой, она наносила удары чётко, быстро, без лишних потерь и сантиментов, приближая долгожданное объединение Земли, где политические убеждения, вероисповедание, цвет глаз или форма рогов не будут преследоваться, ксенофобия будет уничтожена, а уставшее от бесконечных делёжек человечество наконец скажет «мы». Идеальный мир, где такому противоречивому ко̊мп͜о͒нё̔н̂т͑ÿ Целого как Мисс Циркуль будет дозволено существовать спокойно со всеми заморочками, странностями и психозами. А ничем, с первого взгляда, непримечательная директриса — Мессия, не гнушающаяся оглядываться на мнение самых сильных, самых умных, самых лояльных...       Но ради обещанного рая надо постараться. Поэтому ради него, ради Них, ради неё растрёпанноволосая была готова учить прилежнее, убивать яростнее, играть грязнее и совсем забыть о совести.       Ведь Мисс Циркуль — совершенно бессовестное существо.       Во всяком случае, явно совестливее тех, кто дёргает за ниточки.       Ход Хотчкисса.       И опять три группы, три мнения, три части Целого. Деморализованному пацифисту нечего было сказать о нём, поэтому пришлось отдуваться Мисс Саше, всё собрание просидевшей как мышка. Каштановолосая несуразность, в чьей учительской стоял запах высморканных салфеток и лавандового успокоительного, оборонялась как могла, выставляя артоведа в лучшем свете: высокий IQ, стрессоустойчивость, физподготовка, здоровенный послужной список из перебитых им лично граждан где-то в районе Ванкувера много лет назад по «личным мотивам» — всё выглядело вполне прилежно и аппетитненько, но слово опять взяла Циркуль. Взяла она также и Сашины аргументы. За горло.       — Безусловно, Мистер Хотчкисс проявляет заинтересованность в наших делах и является вполне привлекательным кандидатом на роль Меченого, но этому мешает физиологический аспект. Крайне важный. У него редкая болезнь. Вроде, эм... простатит?       — Пропионовая ацидемия. Бардак в ДНК, неправильно расщепляются аминокислоты с жирами, далее накопление токсинов и всё, смерть — буркнула Мисс Блуми.       — Да, пропитоновая аритмия, точно... проблема в том, что в ходе ассимиляции он может погибнуть, сразу или позднее, либо же вступление в симбиоз может привести к непрогнозируемым последствиям. Если посчитать грубо, благоприятный исход составляет двадцать пять процентов. Ничтожно мало. Учитывая, что у Хотчкисса есть проинформированные о нашем... маленьком проекте родственники, я бы предпочла не рисковать. Ошибаться нельзя. Вопросы?       По залу распространилось гробовое молчание. Предлагать было просто нечего, как и прошлые встречи.       Грейс размяла закостеневшие чёрные пальцы, выложила исхудавшую папку для документов, после чего досье с подозрительно знакомыми рожами отправились в свой склеп терпеливо дожидаться следующей конференции, не сулившей ничего нового, кроме опять сломанного режима сна. Мисс Циркуль облокотилась на спинку стула и выдохнула раздражение через плотно сжатые губы, дымок оформился полупрозрачными завитушками и медленно-медленно расстаял, как и слабенькие надежды на то, что Баррела с Хотчкиссом куда-то пристроят. «Готова на месте Меченых не то чтобы Кевина, Эмили готова увидеть... только не этих двух пидорасов!» — пронёсся в голове остывающий гнев, покуда ёлка не вернулась к обсуждению педагогических вопросов, где в одном случае тряпки требовались для вытирания меловой доски, в другом — для отскабливания незадачливого ученика от пола.       И проблема не в том, что преподаватели средней школы ей чем-то насолили. Проблема в том, что они действительно пидорасы.       Неимоверным трудом родители смогли вдолбить в косматогривую головушку правильные ценности вроде «маленьких обижать нельзя» (впрочем, Циркуль всё равно попинывала мальчишек, особенно если они ей нравились), но это самая база, основные уроки жизни, которые пропускать никак нельзя. С более деликатными темами возник существенный, непреодолимый затык: у мамы с папой не было ни времени, ни сил, ни достаточной осведомлённости, чтобы провести разговор тет-а-тет и объяснить, мол, доча, бывают такие люди, и не надо бояться их за непохожесть. Теория «пестиков и тычинок» разложила всё по полочкам, «залив» податливое детское мышление в нужную форму и задав единственную правильную точку зрения — мальчик и девочка влюбляются, ходят на свидания, женятся, заводят детей. Всё! Об альтернативных вариантах циркулярка даже не задумывалась, поэтому увиденная в один из рабочих понедельников кинокартина «Баррел сюсюкается с Хотчкиссом» надолго выбила её из колеи: оказывается, любовь — это не обязательно «она + он», это ещё и «он + он», и «она + она», и кто во что горазд! Куда делся стыд, а если дети увидят, а что скажут родственники, как можно идти против природы и, самое главное, зачем выпендриваться — оснований ненавидеть не только этих двоих, но и подобных трансов, хиппи, би, анимешников, гиков было великое множество, заставляя ещё сильнее обособляться островок старой морали посреди моря анархии. Всякая гомосексуальность, нетрадиционная ориентация и прочие «гнилостно-либеральные веяния» были для неё пакостью из разряда «на зло маме отморожу уши»: выкраситься, вырядиться, напридумать гендеров, помешаться на 2D-вайфу и искренне не понимать, почему же «нормальные люди» таращатся на них как на фриков, как на тех, кто они и есть. Мыши плакали, кололись, но продолжали есть кактус — это про неформалов, идущих наперекор миру и получающих заслуженного леща, чтобы снова вступить в бой с «несправедливой реальностью».... но для начала — выплакаться на коленях общества, которому намного легче утешать подобных инфантилов, чем твёрдо сказать «нет» или хотя бы помочь действительно нуждающимся.       Например, Мисс Циркуль.       Королевский скипетр бывает тяжёл не из-за веса, а из-за воспоминаний о его приобретении. Когда у очередного мякиша (которых она встречала лишь на просторах MySpace) начинались страдания вроде «мой любимый сериал не будут продолжать, это конец!» или «я как бы лесби, но мне нравятся парни, я запуталась!», ёлковолосой хотелось забиться в уголок и заплакать. Заплакать, предварительно выкрутив руки этим блядям, которые ни дня в жизни не мучались по-настоящему, которые даже свои несуразные проблемы не способны решить самостоятельно... и которые не одиноки. Сифилисные мрази вместе продолжают порочную связь, петухи с ирокезами вместе дерут горло на концертах, оборзевшие травожуи вместе воротят нос от мяса. А у абсолютно правильной и нормальной Мисс Циркуль никого. Только сын, Единство и желание наконец-то обнять во сне не подушку, а настоящее, чувствующее тело. Пусть даже и «неправильное».       Собрание продолжалось. Не для всех, однако: тесно сгрудившись, в таинственном сумраке между Мисс Сашей и Мистером Деми повис незримый туман размышлений. И не о любви судились: невнятные перешёптывания, отрывистые кивки, загадочные движения пальцев были лишены супружеской нежности и были наполнены чем-то серьёзным, сакральным, требующим согласования. Вскоре информатик прервал вялотекущие разговоры негромким кашлем:       — Кхм-кхм... кхм! Уважаемые... коллеги, всё, что мы делаем, безусловно, эффективно, но безопасность... о ней надо думать в первую очередь. У горожан нет коллективного разума, но есть глаза, уши и чуть-чуть мозгов. Люди понимают, что что-то происходит, пытаются обезопаситься, и неизвестно, что хуже: уезжают или остаются отвоёвывать «жизненное пространство» здесь. Помните семейную пару, что не желала мириться с потерей сына и хотела провести одиночный пикет, придать ситуацию огласке? — дрожаще произнёс он или оттого, что опять жалел «мясо», или оттого, что это значило большие перемены. Не в лучшую сторону. — Устранили. Поводов для радости нет. Подобных инцидентов станет только больше, на всех управы не найдётся...       И снова — что ни слово, то воспоминания.       Родителей Скелла Мисс Циркуль помнила хорошо. Запомнить их не составляло труда, ибо они признавались чем-то из ряда вон даже по меркам сумбурного Бумажного мира: мать — миниатюрная женщина с такими же миниатюрными «декоративными» крылышками и умиротворённым лицом; отец — рослый, насупившийся недотрога с длинными пальцами и двумя крайне пушистыми хвостами, где сквозь шерсть проглядывали шипы или, если быть корректнее, мягкие как у пропаренного дикобраза иголки. Сумбурность сумбурностью, а в этой реальности генетику никто не отменял, поэтому нужно думать, с кем трахаешься. Предки этих двоих, очевидно, не думали ни секунды: если про мужчину, в котором уживались одновременно и рост скандинавов, и светловолосость немцев, и кареглазость азиат, и хвост алжирских териев вперемешку с уральскими (про дублирование как про явную мутацию говорить не будем), говорить не хочется, женщина благодаря небольшой бахромчатости на крыльях, вытянутому подбородку, смугловато-оливковому оттенку кожи подавалась как вполне чистокровная сирионидка балканского происхождения... ага, удачи отыскать голубоглазую в какой-нибудь Хорватии! Впрочем, неважно, кто под кем проминал постель и как запутывал генеалогическое древо, кровь у всех одна — багрово-красная, вязковатая, с ощутимым металлическим запашком, трудно отстирывается.       И в этот раз последний фактор сыграл решающую роль — никаких расчленений! Дом нужно было выставить на продажу чистеньким, обжитым, без вмешательства клининговых служб, но прежде всего с выселенными жильцами. Мисс Циркуль и Мисс Тейвил (у Мисс Блуми не было ни настроения, ни возможности организовать «антиоживление» с повязкой на глазу) выбрали идеальное время: пятница, сильный ветер, непробиваемая облачность в виде склеившихся как мокрая бумага облаков, самое главное — девять часов утра, подавляющее большинство населения гарантированно занято работой и планированием подкравшихся выходных, в то время как немногочисленный контингент домоседов в лице домохозяек, пенсионеров или просто наплевавших на всё счастливчиков ведёт себя довольно заспанно. Просветительницы, тогда же — костоломщицы, — заняли стратегические позиции на кухне и в гостиной за шторой. В девять четыре подъехала машина, в девять шесть в дом вошла женщина, двумя минутами позже заскочил мужчина, услышав подозрительные звуки. Надо отдать должное, обозлённый потерей сначала сына, затем супруги семьянин сражался как зверь, но после слабенького и даже какого-то оскорбительного по их меркам тычка в солнечное сплетение обмяк, запнулся об собственную жену и грохнулся на пол, где оглушительный удар циркулем по затылку отправил его на встречу смерти через кашель, пену вокруг рта и судороги. К тому времени уже две минуты остывавшая жёнушка умерла совсем бесславно — Тейвил просто свернула ей шею. Единственным живым существом, удостоившимся пощады, стала маленькая собачка неизвестной породы, сданная позже в приют. Тейвил буквально пришлось умолять не пускать животину на перчатки, поскольку лопоухо-косоглазая ошибка природы не только не затыкалась, продолжая завывать на манер тувинских духовых инструментов, так ещё и тяпнула полиглотку, оставив «автограф» в виде двух рваных дыр на подоле её белоснежного платья.       Только тогда растрёпанноволосая осознала, насколько это убийство отличается от остальных. Конечно, родители Скелла являлись далеко не первыми, но под ними сгрудился целый список безымянных тел, нерассказанных историй, заброшенных личностей, записанных одним почерком — почерком страха. Ещё вчера — цивилизованные создания, родители, сёстры, братья, друзья или просто те, кому «повезло» разглядеть уродливые швы стремительно перекраиваемого мира, сегодня — обезумевшие от страха и горя дикари, мечущиеся в клетке, которым даже в голову не приходит, что лучше сейчас получить полагающиеся выплаты, скрыться, вскрыться и просто забыть об утраченном потомстве. Но эта парочка не вписывалась в установленные рамки: принимала решения на трезвую голову, разработала план, предпочла порядок хаосу, положила немало сил и средств на возвращение самого важного и долгосрочного «актива» в жизни — сами того не ведая, «экспериментаторы» раскопали гнездо шершней, готовых сражаться за свой дом до последнего. Впрочем, неправильное сравнение. Люди могут прорвать информационную блокаду, общаться, шептаться в углах. Могут кооперироваться, планировать, плести заговоры в переулках. Могут, если станет совсем невмоготу, открыть схроны, разорить ещё не полностью конфискованные оружейные магазины, собрать «коктейли Молотова» и самоотверженно пойти на защиту своих маленьких, неважных жизней, которые так легко ломаются...       Да, Мисс Циркуль сильнее, быстрее, умнее многих.       Многих, но не пули.       — ...видим, пропагандисты уже не справляются, — продолжал Деми и виновато огляделся, словно в его субординацию входит вешать лапшу на уши. — Может, я с-слишком преувеличиваю, но... зреет опасность восстания. Митинга. Забастовки. Называйте как хотите, но это существенно подорвёт Наши планы. А теперь вопрос... что делать?       Голос растворился в мраморном океане, совершенно безучастном и неспособным что-либо предложить. Растрёпанноволосая хорошенько покопалась в феноменальной памяти и вспомнила, чем же белокурый информатик ей так приглянулся и почему вызывал стойкое отвращение. Деми ценился в Единстве за бдительность и предусмотрительность, с ним никогда не прогадаешь, где стоит притормозить, а где совсем сбавить ход. Ею же был возненавиден за излишнюю осторожность, он предпочитал оглашать проблемы и никогда их не решать, чуть что — закупоривался в раковинке по принципу «моя хата с краю, ничего не знаю», дрожа в предчувствии неизведанного будущего. И возненавиден был весьма справедливо, но учительница математики опять начала не с себя, а с других, поскольку размышления о загадочном завтра и бесконечные переворачивания календаря действовали на нервы. Ассимиляция исправила давний психологический «баг» лишь частично, и, пока автономная кора головного мозга продолжает раздражаться в своём электроимпульсном «светошоу», каждый предстоящий день будет встречаться с толикой сомнения. И ей можно: в Мистера Пацифиста эту установку вбило воспитание, в неё — жизненные тяготы, ведь человек, единожды чуть не захлебнувшийся, ещё нескоро сможет смотреть спокойно на воду.       Тишина. И вдруг с мансарды раздалось:       — Не беспокойтесь, уважаемый господин Демитрий. Мы обо всём позаботилис-с-сь...       Расстлалось. В согласии с термическим законом бесподрядочно шебуршившиеся молекулы вдруг сгрудились кучкой, пытаясь удержать крохи тепла, отчего сжатию подверглось буквально всё — облачка пара, звёзды за окном, терпение присутствующих и пространство мраморного ада, чьё загустевшее молчание разбавлялось робким тиканием часов. Эти часы Мисс Циркуль видела лишь единожды, но прониклась к ним непреломляемой ненавистью. Бессмысленная раздутость размеров, неоправданная дороговизна, абсурдность закоса под лондонский Биг Бэн были неприемлемы для расчётливой женщины, чьё место в сердечке отвоевал простейший циферблат на телефоне или, если совсем невмоготу, девяностопятицентовые наручные часики, которые, может, на её лапу ни за что бы не налезли, всё же оставались предпочтительнее разваливающегося старья. Но часы манили. Безупречная выверенность линий, математически точный перестук шестерёнок, непогрешимость механизмов — всё опрятно, чётко и, самое главное, понятно, в отличии от визгливого и переменчивого мира людей. Если бы Единство не посетило бы этот мирок — затхлый, бешено вращающийся комочек из пыли и воды, который сложноорганизованные водородно-углеродные соединения прозвали Землёй, словно во всей вселенной больше земли не отыщется — человечество всё равно нашло бы свою погибель от собственной природы. Ни доброй, ни злой, а естественной и потому стремящейся к самоуничтожению. Параболическая траектория развития и неразрываемый цикл «есть в распоряжении ресурсы — повышаем технологический уровень — добываем больше ресурсов для следующего повышения» будет поднимать всё выше и выше, не пройдёт наверняка и десятка лет, как над головами будут клокотать двигатели аэромобилей, а к каждому чайнику присобачат ИИ в подарок, но никто не заметит, что подталкивать вверх поможет иссякаемость ресурсов, перегретая экономика, контроль над идеологическими массами, социальная разобщённость... а затем — резкий «вжух!» вниз как на американских горках, только рельсы внизу не предусмотрены. Половина изнеженного человечества вымрет в первые несколько лет, оставшихся счастливчиков будет ожидать поистине разрывной (и мучительный) финал: будет ли смысл от умения ориентироваться по мху, отличать съедобные грибы от ядовитых и изготавливать простейшее оружие, если на горизонте рыжим пламенем расцветут необслуживаемые должным образом АЭС, лопнувшие из-за перепадов давления нефтепроводы запакуют моря в нефтяную плёнку, а поверхность начнут бомбардировать падающие спутники? Даже примитивные народы, проживавшие на задворках государственных агломераций, будут утянуты в общую могилу. А часы продолжат тикать. Не те, что затаились где-то в тёмном углу особняка. Продолжит свой таинственный марш само время, родившееся неизвестно откуда и следующее неизвестно куда.       Но в этот раз тикали не часы. Что-то двигалось на втором этаже.       Время стремилось к половине четвёртого, последствия ночных посиделок ощущались всё яснее. Помимо тяжести в плечах и непрекращающегося шума в ушах, который нет-нет да проскакивает в радио, стоит отчалить далеко от цивилизации, Мисс Циркуль прошибло на пот — странный, не вонючий совершенно, но липкий как тщательно разбавленный в воде клей. Растёкшись солёноватыми пятнами по спине, в подмышках и ложбинке меж грудей, согреться в четырнадцатиградусной среде он не помогал совершенно и лишь высасывал драгоценное тепло. Неприятно, но бодрит. Бодрость ей понадобится. Им всем.       Шаги на мансарде нарастали. Каждое соприкосновение прорезиненной подошвы тёмно-матовых оксфордов из аллигаторовой кожи с холодным кафелем, каждый взмах чуть затуплённого носа, каждое позвякивание пластиковых наконечников туго затянутых шнурков о берцы — шествие казалось тщательно срежессированным и распланированным до мельчайших подробностей, словно на шаги накладывался какой-то лимит и не вкладывать в них театральный талант было величайшим расточительством. Воздух вибрировал от энергетики. Заседальческий стол располагался ближе к двери, оставляя просто чудовищное (и, конечно же, неиспользованное) пространство, поэтому даже в приглушённом мерцании звёзд прекрасно можно было разглядеть, что творится на мансардном этаже... впрочем, опция «разглядеть» ещё не разблокировалась: посетителям дозволено было лишь слышать мягкое клацание обуви, перемежавшееся с глухим «буздык!» в какафонию нерасторопности. Серебрянной четырёхлучевой звёздочкой во мгле моргнула железная обивка на носу обуви — ещё одно грубоватое «портфолио» местного башмачника из Гватемалы, поминаемого здесь весьма недобрым словом, — но учительница математики, обыкновенно запоминающая даже нечто непримечательное, появление стальных протекторов проигнорировала, продемонстрировав правило трёх «П»: «Похер, параллельно, плевать». Почему, догадаться было несложно. Глаза. Малюсенькие, невыразительные, светящиеся глаза таращились из тьмы своими совсем уж микроскопическими зрачками, терявшимися среди белизны белка, который не замылила ни характерная для «ночнорабочих» сеточка каппиляров, ни истязающее пятидесятилетних пожелтение роговицы. Просто две незначительные точки без век и ресниц, застывшие навечно в недвижимом совершенстве смерти. Просто отполированное тысячелетиями эволюции и доведённое до ума наслоение мышечных волокон, нервного распутья, мокрой роговицы, но, увы, душой обделённое. Просто воспринимающие органы, идеальные в своей простоте. Просто «не так», как у «всех». И за это «просто» диаблоформ не жаловали. Нигде и никогда.       Невинными овечками назвать их сложно: весьма произаичные в вопросах милосердия, они беспощадно терзали окрестности Рима — Юлий Цезарь, в пятидесятых годах до нашей эры развернувший широкомасштабную кампанию против Галлии, которой могло и не быть, если бы римляне не пёрлись туда, куда не просят, в военнопоходных хрониках обозначил этот народ как «северных варваров с пустыми глазницами». Только сравнимое с комариным покусыванием обдирание окраин несоизмеримо с тем, что европейцы натворили с остепенившимися и даже как-то подобревшими диаблоформами в Средневековье. Инквизиторы, взращённые христианскими сказками и руководствовавшиеся простой истиной «убивай всех, Господь признаёт своих», устроили настоящую преисподнюю для тех, кого сами окрестили исчадиями ада. Жгли, линчевали, вешали, охотились как на зверьё просто за их экстремальную биологию. Сейчас топор войны официально зарыт, распри забыты, пепелища развеяны, над крышами реют флаги меньшинств, но диаблоформ нет на этом празднике жизни. Даже в безопасную эпоху инклюзивности они продолжают прятаться: поищешь среди жителей анклавов, отдалённых деревень, сторожек, особняков — стопроцентно отыщешь этих существ. Не прощают обидчиков, но не злятся. Ненавидят обидчиков, но не мстят. Просто «не такие», как «все». И прекрасно осознают, что эта «нетаковость» станет поводом для новой резни.       Конечно, ворошить заплесневевшие, порванные и где-то прожённые оплывшей свечой страницы истории весьма нудно. Рука так и тянется захлопнуть малопонятную книгу. Но только через пристальное разглядывание записей невидимого хрониста можно понять, кто действительно достоин сострадания. Не бодипозитивщики, зоошиза и радфеменистки, а диаблоформы. «Дьявольские формы», в своём путешествии через огонь, воду и медные трубы приобрётшие трезвый взгляд на мир и поистине дьявольскую выдержку.       Мисс Циркуль искренне сострадала ему. Точнее, испытывала какое-то болезненное уважение.       «Болезненноуважаемый» не торопился. Сопровождаемый аккопаниментом шагов и перешёптыванием стен, которые помнили его ещё молодым, из темноты вычленился светлеющим пятном силуэт — высокий, не менее двух с половиной метров ростом, подтянутый, широкоплечий, пошедший горбинками от смятого костюма. Чувствовалось, что есть ещё порох в пороховницах, но проведённый на многострадальной земле срок схоронил лишь немножко, оставил стратегический запас для финального рывка. Не обращая внимания, таинственный посетитель двигался плавно, грациозно и одновременно с непоколебимой суровостью как высоченное цунами, трепещущим бирюзовато-синим покрывалом вздымающимся к линии прибоя и готовым раскатать ветхие японские хижины по всему пляжу. Скажи Мисс Циркуль такое в лицо — без лица останешься, от подобных комментариев про Отчизну у неё начиналось жуткое несварение, но здесь со сравнением не прогадать: он был действительно впечатляющ и грозен как волна. Расположившиеся где-то в сумрачной глубине коридора свечи на позолоченных лампадах выгодно «подпаливали» контуры метилово-оранжевым заревом, нёсшая исправное ночное дежурство луна играла размазывавшимися бликами на выглаженных тёмно-атласных брюках и тяжёлом пиджаке, весьма выгодно выделяя широкую мужскую грудь, а темнота сгущала краски ровно настолько, чтобы оставался огромный простор для фантазии касательно существа, подбиравшегося к массивным мраморным перилам мансарды. Несомненно, есть ещё порох в пороховницах...       Нечто продвинулось к каменным перилам и остановилось, очевидно, в глубоких размышлениях. Фосфоресцирующие бельма светились во мгле как два вычищенных до блеска серебрянника, только малость подрастеряли круглоту и обзавелись скошенными уголками, но об «инструментах» для нахмуривания или прищура не стоило даже зарекаться — отсутствовали брови, веки, даже слёзные железы. А он стоял и смотрел. Смотрел наперекор самой судьбе, сотворившей такое убожество.       Зал вздрогнул от отвратительнейшего хруста, будто в мясорубку проскочил твёрдый хрящ, но дирижёрство задал не беспощадно вращающийся винт, а мускулы, раздвинувшие сначала одно огромное крыло, затем другое. «Крракх!» — вторглись в тишину особняка анатомические конструкции общим размахом в восемь метров, своим явлением всколыхнув занавески, отчего скупая на свет луна «расчуствовалась» и проронила смазанный блик, показавший всю громоздкость сомнительного эволюционного решения: длинное, перекатывающееся вздыбленными мускулами плечо дрожало, выдерживая на себе аномально вытянутое предплечье, напоминающее обтянутую кожей палку, из которой, как из ужасающего цветка, произрастал сначала нелепый кружочек ладони, затем — чрезмерно длинные, костлявые, несуразные пальцы. Первый — маленький и коренастый, зато обзавёдшийся здоровенным когтём, остальные четверо навевали ассоциации с бабушкиными спицами для вязания, только вот вместо постоянно расползающейся шапки они держали на себе массив кожной мембраны, натянутой как та самая многострадалььная сова на не менее многострадальный глобус. Проникавшая сквозь тонюсенькую кожицу полоска света щедро показывала множество анатомических секретиков — штриховатые неровности кожи, содрогающиеся в унисон сердцу вены и прочие прелести. Смехотворный слой эпидермиса, разрываемый даже не капризами природы, а инженерией собственного тела, выглядел абсурдно. И оттого абсурднее выглядело то, что эти несуразные, нескладные, аляповатые и просто безобразные создания пережили все свалившиеся на них горести.       Нечто развернуло крылья, встряхнуло костяшками пальцев, затем сжалось пружиною и «выстрелилось» куда-то под потолок, взбаламутив сгустившийся воздух крыльями... а затем ухнуло вниз. Признаться честно, только он знал, как можно ухнуться настолько филигранно — обычно только подстреленные утки шмякаются в «ароматный» зеленоватый рассол из водорослей и осеннего камыша или нажравшиеся перебродивших ягод свиристели чертыхаются в сугробы, а это существо едва прижало свои могучие крылья к телу, чуть накренилось в сторону и закрутило витееватую «бочку», после чего выровнялось у самой поверхности. Расправив крылья как паруса, нечто преспокойненько продрейфовало на остаточной инерции, завершив короткий полёт судорожными взмахами крыльев и взметнув в воздух облака застоявшейся пыли. Губы Мисс Блуми сжались в узенькую полоску, что Мисс Циркуль отметила не без лукавства, вспоминая её нездоровый перфекционизм. У самой же пунктуальной учительницы математики дома царил такой же пунктуальный беспорядок: иной раз переступишь порог и диву даёшься, как воткнутые в батарею тапочки уживаются с потерянным брикетиком лапши, а пылесос выселяется из гардеробного шкафа лишь тогда, когда гоняющиеся друг за другом серо-сизые комки навевают воспоминания о мексиканской пустыне! Мисс Циркуль трудно назвать лентяйкой. Со всеми этими уроками, Единствами и прочими мазохизмами времени на уборку оставалось примерно нисколько, а проблески клинингового энтузиазма Оливера были чем-то из области фантастики, поэтому волей-неволей, а жить в сраче приходилось. От этого хотелось посетить угодья своей подруги и вживую увидеть пропылесошенный пол, выглаженные занавески, ровные обои, ухоженные растения...       Но есть одно НО.       Мисс Циркуль не была у Мисс Блуми. Никогда. С самого их приезда в Канаду.       Хороша дружба, ничего не скажешь...       Размышления прервались противной какафонией из темноты. Мускулы тихонечко заскрипели словно пережёванная отсыревшая резина, громогласно выстрелили суставы, глухо прохлопал сворачиваемый патагий (летательная перепонка) — организм жаловался на несовершенство «сборки», на беспощадную гравитацию и, самое главное, на безвозвратно потерянную молодость. Свернув гигантские крылья, таинственный посетитель двинулся вперёд, следуя к расстелившейся на ковре холодно-серебристой проталине света. Делал он это нарочито медленно, видимо, не желая показываться публике. Ассоциальность — фамильная черта семейства Дионов. Могла бы быть, не неси брак чисто фиктивную функцию.       И вдруг — голос.       По залу прокатилось низкое, пятидесятилетнее гортанное ворчание, пронзаемое редким клёкотом и щедро разбавленное низкочастотным сипением. Очевидно, человеческая речь шла крайне туго, но изречения не вымаливали внимание, не давили на жалость, не скупились до ничтожнейших крох, как привокзальные попрошайки. Изречения приказывали слушать.       — Сердечно извиняюсь за непредвиденное промедление, — голос не лукавил, не злился, не мялся в осторожностях, лишь холодно гремел. — С чиновьичего заседания, где на вооружение встал явно не один законопроект и предалось забвению далеко не десяток планов, готов принести немало известий. Насколько плохих али хороших, решать только вам...       Наконец, силуэт выплыл на освещённый участок. И в один миг стало ясно, что же пряталось за несуразным афоризмом «нечто».