Я хочу увидеть свет!

      Владелец глаз выступил из темноты. Выступил весь, всей своей многогранной, монументальной, обласканной лунной призмой фигурой ростом в два с половиной метра. Лившийся из окна свет отметился бледными аквамариново-серыми вкраплениями на чуть измятом костюме: белоснежная рубашка, вздувшаяся, но не до скрипа, от напора грудных мышц гармонично соседствовала с прираспахнутым пиджаком изысканного «мелкоклеточного» покроя и тёмно-атласными брюками, образ довершался медленно чеканящими по полу оксфордами и кожаным ремнём — стандартное обмундирование английской знати Викторианской эпохи, эпохи джентельменов, пароходов «Грейт Вестерн», серых лондонских улиц и беспощадной колонизации всего и вся. Могучие, но хрупкие крылья укомплектовались за спиной в подобие двух туго перетянутых зонтиков глубокого бурого цвета. Из-под удлинённых хвостов пиджака выглядывал уже хвост настоящий: длинный, худой, какой-то одновременно жёсткий и гибкий, покрытый мелкой штриховкой полупрозрачных волосиков и оканчивающийся массивной ромбовидной лопастью — ни дать ни взять отсылка на рамфоринхоидов, целую группу примитивных крылатых ящеров, что когда-то будили заспанное побережье Пангеи визгливыми криками. Сильные руки размеренно покачивались в такт шагам и были облачены в чёрные, с серебряными застёжками митенки. Для несведующих отвечу: это такие перчатки без пальцев. И показывали они... неприятности: сухая, в драпировке белого шелушения кожа болезненно морщилась на костяшках, крохотные заусенцы указывали, на каких пальцах ногти вылезали длиннее всего, словно пытались удрать от стремительно дряхлеющего организма. Но в целом, рука оставалась волевой и увесистой, такой держать весь город в «ежовых рукавицах» проще простого.       Мисс Грейс поднялась из-за стола и оглядела вошедшего... или всё-таки прилетевшего? Прилетевше-вошедшего? В поисках точного лексического значения Мисс Циркуль хотела забыться, отвлечься от гнетущего напряжения, что склизко и беззубо посасывало под ложечкой. Ей не нравилось, что их путеводная звезда колеблется, бледнеет, грозится исчезнуть в облачной седине сомнений. Коллективный разум настолько размыл границы, что уже не понятно, где кончается собственное «я» и начинается чужое мироощущение. Что почувствует один, неприменно аукнется всем. На то они и Они.       — Зачем ты пришёл, Джордж? — холодно спросила Грейс, повысив голос на октаву.       Опять — в который раз! — выгнулась занавеска, скрыв лицо появившегося. В накатившей волне мрака продолжали мерцать глаза — два остекленевших шарика, неподвижных, вечных; японке мерещилось, будто они собственноручно выскребли последние крохи света в зале, ибо стало темно. Лишь микроскопические миндалевидные зрачки расфокусированно смотрели на лица в потёмках. Бездвижно, бездушно, безжизненно. Жутковато. Любому поплохеет, когда два ока вгрызаются в твою маленькую дрожащую сущность из-под навеса надбровных дуг.       Почему надбровных дуг, а не бровей?       Спросите у... ай, поздно, занавеска же уже, паскуда, дёрнулась и пятном разбавленно-белого света упала на вошедшего, высветлив... нет, не лицо.       Луна высветлила череп.       Медвежий.       Свет расплылся по мощным скатам надбровных дуг, которые прикрывали, как брустверы прикрывают сгрудившихся в окопе солдат, разместившиеся глубоко-глубоко в чёрной морщинистой коже глаза, робко выглядывавшие словно лучники из бойниц костяного замка. Снизу прикрытие обеспечивали скуловые кости, формировавшие «острощёкий» анфас. Склеиваясь посредством грубых швов, настрадавшийся под невидимой скалкой плоский лоб перетекал в вытянутую морду, посередине сияла бездонная дыра ноздрей — было заметно, как пульсирует и блестит размазавшаяся тонким слоем в носовой полости слизистая. Неровный скат от нижней части носового прохода — и здрасте, приехали к крохотным ложковидным резцам! Малявки терялись на фоне отгородившихся, словно нежелающих делить место с какой-то чернью мощных кинжалоподобных клыков. Дарёному коню в зубы не смотрят, а Мисс Циркуль уже успела обзавидоваться. «Мне бы такие» — затосковала она, разглядывая безупречную чистоту эмали и тут же поменяв своё мнение, поскольку клык на нижней челюсти соседствовал с пустой лункой — ещё одна непрочитанная страница биографии мэра, когда власть приходилось выгрызать не дебатами, а зубами. За гористой цепью коренных следовало малопонятное царство: какие-то связки, хрящи, мыщелки держали полностью свободную от мягких тканей челюсть, чтоб не грохнулась на пол, а натянувшиеся под тонкой кожей мышцы держали уже оголённый череп. Лишь тусклый глянец играл на гладких костях. Вот где стоит искать грань между жизнью и смертью!..       Вдруг Мисс Циркуль что-то вспомнила. Далёкое детство, строчки из энциклопедии. Непонятно, правда, где она это вычитала — в школьной библиотеке или в книжном магазинчике, где папа опять ничего ей не купил, потому что требовалось сколотить финансовую подушку для переезда из Инавасиро в Яито, ещё ближе к Токио — но мудрёные иероглифы значили только одно: «Витееватые «черепа» диаблоформ снабжены железами, которые выделяют специальную жидкость. Она снабжает кости минералами, питает, укрепляет их. Раньше из неё изготавливали свечи для чайных церемоний». Казалось бы, тупая детская книжонка, но у Циркуль больше не возникало вопросов, почему диаблоформы продолжают строить свои уютные мирки на обочине цивилизации. Почему никогда не возьмут в руки флаг дружбы народов. Почему их глаза бездонны как у затравленного зверя.       Потому что слишком хорошо помнят, когда их жизнь вряд ли стоила больше пары свечей...       Мэр двинулся дальше, заложив руки за спину. Пару бесхитросных движений — и вот уже крылья чуть накрывают его спину как тяжёлый кожистый плащ. Последний раз он заявлялся на собрание ещё в лохматом две тысячи четвёртом году, когда величественно-неопрятная шевелюра Мисс Циркуль, больше похожая на растрёпанный ветром «блинок» сена, укладывалась в аккуратное карэ, но даже тогда визит был согласован с Грейс. Сейчас же всё наоборот.       На несуразно маленькую, опустившую плечи и какую-то совершенно неважную фигурку беловолосой диаблоформ не обратил внимания, лишь глубже закатил глаза в орбиты, на момент приглушив мертвенно-белый свет и отделавшись коротким:       — Грейс... при всём уважении... я вынужден прервать. Это намного важнее твоих разглагольствований об эволюции.       Благополучно пропутешествовав к разверзнувшемуся словно портал в задрапированную мазками снежинок неизвестность окну, Дион встал и затих. Долго-предолго потерявшиеся в «катакомбах» черепа очи рассматривали, как за раскрашенным белёсоватым инием стеклом вспыхивают в свете фонарей на один-единственный миг и тотчас же сгорают кусочки снега, при ближайшем рассмотрении абсолютно уникальные, но в массе своей — одинаковые до невозможности. Снежинки — действительно самая чёткая аллегория на людей: каждый наспех выдернутый человечек представляет собой том нерассказанных историй, летопись взлётов и падений, но, стоит нырнуть обратно в обезличенный океан сгорбатившихся спин, как «герой нашего времени» просто растворяется среди таких же уникальных, но совершенно забытых существ. Слоняться по свету, не помня, кто ты, звучит не так страшно, как сгинуть в наркотическом угаре или «раздобыть» свидетельство об инвалидности после чудовищной аварии, но недооценивать это тоже нельзя. Прошлый день не отвяжется от нас навсегда, когда самые дрянные двадцать четыре часа на свете «переломятся» неумолимым ходом часовой стрелки. Прошлое всегда протискивается в будущее, формируя неопределённое настоящее, что потом опять отсечётся стрелкой часов и станет забытым, но важным «вчера».       Сложно?       А попробуйте представить дом без фундамента. Представили себе грохот, пыль до небес и матерящегося заказчика? Да, точно также обвалится неумело выстроенный заслон без надёжной опоры — прошлого. И пусть все помыслы, мечты и желания беспощадно перемешал блендер ассимиляции, Мисс Циркуль нередко «сносила» надстройки и с почтенной осторожностью копалась в опоре своей личности, попутно спрашивая: «А что, если?..». Шаг влево, шаг вправо тогда — и всё бы изменилось кардинально.       Настолько, что её могло и не быть вовсе.       Было тихо. Настолько тихо, что слышно, как за окном потрескивали сухощавые изломанные ветви мёртвого леса. И вдруг — перезвон, тоже тихий, но значимый. Это осторожно зазвенела цепочка на поправляемом монокле Мисс Грейс. Вслед за этим прозвенел вопрос:       — Интересно знать, — сказала она, оперевшись на стол, — что же такого важного стряслось, чтобы ты так беспардонно ворвался в зал и прервал наше совещание?       Мэр не отреагировал. Совсем. Продолжил отстранённо возвышаться на фоне окна, позволяя лунному свету серебриться призрачно-голубоватой патокой на полированных поверхностях черепа, лишь периодически вздыбливались спрятанные под тонкой кожей мышцы — треугольниками пучились трапецивидные, тугими канатами натягивались вдоль шеи затылочные, удерживая голову, преисполенную затаённой злобы к сломаннорогому созданию, что мнит о себе слишком много. Естественно, разместившаяся у окна туша не посмела бы беловолосой и пальцем коснуться в присутствии Мисс Циркуль: на стороне японки возраст, телосложение, боевое прошлое и патологический отказ признать, что Их златоглазая предводительница не без греха.       Гордыня.       Мисс Циркуль большую часть своей сознательной жизни разговаривала на языке силы. Да, язык этот лишён гармонии, неприятен и может оставить с разбитым носом, зато знаком каждому и вычленяет истинную суть вещей из вымышленных заслонов авторитета. Директриса же грубейшим образом нарушила первую заповедь — думать дважды, прежде чем устраивать нагоняй бугаю на три головы выше тебя. Бугай на то и бугай, чтобы стерпеть все невзгоды начальства, но, стоит ему решить, что хватит, то без задней мысли размозжит голову, выскребет глаза или хотя бы возьмётся руками за её тонкую шею и...       Увы, наивные мечты! Он бы никогда такого не сделал.       На коротком поводке мэра держала не сознательность или уголовный кодекс.       Страх. Осторожность. Паника перед истинностью была тому виной. Малоразберимые и совершенно абсурдные течения жизни когда-то буквально за жабры выволокли Джорджа с прогретых мелководий в такие глубины, где подобных «царьков лягушатника» сжирали без остатка, ибо уровень этот действительно глубинный, почти доисторический, где придётся не вбрасывать фальсификационные биллетени на избирательном участке, а продырявить чью-то башку из самозарядного «Colt М1911» или основательно расцарапать чужую морду, лишь бы схватиться за выскальзывающую из рук жизнь. Чтобы избежать этой участи, мэр научился правильно расставлять приоритеты. Алисы он не боялся. Она слишком далеко, чтобы ему навредить. Намного больше напряжения вызывают её приспешники. Они здесь, сидят прямо за этим столом и предрасполагают задачами намного большими, чем просто его сожрать. Так что именно за ними нужен глаз да глаз, ведь они уже не люди.        О͝н͡и͡ —͜ э͠т҇о͡ О̕н̕и͡.͞.       Окаменевший возле окна массив напомнил о том, что он вообще-то живой, красноречивым движением хвоста, выдавшим мучительный процесс мыслетворения. Едва ссутулившись, диаблоформ тихо произнёс:       — Скажи-ка, дядя...       Присутствовавшие замерли, комично то сужая растерявшиеся глаза, то едва ли не выдавливая их. Мисс Циркуль в стороне не осталась, взглянув на Тейвил. Вендиго, сложившая руки на груди и нервно перекатывавшая в пальчиках складку давно неглаженного платья (утюга у неё не было, а в единственной прачечной города одежду могли вышвырнуть на улицу, ибо заказов итак море), насупленно шепнула:       — Боже, он совсем плох...       Новость — не новость, а печальная констатация. Внимательный и чуткий слух растрёпанноволосой как пылесос собирал даже самые тихие пересуды и кривотолки о том, что их безкожнолицый градоуправленец тронулся умом. Якобы в поликлинике заявили, что у старика прогрессирующая деменция, усугубляющаяся стрессами последних лет. Не посягая на достоверность слухов, в сложную картину восприятия ею Джорджа вплелось ещё и горькое сожаление. Отвратительнейшая вещь — наблюдать, как повелитель судеб становится пленником медленно разрушающегося сознания. И ещё омерзительнее становилось, когда подсознание гаденько нашёптывает: «Хе-хе-хе, и тебя ждёт такой же конец». Полтора года. Полтора года осталось ей до того, когда значительно вытянувшийся сын смущённо, но искренне будет скандировать именниные поздравления, а обожаемый из-за неповторимой кислинки кремового сыра в жемчужной глазури торт «Красный бархат» взъерошится уже сорока свечами, но самое главное — пройдёт половина жизни. Половина потому, что бессердечная гравитация сомнёт спину и раздербанит сосуды ног быстрее, чем она встретит восьмидесятилетие. Впрочем, и седьмой, и даже шестой десяток не ей хотелось встречать. Не хотелось стареть даже больше, чем умирать.       По залу вдарила тишина. Не легла, не опустилась, а именно вдарила громогласным тиханием часов и полной отстранённостью мэра. Выслушав благовейное беззвучие, он продолжил:       — Скажи-ка, дядя, — его глубокий резонирующий голос немного осип, словно он надышался смолью от сгоревшей столицы. — Ведь не даром Москва, спалённая пожаром, французу отдана? Действительно, Лэрмонтов писал на века. Я не готов раскачивать чьё-то душевное равновесие, но буду предельно строг в суждениях: собравшиеся здесь — прекрасные педагоги, профессиональные убийцы и первоклассные лжецы, но неискушённые в делах государевых. Система близится к кончине, к мучительной агонии. И никто не предскажет, когда будет пройдена точка невозврата. Цифры здесь бессильны. Цифры... что поведать вам о цифрах? А... всепоглощающая дыра в бюджете. Пятнадцать миллионов, господа. Астрономическая сумма и полнейшее недоразумение, провал. Мы не в состоянии обеспечить полную выплату зарплат тридцати пяти процентам жителей города. Чувствует душа моя, что вы в смятении. Правильно. Я тоже не мог оставаться в себе, когда это стало ясно. Дальше? Дальше хуже. Рано или поздно... нас посетит инспекция из Эдмонтона. И не стоит уповать на то, что они не заметят. Ключевые точки созданной нами системы располагаются на поверхности, и никто не обвинил власть в заговоре исключительно по счастливой случайности, на что я больше не надеюсь. И не случайно. Слишком много случайностей произошло, чтобы побудить меня принять одно крайне важное решение...       И снова нырок в тишину. Монументальный силуэт у окна нервно жевнул, о чём засвидетельствовало поскрипывание «рогов» челюстной кости и слякотное «мляк!» размявшихся мышц, костюм «сдулся» из-за опустившихся плеч, а ладони под глухое блямканье застёжек на митенках легли на подоконник, пальцы нервно сгорбатились в скрипнувших суставах. В сени мелких движений безошибочно угадывался страх. Страшился и потому не смел Дион взглянуть не на прислужников инопланетной твари, не на сообщников в политических муках, а на людей. На обычных, живых граждан, что сейчас дремлют беспокойным сном в полупрохладных квартирах и вопрошают, отчего с каждым месяцем жить становится всё хуже.       Обернулся он весьма нескоро. Набиравшая цвет луна превратила череп в бледнейше-бежевую композицию со множественными штриховатостями, выпуклостями, отверстиями, в самом главном из которых теснились померкнувшие глаза — не холодные и грозные, а какие-то больные и несчастные. Глянец усилился: это проступала из крохотных пор смазывающая жидкость. Фактически, мэра прошибло на потец, но из-за подозрительно собравшихся на краешке глазного отверстия капелек казалось, что Джордж... плачет? Нет, это исключено биологией. Не взлетит же обычный человек, даже если уверует, что крылья у него есть, верно? Так и тут всё намного проще.       Дион не плакал.       Дион проиграл.       Проиграл последнюю битву, автоматом — всю войну.       И, поскольку всякая война завершается приспусканием флагов, безкожнолицый низко склонил голову. Наконец, сказал то, отчего жизнь разделится на «до» и «после»:       — Мы закрываем город.              Тишина.       Тишина, сражённая наповал откровенностью.       В опустошённый зал просачивался лишь неуместный перезвон курантов, вдалбливающий отчаянно отторгаемую истину: Пэйпер Таун абортировали словно нежелательного ребёнка. Всё. Финита ля комедия. Естественно, Меченые давно выучили закономерность направления металлического лезвия, что двигалось к «пуповине», к несуразному канатику кровеносных сосудов, тем не менее — магистрали жизни: отключения связи, пропаганда из каждого чайника и насильное распространение мысли «не ныть, терпите!» — эти античеловеческие действия привели к тому, что прежде живший на широкую ногу народ внезапно заскупердявил и забоялся лишний раз высунуть нос наружу. Это вершилось не из зла, а чтобы скрыть страшнейшую правду, для которой люди ещё слишком зелены. На этот раз было решено перерезать пуповину, связь между матерью и зародышем, между государством и городом...       Однако из Министерства ничего не приходило.       Пэйпер Таун — первый в мире зародыш, решивший убить себя сам.       Но недолго маятник оплакивал потерю демократических свобод один. С противоположенного края стола зазвучали захлёбывающиеся охи-вздохи в сопровождении нервного шуршания бумаги. Мисс Саша, совершенно растерянно «играя» лицевой книжкой, едва держалась, чтобы не разрыдаться от ужаса. Её пальцы, образовавшие пугающее хитросплетение с ладонью Мистера Деми, были готовы раздербанить чужую руку в кровь, настолько крепко они впивались ногтями. Циркуль с материнским снисхождением наблюдала, какая буря играет на душе у каштановолосой девушки.       Сдерживаемые подвывания рвались с цепи всхлипываниями глубокого отчаяния, и растрёпанноволосая мысленно поблагодарила царящий в мраморном аду мрак, в темноте хоть немного скрадывались последствия Сашиного внутреннего апокалипсиса. Книголицая как представительница объектоидов обладала кукольной внешностью и обязывалась хранить красоту до гроба, разменяв столь солидный генетический «бонус» на чуть меньший срок жизни и проблемы с беременностью, заставляя японку чувствовать себя совсем униженной по сравнению с крутобёдрой, гладкокожей и более привлекательной Афродитой канадской глухомани.       Но сейчас Афродита плакала. И, признаться честно, это был полный атас.       Циркуль припомнился лисёнок-восьмиклассник. Точнее, последние мгновения жизни этого шерстяного подлеца, с матерью-одиночкой и неподавляемым рефлексом что-нибудь стыбрить: откляченная губа, скривившийся рот, сложившиеся «домиком» брови, наморщенные щёки, мокрые глаза... настоящая «зловещая долина», достойная, чтобы её содрали вместе с мясом. И потому математичке не хотелось слушать, как Саша плачет, зато очень хотелось подойти и раскрошить ебало. Не из злобы, а потому что страшно. Страшно смотреть на что-то... неправильное. На что-то, что словно человек не до конца, то есть — не человек.       При͘чи̎н ̇н͆е̚дов͝ер́ять͠ н̒ӗ̓долюд̐я̚м ̉м̑н̚о̀ѓͅо̓...͑       Александра посмотрела на Диона и, размазав тушь по лицу, сбивчиво затараторила:       — Вы, вы там... ах, простите, пожалуйста, простите-простите... — она усиленно сглотнула, едва не разорвав себе глотку. — Вы там совсем осатанели? Если город з-закроется... я... мы не выживем... замёрзнем, хнык... с голоду пропадём, хнык... все сразу. И какие там Единства, когда... когда у теплотрасс придётся греться, а?!       Представители учительского педсовета итак сидели словно на иголках, а Сашино небезосновательное нытьё разволновало этих максимально педантичных людей. Настолько, что зазвенели в воздухе, как стучащие в щиты стрелы, шипения, колкости, упрёки...       — Смолкните.       Все повернулись в сторону окна, но Диона там уже не было.       Массивная фигура, схоронившаяся на фоне наморщенных ветром занавесок, выскользнула из-под подола ночи на свет божий. Луна опять капнула разжиженным серебром на многострадальный череп, закатив белёсые глаза ещё глубже во тьму, придав им бровастый нахмуренный вид. Со слюрпанием размялись остывшие жвала, с разочарованным скрипом заходила ходуном нижняя челюсть, когда сипловато-проникновенный голос мэра вторгся в тишину. Он не мог не скорбеть. Но клокочащее где-то внутри удовлетворённое рокотание, особенный диалект диаблоформ говорил сам за себя: старый хрен был рад, что тонет не один.       — Станется с вас плодить раздор и смуту. Вы — больше чем просто интеллигентные люди в застенках моей скромной обители, вы — наместники звёзд, Меченые, как именуетесь меж собою. Не унизительно ли вести себя как смущённое паникой стадо скота? — гаркнул в темноту Джордж. — Ваш страх мне близок. Очень сильно. Вы во мраке, где не сыскать выхода. Поэтому вы хотите увидеть свет. И я... дам вам свет. Я... всё расскажу.       Он двинулся к столу, его хвост сдувал былинки с пола настолько же размеренно, насколько непринуждённо тёк его рассказ:       — Вне всяких сомнений, город закрыт с этой ночи. Однако это не значит, что здесь выстроится северокорейский концлагерь, вовсе нет, так низко я бы ни пал никогда... Моя рука не дрогнула, когда я подписывал программу изоляции, потому что всё просчитано, учтён каждый камешек, взят в расчёт каждый доллар.       Дион затих. Грейс глядела на него волком, но это не остановило его от дальнейшего рапорта:       — Магистраль М97, идущая через Олд-Роад, придётся похоронить, ибо её топчут дорожники и давят самосвалы, весьма небезосновательно, но главное — долго. Вторую магистраль гибельное влияние не затронет, обмен между миром и Пэйпер Тауном должен оставаться, но мы инсцинируем... определённые логистические трудности. «Бутылочное горлышко», если позволите. Но это всё окраины. Внутренняя сеть будет перешита новой иглой: для адаптации котелен и электростанций проведём скоротечные отключения и перепланировки. Больше всего урона получить интернет. Как верно подметил единственный среди вас, дамы, господин, пропагандисты уже не справляются. Поэтому проблемы ощутятся не только, когда вышки опять замёрзнут... посему настоятельно рекомендую посетить библиотеку. Сам я, как вы услышали, уже начитался...       Диаблоформ приблизился вплотную к информатику. Минорно всхлипывавшая Саша внезапно отцепилась от своего «спасительного круга», а самому Мистеру Деми такое соседство пришлось весьма не по душе. Ещё бы! Кто из нормальных людей оказался бы равнодушен, если в паре сантиметров от них скрипит жвалами здоровенный медвежий череп, где мягкие ткани отсутствуют впринципе, и через дыру приоткрытой нижней челюсти видно... ничего. Из шеи будто вырезали полукруг: глотка, лимфатические узлы, миндалины, голосовые связки, пищевод, трахея и прочее анатомическое непотребство отсутствовало напрочь — лишь горбилась, играя мышцами при движении головы, гладкомышечная стенка, да бумкали сонные артерии, висевшие на поддерживающих череп мышцах как плющ на колышках забора.       Как он дышит? Как он питается? Как он, мать его, вообще существует? Если б в фаворитах оказалась биология, Мисс Циркуль исписала бы не один десяток трактатов про сиё удивительное создание не из большой любви к науке, а из... извинения. Извинения перед теми, чьей отвратительной красотой и нескладной гармонией люди не проникнулись, предпочтя достать мечи из ножен, чем спросить по-человечески: «Что ты такое?».       — Возвращаясь к вашему вопросу «что делать дальше», достопочтеннейший господин Демитрий... — погасил разочарование о чужой дискомфорт безкожнолицый. Его голос сочился ядом и буквально, и реально, поскольку «потец» уже начал орошать стол вязкими жирными каплями.       Под стрекот костюма градоначальник распрямился, поигрывая мыслями в уме, костяшками небрежно свёрнутых крыльев — наяву. Неожиданно он сам себя спросил:       — Что делать... хм, что делать? Продолжать жить. Жить, влачась навстречу забвению в объятиях сырой земли. Впрочем, есть меж нами одно существенное отличие. Ваши руки не обагрены раздумьями. Я страдал слишком долго. Слишком долго упрекал за излишнюю жалость, но понял: я — жертва. Не такой судьбы желал я городу, но воспротивиться судьбе нет ни малейшего желания, ни сил. Вы же, волей али неволей, несёте гибельный стяг по пути разрушения и попрания. Так имейте же смелость дойти до конца, а не спрашивайте, что делать!       И в доказательство он грубо взял Деми под запястье и развернул так, чтобы все увидели злочастный треугольник, пересечённый двумя линиями. Пацифист задёргался, задрыгался:       — Вы по что руки распускаете?! Перес... отпустите! А то я...       Мёртвый глаз заворочался в выбоине глазницы и обдал мужчину холодным светом.       — А то что, юноша? Разве недостаточно того, что я скрываю вас от народного правосудия? Разве должен я закрывать глаза на то, что вы губите собственных же детей? Ваше потомство, ваше будущее, самих себя, раз уж на то пошло, которым предстоит наполнять город жизнью и обеспечивать комфортные проводы в могилу вашим истлевшим телесам? Дети — ресурс возобновляемый, но не бесконечный и от этого рьяно охраняемый обществом... — Дион с брезгливостью откинул руку учителя и ушёл в «свободное плавание» по залу. — Но вы слепы! Слепы, ибо сами слепите себя губительным светом, что даёт вам тварь из леса. И знаете, что это кольцо не разорвать. Знаете, что это нужно было сделать очень давно. Ваш план сбылся. Вы победили...       На болезненно сморщившегося Деми японка даже не взглянула, лишь снова подметила, какое же он противоречивое создание: сначала грозит кинуть посреди шоссе, если не положишь протез в багажник, как только прижали, так сразу «пидоры, помогите». Но сейчас разворачивалось нечто более грандиозное, чем бытовые разборки учителей.       Бытовые разборки Дионов.       Знаете выражение «как верблюд сквозь игольное ушко»? А Грейс уделала мозоленогое и «отверблюдилась» на все сто: вместо криков, злобных фырчаний и попыток бортануть живую гору она всего-навсего ювелирно пролезла пальцем сквозь отверстие между «жирной» грудино-ключично-сосцевидной и грудино-подъязычной мышцами, поддев будто за шлейку. Старательно хорохорившийся диаблоформ лишь тявкнул и глупо растопоршил крылья, когда его притянули вниз, но он не смел дёрнуться. Ведь Грейс держала палец на его сонной артерии...       Решив расширить БДСМ-программу, директриса, ещё недавно бледневшая при виде безкожнолицого, с садизмом притянула его ближе к себе, а затем ещё и ещё, пока, наконец, не прорычала прямо в ушной проход:       — Никогда... слышишь, никогда... — произнесла она, аккуратно поддевая уязвимый сосуд как во время бенда на гитаре. — Никогда я не позволю называть тварью мою сестру!       Конечно, Грейс ни за что не порвала бы ему артерию. Джордж, отклонивший голову чуть вправо-вниз и сорвавшийся как с крючка, тоже никогда бы не оттяпал этот злоебучий палец при всём желании. Слишком уж много они друг для друга значили, а потому разбежались на почтительные три метра. Дион, остро блеснув глазами в лунном свете, во всё той же ненавистно-холодной манере изрёк:       — Издавна с тобой ведём мы эти споры, моя Грейс, и издавна ты предпочитаешь забывать о моих словах, так что позволь напомнить... Алиса — тварь не потому, что её нутро жаждет человечьей плоти или её лик обезображен дикостью. Она — кукловод. Совращает доверчивых, слепит ищущих свет, ломает волевых. Марионетки. Как злобный кордицепс помыкает муравьём, так и с помощью своих марионеток она творит всё, что захочет её порочное воображение. Я не властен над городом, а люди невластны мне и живут лишь по милости инопланетного отродья, которое ты называешь «сестрой». И мне горько. Горько от того, что ты отдалась ей так просто...       — А я ни жалею не капли, — ответила Грейс.       — Естественно. Эта гнус изуродовала твою душу, твою мораль, твою честь...       — Но хотя бы сохранила возможность мыслить критически, — съехидничала сломаннорогая и провела пальцем под скулой. Конечно, у неё просто зачесалось, но на Диона нагнало жути. — Как ты и предложил, оставлю свои разглагольствования об эволюции за порогом и просто спрошу: что ты сделал с городом?       Градоначальник вздрогнул, как таскаемый локомотивом вагон, и подошёл к Грейс, на этот раз взирая своими маленькими, полными белой ненависти глазками на растворявшуюся в потёмках фигуру беловолосой. На момент он остановился и сжался, словно хотел ей врезать, но вместа этого круто развернулся на низких каблуках и дерзнул.       Дерзнул в своей высоконравственной отстранённой манере, с какой воспитатели вразумляли несмышлёнышей баронов. И это наводило ураган в душе сильнее, чем если бы он кричал. А кричать ему хотелось.       — Ты прекрасно знаешь ответ. Если вновь предала забвению, вспомни, что из себя представлял Пэйпер Таун при том же Корнифере, — пролязгал безкожнолицый, театрально разведя руки и крепчайше сцепив их за спиной. — Дорожная пыль. Транзитная зона между Эдмонтоном и Саскачеваном, из которой хочется поскорее убраться. Блошиный рынок на месте ТЦ «Изумруд», заполонённый бичами Хайт Тэйкс, сгрудившиеся у Центрального проспекта торговые ряды, бары, бордели, иные очаги содомии, но что страшнее — обленившийся, изнежившийся, дремучий народ, уверенный, что эта грязь предел их мечтаний...       Пальцы, обёрнутые в несуразные митенки словно непомещающаяся куча хвороста в целофановый пакет, захрустели, когда он сжал их в кулаки. Сквозь плотно сомкнутые зубы заструились струйки дыма, напоминая вертикально текущие реки.       — Сейчас у нас есть театры. Есть парки. Есть торговые центры, школы, больницы, развитая промышленность и повод гордиться тем, что получилось слепить из аморфной кучи что-то трудоспособное. Что получилось втолковать им, что можно создавать, а не потреблять. Что ради цели нужно вкалывать. Вкалывать и не жалеть, — Дион развернулся к растерянным учителям с намерением воззвать к остаткам совести. — А вы убиваете этот добрый задел. Обнуляете все мои труды и неизменно удивляетесь, почему до дна снова легко достать ногами. За это не будет вам прощения. Ни-ког-да.       — Это... поразительно. Такая... откровенность, ей богу, не могу, — поспешила осклабиться Грейс. — Только есть один совсем маленький, прям малюсенький вопросик... почему Корнифер больше не играет в гольф по утрам на своём участке, а лежит в сырой земле, м?       По залу — в который раз! — вдарила тишина. Только на этот раз пристыженно заткнулась «говорящая голова», которой наступили на причинное и такое болезненное для чужих рассуждений место.       Надо продолжать.       — Дион, мой драгоценнейший, — увещевала сломаннорогая, приблизившись вплотную к мэру. — Правила игры... успели немного измениться. Согласно обновлённому пэйпертаунскому законодательству о разделе имущества, ничего мне не стоит расторгнуть наш брак и прибрать если не всё, то значительную сумму твоих сбережений. А поскольку твои очаровательные «друзья» так же падки на деньги, то я буквально за ручку доведу до кресла лично удобного мне человека, более... сочувствующего, более... понимающего, благо выборы скоро. А тебя выставят на мороз. И, на что очень сильно надеюсь, ты почувствуешь, как твоя мерзкая проскальпированная черепушка медленно закоченеет и будет разваливаться кусочек за кусочком, окрапляя снег кровью... впрочем, ты и так уже трещинами пошёл, ибо в домике уже не так тепло, правда?~       Мисс Циркуль, смотря на безупречную игру своей предводительницы, чувствовала разливающееся в груди тепло. Такая Грейс была ей по душе.       — Заключая сделку с дьяволом, хотя бы иногда надо думать на два шага вперёд. Подчеркиваю: хотя бы иногда, — продолжила она. — Помнишь себя десять лет назад? Нет? А я помню. Худющий, как велосипед, но амбиций и жажды власти немерянно. Я показала тебе всё без прикрас. В любой момент ты мог уйти или сдать с потрохами, но предпочёл остаться, потому что ты этого хотел. Ты хотел власти. Хотел? Хотел. После Второй Мировой с Геббельсом под трибунал загнали неведомо сколько «невиноватых» Фрицев. И ты не исключение. Ты — первый.       Она приблизилась к диаблоформу вплотную, нахально взирая со вздёрнутым подбородком. Нет, это не была мания самоуверенного человека. Это было понимание, что она делает всё правильно.       Как и всегда.       — Так что, Дион, не забывай о коллективной ответственности...       Грейс посмотрела ему прямо в глаза. В выветревшиеся, иссохшиеся как у мумии бельма, где ясно читался страх.       — Ты их тоже убил.       «Муж и жена — одна сатана», — эту поговорку буквально создали для этой парочки: снежноволосая хабалка с выпяченным комплексом превосходства и её брюзгливый, неиронично лысый супруг ощутимо действовали на нервы. Циркуль покосилась на часы. Ёпт твою, без сорока пять! Гнев её был справедлив. Вопрос один: почему? «Потому что» — целая гурьба...       ...она устала, замёрзла и у неё болит спина.       ...она не может дождаться основной части «собрания».       ...надо помыться и лечь спать.       ...завтра нужно встать, сделать завтрак-обед-ужин, заменить лампочку, оплатить счёт за электричество, попинать сына, чтобы не расслаблялся за плойкой, а грыз гранит науки.       ...она — Мисс Циркуль.       ...она — Меченая.       ...ей нужен отдых.       Совершенно бестактно взаимные обвинения закончились, когда кто-то с боку прогнусавил:       — Мы можем продолжить?       А кто обладатель отвратительнейшего голоса, словно чайку с бронхитом натянули на тракторный выхлоп? Конечно же Кевин, что весь извёлся без интеллектуальной пищи и протирал стёкла очков, без которых был похож на разлепившую глаза крысу. Пусть любви к сальноволосому нёрду не прибавилось ни на грамм, за прерывание семейных разборок математичка была ему благодарна, как и Грейс, вызывающе сложив руки на груди под покровительством холодной улыбки.       — А сейчас... я попрошу тебя убраться отсюда. С миром. Мои люди жутко устали и хотят спать, так что позволь нам завершить небольшое дельце. Здесь я могу рассчитывать на твоё благоразумие?       Мэр тяжело кивнул. Кивнул с перенапряжением, будто кто-то тянул его за верёвочки против воли: задние шейные мускулы разгладились в унисон со вздувшимися боковыми, обнажая бугристые перекаты позвоночника и заставляя склоняться массивный «заплаканный» череп. Но в белых фосфоресцирующих глазах не было пустоты. Лишь унижение.       Мисс Циркуль, разглядывавшей склонившегося диаблоформа, было ничуть его не жаль. К предателям вообще редко можно испытать что-то кроме ненависти. «Как бы высоко ты не летал, не забывай, с кем ты ползал» — простая истина, о которой старик совершенно забыл. Не будь с ним «интеллегентных людей», «моей Грейс» и «инопланетного отродья», он не только бы не занимался пост градоначальника, но и вряд ли бы дожил до пятидесяти... по крайней мере, со всеми конечностями...       — Мы переговорим с тобой тет-а-тет, когда ты распустишь шайку этих... этих выпестованных преступников, — безкожнолицый мелко вздрогнул и, не сдержавшись, процедил совершенно несчастно. — Мразь...       — И тебе того же. Брысь отсюда.       Сказано — сделано: развернув восьмиметровые крылья, диаблоформ присел и, вложив в одно-единственное отталкивание всю боль последних часов, взмыл под самые люстры. На «первый-второй» рассчитались заскрипевшие от натуги мышцы и суставы в переплёте с осуждающим перезвоном хрусталя, проклокотавшим вдогонку Джорджу Диону. Финальный хлопок донёсся словно из водостока, затерявшись в темноте. Один хрусталик с люстры всё-таки свалился.       Изрядно намучавшаяся Грейс плюхнулась на стул, вцепившись в виски и принявшись натирать их с твёрдым намерением закопаться в мозг. Заметив отсутствующие взгляды не менее изнемождённых учителей, она перекосила уставшее лицо в растерянной улыбке:       — А? Нет-нет, вы не подумайте, девять лет в браке с Дионом — лучшие года моей жизни, но, согласитесь... — погрубела в голосе сломаннорогая, а подкрашенные густой темнотой морщины придали ей мрачный вид. — Не то, чтобы доводит до белого каления... по горло уже его постоянные истерики, двуличие, умение забывать всё неудобное и чёрт знает ещё чего. Меркантильная баба в теле мужика, но никак ни тот, кто точно прикроет. Ах, если бы я только уговорила его ассимидироваться, дела пошли бы в гору... позор мне, вечный позор...       На дальнем конце стола зашебуршались. Мисс Циркуль, которую сегодня мало что смогло бы удивить, тут же взяла свои слова обратно: Мисс Блуми, имевшая на собраниях обыкновение молчать, распрямилась всем своим невысоким ростом и развернулась корпусом к беловолосой страдалице. Обе руки лежали на столе, но протез был снят.       Предусмотрительно.       — Не расстраивайтесь, пожалуйста, так сильно. Этот... некомпетентный мужчина наговорил много лишнего, но это не повод рефлексировать, а указание двигаться дальше, — успокоила она. — Смысл Единства в том, чтобы адаптироваться, эволюционировать, видоизменяться, одним словом — двигаться дальше. Не стоит ворошить прошлое без особой нужды.       Грейс подняла голову. В её глазах теплилась надежда и нечто вроде понимания. Словно она давно об этом знала.       Недолго.       — Блуми, спасибо тебе... вам, точнее. Не серчайте за неловкость, прошу. Наша сила в умении искать дорогу там, где её нет. Только Мы можем из любой беды, из любого горя, из любой смерти извлечь выгоду.       Отрадно было видеть, как сломаннорогая директриса, прошедшая мучительный путь трансформации из сдавленного сомнениями жучка в гордо распрямившуюся струну, поднимается из-за стола. Не вскакивает испуганно, не выползает сгорбленно, а именно поднимается, как распускались раньше в попутных ветрах римские штандарты, под чьим кровавым знаменем легионеры шли в бой. Внутреннее ликование японоговорящей вышло мутным, будто при инсульте, когда одна сторона лица грустно косится вниз, а другая щерится в улыбке. И понять её можно. Внутри всё переворачивалось не только от предвкушения...       Началось.       «Тук... тук... тук...» — глухо забарабанили по ковру директорские каблуки, выбивая застоявшуюся пыль из багрово-красной махровой дорожки. Приблизившись к окну, она расставила и уперлась руками в мраморный подоконник — совсем как проклинаемый муж-«недотёпа»! — но не для того, чтобы повествовать о неудачах. Впрочем, ничто не умоляло горя и скрываемой боли в её болезненно затрещавшем голосе:       — Знаете... до того, как мы все познакомились, моя жизнь... вряд ли можно её так назвать. Скорее уж, издевательство судьбы. В наш с моей сестрой дом пришла беда, страшная беда. И не нашлось на эту беду управы. У... Алисы точно. А я? Я была... тогда женщиной не самого хваткого интеллекта: срывалась, не спала ночами и протерла себе лоб, обиваясь о пороги в бестолковых молитвах! — сорвалась она. — Из-за этого меня считали психованной, хотели с работы турнуть... хотя я просто пыталась не лишиться ума и понять, что в своей безгрешной жизни я сделала не так, какое зло совершила! У меня даже соития не было никогда, куда уж дальше в грехе!?       Первым делом у Циркуль сдавило грудь. Нет, не боль. Пренеприятнейшее удушливое ощущение разворота. В иной раз, стоило бы ей почувствовать, как лёгкие грозятся сжаться в гормошку, а многострадальный моторчик под названием «сердце» вдруг решил отбивать какую-то дьявольскую самбу, она прямо так побежала бы в поликлинику с подозрением на инсульт, но эта в прямом смысле душераздирающая экспансия, где стонет каждая клеточка, каждый каппиляр, каждый фиброзный тяж, приносил ей извращённое удовольствие. Ей нравилось, как невидимый, но до одури реальный (и гениальный) внутренний архитектор оперирует с плотью, вторгается в хрупкие переплетения сосудов с наглостью неоколонизатора... и уже медленно, но неотвратимо перекатывается в руке, пролезая меж костей.       Жди.        От внутренних созерцаний японку оторвали всхлипы. И пришлось бы Саше худо, кабы циркулярка не развернулась к окну и не увидела... как Грейс дрожит. Дрожит. Её Грейс, её надежда... ломается под тяготами прошлого. Сколько бы крови не приходилось смывать с рук, сколько кишечных ошмётков не пришлось бы вычищать из-под ногтей, ёлковолосой не было чуждо ничто человеческое и потому хотелось прижать её к себе и прошептать, что все закончилось, что всё хорошо. Но в глазах внезапно развернувшейся Грейс не было ни слезинки.       Она смеялась.       — Есть такая поговорка: «Нет добра без худа и нет худа без добра». Если первого я натерпелась с лихвой, то заслужила и второго. Спасенье пришло с небес. С тех самых глухих небес, куда я глядела с надеждой. Но мне помог ни Иисус, ни Аллах, ни Будда или кто-то ещё из четырехтысячного пантеона человеческих выдумок! Нет... это было... что-то материальное, дышащее, живое. С ним можно было взаимодействовать, можно было впустить, можно было ассимилироваться. И я это сделала. Мы это сделали. Мы нашли свой покой.       Заунывно заскрипели стулья. Педсовет — сомн настолько противоречивых и разноликих персонажей, насколько это можно было представить, — двинулся к центру зала с благовейнейшим покорством, послушно переставляя затёкшие конечности в такт замысловатым движениям кукловода. Попеременно бухая ногами по мраморному полу и чувствуя, как пружинит подошва, Мисс Циркуль не отдавала себе отчёта в действиях. Все планы, усталости и пляски тараканов в голове были смяты дичайшим желанием с͠л͠иͅт̓ься͝. Возвышаясь среди бредущих Тейвил с Кевином, таких же «зомби», она шла... нет, плыла в каком-то наркотическом бреду, но, в отличии от сладких метамфитаминовых снов, в этом была цель — сл͠иͅт̓ься͝. А между костей чесалось всё свирепее.       Ближе.       Грейс медленно подошла к образовывающемуся кругу из семи точек, внеся чуть больше ясности:       — Нами двумя дело не ограничился. И на нашей семёрке тоже всё не закончится. Из случившегося я вынесла несколько важных уроков: не сотвори себе кумира, надейся на себя и, что самое главное, выбор есть всегда. И если бы мне предложили, я умерла бы молодой, зная, что оставила после себя великое наследие, — Грейс просяще выставила руку вперёд, чуть отогнув развернутую кисть вниз. — Ох, этот дивный новый мир... разве он не прекрасен? Никто не погибнет в ДТП, никого не прирежут террористы, никого не раздавит завалами, никого не сживут со свету политические репрессии. Земля перестанет стонать под гнётом человечества, перестанет сражаться, а сможет мирно сосуществовать. Даже кровные враги заживут душа в душу. Потому что научатся жить, а не выживать. Потому что различий не будет. Потому что всё станет Целым.       Немного пошерудившись, круг разомкнулся на благополучные четыре метра в диаметре. Шестеро преподавателей во главе с талантливой директрисой ждали... чего? Об этом настойчиво намекал нестерпимый зуд в руке, который словно чего-то хотел, чего-то просил, чего-то требовал. Требовал впустить и выпустить одновременно.       Почти.       И «почти» свершилось.       Всё началось в тот момент, когда рассвирепевшая январская вьюга прокатилась всесметающим валом по стене особняка и наморщила встрепенувшиеся занавески, с гадливым поскрипыванием вроде «на, забирай» пролившие смазанную каплю света на чёрную как морион руку растрепанноволосой — ту самую, которая помнила наизусть всю клавиатуру школьного компьютера, правильную щепотку специй для кимчи и густоту свежей крови, — но воспоминания просто истлели, когда по руке прокатилась чудовищная судорога, кончики пальцев онемели, а предплечье пронзила боль. Сладострастная боль освобождения. Лунная призма задрожала на вспотнувшей коже, когда между двумя связками — теми самыми, что так усердничают, когда поднимаешь что-то тяжелее кружки, — что-то натянулось. Под тонким слоем эпидермиса пульсировало что-то плотное, чужеродное и весьма целенаправленное. Миллионы щипчиков терзали кожу изнутри, там и сям пробивали себе дорогу маленькие ручейки крови, струясь с гладких скатов прямо на ковёр. Зал заполонил отвратительный привкус металла и пота, предвещавший рваный, склизко-мокроватый лопающийся звук вперемешку со сдавленными всхлипами и скрипом стиснутых зубов, когда кожа не раскроилась, не порвалась, а открылась. Словно эластичная мембрана, которую изнутри продавливало что-то с безостановочным стремлением, решила открыться подобно хирургически выверенной, влажной щели, из которой попёрло это.       Боль скрутила Циркуль. Не боль даже — белый шум, в чьих успокаивающих волнах встречали свой конец страдальцы с слишком обширным кровотечением, ибо багряная жидкость дружно ринулась к месту «парадного выхода», отчего в глазах замерцало, спина чудовищно отяжелела, а жаднющий монополист кислородообеспечения под названием «мозг» вдруг оказался на сухом пайке и обнищал до состояния чумазого попрощайки, занывшего: «Подайте, пжлста, на окисление АТФ!». Мир вокруг двоился и троился. Бессмысленные и откровенно подзаебавшие речи Грейс о «новых компонентах» и «пище для Единства» пролетели мимо ушей, ибо носительница — да, та самая, вцепившаяся зубами в собственную губу, чтобы не заорать, и скрючившая ноги в дурацкой позе, — пыталась не встретиться мордой с полом от болевого шока и свалившейся впридачу гипоксии. Ансамбль страданий с отвратительным кислым шипением пополнился липкой, заструившейся по руке цитоплазмой из разорванных клеток, что обстраивали громадные белые опухоли на краях раны и, лопнувши, свисали полупрозрачно-бежеватыми соплями вокруг новорождённого органа, беспрерывно менявшего эти слизистые «чепчики». В глубине руки отчётливо хрустнуло. Внутренняя часть этой... до омерзения изворотливой и цепкой плоти внаглую оперировало с её костями. Ломать? Нет, слишком просто. Оно филигранно выворачивало их, переставляло, раздвигало до критического предела, чтобы распрямить руку и финальным толчком вырваться на свет божий.       — Блять... — прокашляла японка, настолько ей было плохо. Браниться позволялось. Всяко не стыднее, чем морщиться и хныкать. — Ай, бля-я-ять...       Вобравши воздуха побольше, Мисс Циркуль едва разлепила заслезившиеся глаза, где «мушки» заканчивали плясать гопак. Медитативное дыхание едва не развязало затянувшийся в грудине узел тошноты, въедливый вкус желчи на языке — расплата за неосмотрительность. В висках пульсировала кровь, многострадальное сердце толкало кровь, из раны сочилась кровь — казалось, мир буквально сварился в этой адской смеси окислившегося гемоглобина и неотделимого моря плазмы, поэтому она не видела ни обволакивающего света луны, ни внезапно прояснившихся сводов зала, ни искажённых болью лиц коллег. Ей едва хватило сил перевести взгляд из «в никуда» на свою изломанную, перетасованную руку, по которой пробегали судороги, быстротечно пузырились ручейки крови с бледным румянцем сукровицы, вяло ползли остатки мембран...       Природа редко может похвастаться изяществом. У неё нет задачи угодить привередливому ценителю идеальных пропорций, в пользовании лишь принцип «утонешь, домой не приходи» и желание пропихнуть свою поделку на общий конкурс, а понравится или нет — дело десятое, лишь бы организм не изнасиловался до смерти. Растрёпанноволосая, больше всего возжелавшая именно умереть, почувствовала на руке тяжесть.       На, а не в.       Меж делом Циркуль хотелось взвыть. Однако тут не то что взвыть — шевельнуться страшно, поскольку сильно оборзевший «кто-то» перелопатил остов нормальной конечности в такую дикую «художественную инсталляцию», что любое мышечное усилие просто сломало бы кости. Тепереча наворотив делов, «кто-то» преспокойненько намотался на руку нагромождением скользких оббессилевших колец четырёхметровой протяженности и безжизненно висел, подёргиваясь и выделяя какой-то отвратительно-мутноватый секрет наружу, внутрь — тонны эндорфинов, чтобы носительница не померла от боли раньше времени. «Кто-то» был щупальцем. Не тем, что на широком ходу у головоногих моллюсков или в мечтах у отбитых фанатов тентаклей — никаких присосок, хватательных крючьев или шерховатостей: живая магистраль антрацитово-тёмного цвета лоснилась защитной слизью, по всей своей длине сотрясаясь болезненными спазмами, будто готовилась разродиться не одним десятком подобных гадёнышей. С верхней стороны в орган интегрировалась структура, для которой понятным (и вкусным, так как японка проголодалась) сравнением будет сосиска, погружённая в хот-дог. Чёрные края ласково приобнимали проходящий по всей длине щупальца «тубус», состоящий из жёсткого, но удивительно податливого полупрозрачного хряща, открывавшего красоту внутреннего мира: в боках осели расплющенные тяжи, поддерживавшие тентаклю за счёт гидростатики, размеренно качали кровь сосуды, в рыхловатую ткань улеглась оптоволоконная «сыр-косичка», а в ней — квадриллионы нейронных связей и синапсических переговоров, среди которых мчалась информация, лихо перепрыгивая из одного потока в другой и расцветая для постороннего зрителя тихим северным сиянием извращённого инопланетного мозга, нужного лишь для одной цели — слиться.       Но Мисс Циркуль ничего этого не видела, темно ведь! Она это чувствовала и знала. Наизусть.       Ведь она — Мисс Циркуль.       Она — Меченая.       И она знала, что произойдёт дальше.       Вдруг щупальце дернулось и начало разматываться. Без элегантности, без плавности, зато агрессивности и неуклюжести хоть отбавляй — анабиоз даром не прошёл, и основательно «заскуфившийся» сожитель оказался выплюнут на свет божий без минимальной боевой подготовки. Оно вздыбилось и разогнулось с таким усилием, будто каждая клеточка этого отростка сопротивлялась факту существования на свежем воздухе, который ей категорически не нравился. Но это было лишь недолговременное колебание, Их воля была ощутимо сильнее примитивного дискомфорта, так что, поморщившись невидимой рябью разогреваемых мышц, тентакля развернула тугие кольца и начала медленно вытягиваться. В водовороте нахлынувших чувств Мисс Циркуль тоже скрутило, сдавило и потянуло в неизвестные дали. Она чувствовала, как теперь Им режет влажную кожу, как липнет пыль, как в опустошённом пространстве выделяются наэлектролизованные Они — коллеги, которым осталось лишь соприкоснуться и...       Щупальце тянулось и тянулось, японка слабела и слабела или, выражаясь более корректно, тупела, поскольку её собственная энергия перенаправлялась к этой наглой, неправильной, охотной до тактильностей пристойке. Одновременно с этим опустошающим высасыванием в мозгах — и нет, не в коре, — в самых примитивнейших, низших отделах существа билась одна мысль: соединиться. Скрепиться, передать, принять. Захватить или быть захваченным?       Боковое зрение разлечило мелкое пятно сбоку. Адезинофосфатной кислоты и кислорода, корма для беспорядочных наслоений нейронных связей в её многострадальной черепушке под названием «мозг», набралось с гулькин хрен, так что пятно осталось пятном, а не Мисс Блуми, в полуобморочном состоянии протягивавшей свой собственный зонд. С другой стороны вперёд рвалось щупальце Тейвил, за ним робко следовала тентакля Кевина, но ресурсов на осмысление этого не хватало. Хватало лишь на безудержное желание «наполниться».       Пока «новорождённый» тянулся вперёд со скоростью улитки под шофе, во внутриклеточных митохондриях творилось такое же сумашествие, что и при сталинских «пятилетках» — завод дымит бесперебойно и гадит сажей, однопартийцы батрачат как рабы на галерах, Пестросяна измельчило в пескоструе, зато мануфактура продолжает выблёвывать продукцию: адезинотрифосфатную кислоту, до того лениво отщипывавшую от себя кусочки, вездесущая «аш два о» буквально расчленяла в ноль и выжирала всю энергию, которая немедленно перекочёвывала в щупальцевый перфоманс не с этой планеты. Началось кислородное голодание. Доисторические предки Циркуль — прибеднившиеся одноклеточные, которых в пипетке могла уместиться целая империя, — заплывши в бескислородную зону, просто оттуда выплывали или окукливались до лучших времён. Ёлковолосая же не могла покинуть эту западню: её «отключённые» от питания мускулы задревеснели и смялись в ужасающем тургоре, из которого нет выхода. Позволялось лишь мелко дышать. Не для того, чтобы спасти затемняющееся сознание, нет. Чтобы впринципе не сдохнуть.       Оно тянулось, она была на исходе. Первым отключилось обоняние. Местная «библиотека» запахов — смрад крови, щекотливость пыли, хвойный душок, солёноватый аромат Сашиных слёз, — сгорела в агонии отключающихся рецепторов и потухла. Затем пришла очередь осязания. Скольжение ветра по вспотевшей коже, холод, впившаяся в плечо лямка бюстгальтера — всё сменилось однородным чувством давления, разграничивающим её задыхающееся тело и вселенскую безразличность вокруг, полную таких же бедолаг. Вскоре и вкус ушёл в небытие.       Она не знала, сколько времени прошло — пара секунд или целая вечность, — прежде чем разверзнувшееся нутро зала в росписи множественных оттенков серого с расщедрившимися мазками черноты и редкими проблесками звёздной серебристости вдруг зазернилось. Полумрак зарябился закручивающейся мелкодисперсной сеткой неземных цветов: бледно-фиолетовый, глубокий пурпур, серо-синий с калейдоскопическими всполохами жёлтого, в основном — «чешуйчатая» темнота и красные узоры, которые сходились и расходились. Мозг не сбоил. Он сомневался, стоит ли до конца опускать «рубильник» глаз, воспринимающих ошеломительные восемьдесят с лишним процентов информации, но голод — не тётка, особенно кислородный: обескровленная сетчатка отпечатывалась странными фракталами, а освобождённый от давления хрусталик развернулся и начал отражать свет вместо его собирательства. Циркуль смотрела внутрь своих глаз. Пока отключающееся зрение заволакивало огромное серо-красное пятно, истощённый мозг заволокла первобытнейшая жуть без «почему» и «что делать», даже без «куда пропал свет». Просто вспоглощающий страх... и ожидание.       Ожидание утоления.       Когда до «соплеменников» оставалось несколько сантиметров, щупальце натолкнулось на невидимую преграду и изогнулось буквой «S» в последних двух четвертях. Кончик зонда наморщился, засодрогался, запузырился вспенивающейся слизью и произвёл на свет тошнотворную какафонию, будто кто-то пошло и развращённо сосался на лавочке с намерением сожрать чужие губы: булькания, чмокания и шепелявости дали «зелёный свет» остальным системам — затомившаяся информация перестала бродить бледными невнятностями и запульсировала бирюзово-синим указателем «туда» по всей длине, а на конце щупальца образовалась перевёрнутый Y-образная прорезь. Щупальце парализовала нечеловеческая истома, последовал грубый толчок, и из тентакли попёрло это...       ...но Циркуль уже не видела.       Мозг — раньше бескомпромиссный предводитель, а сейчас паяц, послушно лобзающий ноги неизвестной хероборе, — всё-таки решился, взял и своими ослабевающими, но нетерпеливыми к послаблениям ручонками додавил «рубильник» вниз. Мир стал ещё однороднее, ещё площе, ещё дотошнее. Однако отключённое зрение не запаковалось в тьму, отнюдь нет: чернота — тоже что-то, тоже восприятие отсутствия фотонов света. Связь между голодавшими колбочками, нервами и зрительным четверохолмием мозга перекромсал кислородный голод, так что японка не видела темноту или образную серость. Она видела ничего. Абсолютное, трудновообразимое ничего, потому что мозг уже был не в состоянии что-то рисовать.       Промаслянная чёрная кожа потянулась прочь от влажновато-розовых прорезей, как грубо не звучало, напоминая стягиваемую с головки крайнюю плоть, но не в пример объекту пристального изучения урологов, оттуда, перепачкавшись и одевшись в слизистую «одёжку» из какого-то загустевшего ликьюида, проглянули оголённые нервы. Ну, не совсем только нервы... скорее, лютый и оттого чёрт знает как функционирующий анатомический киш-миш: тьма тьмущая извивающихся «змеек» из сероватой миелиновой ткани поддерживалась мышечным корсетом из кучи микро-мускулов, сквозь которые протягивались сложные фрактальные цветы из нейро-полимерных нитей. Сейчас же всякую «цветочность» они потеряли и, наэлектролизовавшись донельзя, каждый пятнадцатисантиментровый отросток из этого колышущегося «луга» напоминал взъерошенную зубную щётку, к которой из «тубуса» перетекала светло-бирюзовая эстафета импульсов и оседала на кончике каждой ворсинки.       Когда её щупальце придвинулось к центральному нексусу — массивному сплетению всех остальных щупалец, отростками формирующих пульсирующий органический узел, — в ушах что-то надавило. Сквозь своеобразный саундтрек зала просачивался тот самый отвратительный писк, предвещающий отключение радио, и Мисс Циркуль инстинктивно догалалась: ей отрубают слух. Слепая, без осязания и чувства запахов, она была беспомощна. Она была голодна. Она была мертва. Только подключившись к этому коллективному энергетическому контуру, она сможет выкарабкаться из собственной могилы, ведь Они — нетленны. Её же человеческий век быстротечен.       Наэлектролизованные отростки всклокочились тысячами коннекторов и погрузились в жидкий биополимер. Щупы знакомились или пожимали друг другу беззащитные, извараканные в слизи «руки» — кому как угодно, ведь это не отменило того, что, расследовав в нексусе кучу отрицательно заряженных ионов, её (или уже Их?) тентакля буквально примагнитилась и намертво запечаталась в этом хитросплетении тончайшей полупрозрачной мембраной, что на воздухе быстро полимеризовалась, напоминая плёнку от киселя, только толще и прочнее. Далее слово за светошоу: пролегавшие в «тубусе» нейроволокна неистово замерцали нежно-голубым цветом с примесью зеленовато-небесного, отростки всклокочились тысячами неоновых коннекторов, а мембрана задребезжала золотизной обрывочных нейронных импульсов — и не мудрено, они ведь ещё не склееились и, лениво скользя в густоте, словно спрашивали друг друга «Господи, это опять ты?!».       Рядом буйствовала жизнь — щуп миллиметр за миллиметром полз к цели, специфические сигнальные молекулы уже бронировали место для «парковки», вперёд погибающее создание гнала какая-то неподвластная ему воля — а у неё, наоборот, загибалась в рогалик. Ничего не слышала, не видела, не чувствовала. И лишь когда её собственный нейрон скрепился хвостиком аксона Единства и по выстроенной магистрали запульсировала информация, оживительным потоком хлынув в опустевшее сознание, далеко-далеко пронёсся голос Грейс:       — Найдите. Насытьтесь. Вспомните.       Но Мисс Циркуль её уже не слушала.       Она уже была Там.

***

      У-умк...       У-умк...       У-умк...       У-умк...       Плюх!       Мисс Циркуль лежала на земле. А может, не лежала. А может, не на земле. Здесь всё относительно.       Над головой — небо. Выцветшее, желтовато-серое, растушёванное под массивами клубящихся туч и до рези светлое в воздушных «прорехах». Облака лениво карабкались по небосводу. Но был ли это небосвод или напоминание, что она — обитательница трёхмерной наземно-воздушной среды, где свободное вертикальное перемещение освоили только птицы, насекомые да «любители» полетать из окна и размазаться по асфальту? Неизвестно. Никто не запрещает думать и так, и сяк. Здесь всё относительно.       Валяться и смотреть, как тучи ходят хмуро, не вышло: картинка поплыла наперерез движениям воздушных масс и стало ясно — её куда-то тащат. Не за ноги, конечно, а как будто положили на надувной матрас, и она, мягко покачиваясь, дрейфует в неизвестность. Неизвестность, причём, сильнопахнущую: солёновато-мясной запах, нотки мускуса, кисловатые оттенки — смрад стоял такой, что Мисс Циркуль срыгнула бы иной раз, но её физическая оболочка была заточена лишь на восприятие, но не на обработку. Так что запахи есть или запахов нет — непонятно. Здесь всё относительно.       Неправильные облака опять куда-то неправильно поплыли, но не ветер (его, кстати, не было, как и температуры) был тому виной: сама ткань реальности искажалась и резонировала на каких-то неподвластных человеческому мироощущению частотах, переполненных массивами данных, которые мы не в состоянии даже представить. И это «не в состоянии» дрожало пронизывающим гулом. Доведись, упаси Господи, побывать ей дельфином, мир вокруг буквально орал бы объёмной эхолокационной картой, через которую можно щупать пространство на километры вперёд; в обличии пчелы реальность взорвалась бы поляризационными паттернами улья, ультрафиолетовыми маяками на лепестках цветов и прочим неоновым «синтвейвом»; в шкуре неизвестной твари с далёких планет можно было бы читать вселенную по квантам и квазарам. Ключевое слово — «бы»: информационная бездна лежала перед ней как раскрытая книга, исписанная невидимыми чернилами. Если что-то есть, но лежит за гранью восприятия и это нельзя проанализировать или осознать, что ставить в графе «существует ли...» — «да» или «нет»? Здесь всё относительно.       Мир затрясся, когда Мисс Циркуль осточертело валяться на манер перевёрнутой черепахи. Стоило подняться, как первое, что бросилось в глаза — небо стало ближе и меньше, второе — петабайты неопряделяемой информации гнали волнами картинку там и сям, третье — справа сверху высился светло-бордовый массив. Слева — такая же волокнистая громада, аркой разрезавшая грязный небосвод и беспристанно пульсировавшая. Под ногами незамедлительно обнаружился мускульный ковёр, раскинувшийся красновато-оранжевым полотном с алыми кляксами и струящимися кремовыми прожилками, пружинистый и совершенно не скользкий. Голова вправо, голова влево — хм, видимо, ущелье. В прошлой ассимиляции Здесь патриотично состряпало японскую гору Фудзияму, в этот раз сменило декорации на североамериканский Гранд-Каньон и в очередной раз напомнило, что она — представительница позвоночных, кожно-мускульных созданий с кальцированным эндоскелетом, которых лишь по милости Господней не перекромсали мерзкие членистоногие в древних морях. Или, может, предостережение, что плоть — ресурс до ужаса податливый и безвольный? На вкус и цвет товарищей нет. Здесь всё относительно.       И всё Здесь нереально.       Представим, что мы тренируем ненавистные квадратные уравнения под строжайшим наблюдением математички, которая не в состоянии разобрать собственные каракули, но любую шпаргалку или телефон чует за версту. Несколько изрисованных листов, протёртые кнопки калькулятора, помятые страницы — и вот мастерски выводится дискриминант, филигранно отыскиваются корни, а у обожающей посетовать на безолаберное поколение МарьИванны от удивления брови ползут на лоб со словами: «Батюшки-святы, у Иванова пять!». Не потому, что Иванов всё скатал с ГДЗ или затыкал соседа с просьбами списать, а сидел и до седьмого пота практиковался, нарабатывал последовательность. Но абстрактный Иванов — середнячок не самого шибкого ума, и, дай ему биквадратные уравнения, будет его раскладывать, перекладывать и всячески проклинать за сложность, хотя решение относительно простое и лежит на поверхности.       Ситуация в Здесь относительно похожа. При ассимиляции катастрофический сбой восприятия породил эту фасмантогоническую галлюцинацию, вылепленную искалеченным сознанием, что кое-как конвертировало бесформленные потоки информации в ощущаемые категории: пространство, текстура, свет, звуки, запахи. Лабиринт из плоти? Всего лишь вольная, безграничная интерпретация перестраивающихся внутренних органов. Мерзкие запахи? Просто отголоски метаболических процессов организма. Гул? Очередная аллегория Единства и попытки примитивнейшего биокомпьютера под названием «мозг» осилить синхронизацию чужих сознаний, странствующих по мясным закоулкам уже миллиарды лет.        Только вот носители, какими мудрыми или страшными они не были, давно разложились на безобидные кислород, азот, углерод, водород и были законсервированы Здесь в белесовато-фосфоресцирующие нервные волокна, «стекавшие» по мышечным стенкам словно у непутёвого маляра потекла побелка. Все мысли, чувства, переживания при жизни — теперь, увы и ах, просто жирное и скользкое сплетение нейронов. Одним словом: их не было. А Мисс Циркуль была. И её целью было немыслимое.       Настолько же немыслимое, как и стена перед ней.       Она стояла в конце ущелья, взирая на маленькое пятнышко неба, из-за рельефа стен складывающееся в смятый посередине треугольник или что-то совсем непотребное. Путешествие сюда от исходной точки заняло... неизвестность. Здесь не содержало понятие времени. В реальном мире могло пройти две минуты или три. Могло пройти пятнадцать секунд или семь с половиной. Могло вообще ничего не пройти, но это никак не отменяет, что ей надо было двигаться к цели, к немыслимому. Нависшая над ней мускульная громада — препятствие. Выход — отступление.       Скользнув по краю массивного хрящевато-сухожилистого отрога и снизившись относительно общего уровня ущелья примерно на двадцать сантиметров, она (он? Оно? Они, в конце концов?!) плавно перетекла через «цветок» констриктеров — мышц-сжимателей глотки, которые послушно расслабились и дали проникнуть в глубинно-терракотовую тьму с проблесками красного, чтобы она смогла вынырнуть на широкую площадку из пружинящего «пола». Чуть шире, чем там, но уносящиеся на головокружительную высоту горо-мышцы говорили — не заберёшься, даже не старайся. Она проанализировала их ещё раз. Не залезет, даже если б ей дали всё альпинистское снаряжение мира. Даже если б вернули руку. Здесь не предполагает сопротивления, поскольку сопротивление — противодействие, проявление каких-то собственных интересов и желаний, страшнейший грех по меркам Единства, предполагающего общее гармоничное развитие. Поэтому бессмысленно пытаться карабкаться, стена просто отшвырнёт или напряжётся. Надо искать компромисс.       И Мисс Циркуль его отыскала. В луже.       Лужа была... как лужа. Небольшая, побледневшая свинцово-серая тарелочка чего-то, о происхождении чего даже думать не хотелось, лениво колыхалась у ног, отражая края ущелья, небосвод и её саму.       В жидкостном зеркальце мерцал её трёхметровый энергетический контур, чьё нагромождение бледно-голубых флуиктрующих линий и глухое свечение сплетало узнаваемый человеческий силуэт: ноги, голова, одна рука целая и одна «инвалидная» до предплечья — все при ней, но какое-то полупрозрачное и дробящееся. Она была душой. Не из христианских сказок, а вполне логичным с научной точки зрения фантомом из совокупности электрохимических процессов организма, точь-в-точь повторяющим мельчайшие контуры нервной системы. Светящийся стержень в спине — спинной мозг, главная магистраль ЦНС; отсутствие густой шевелюры — напоминание, что волосы «мёртвые» и нейронов не содержат; пустота на месте левой руки и рубахи с джинсами — отторжение тела от любого, что не его. Поэтому в луже мерцала душа Мисс Циркуль: безволосая, голая, научно-достоверная и совершенно безразличная ко всему перечисленному.       «А... это...» — произнесла она, если бы у неё был рот и лёгкие для формирования звуков. Узнавание было мгновенным и не оставляющим сомнений: это — она.       Мир вокруг был относительным и лишённым эмоций. Ничего в лоне этой диковинной мясной вселенной не удостоилось большего внимания, чем просто механический анализ: Здесь не предполагало испытание каких-либо эмоций, поскольку эмоции — проявление собственничества, столь ненавистного Единству. Да и способна ли чисто энергетическая сущность что-то испытывать, если нет ни гормонов, ни органов-мишеней, ни мозга? Было просто осознание нового «я» как бледно-фиолетового пульсирующего «светлячка» с умением ощущать, но не чувствовать. Был просто факт. Были просто... круги, когда она прошлась прямо по луже.       «Направо пойдёшь — коня потеряешь, налево — головы не сносишь, прямо — жив будешь, да себя забудешь», — прозвучало бы снаружи, в абсурдном мире поговорок. Естественно, коней у трёхметровой преподавательницы не водилось ни там, ни сям, да и голову бы она не сложила ни за что, ни про что, ибо фантомная форма как совокупность электрохимических реакций плевать хотела на какой-то там урон: попробуешь продырявить ножом — выхлопа ноль и кинжал ещё долго будет «ругаться» током, утопишь — ни на миллиметр не погрузится, скинешь со скалы — впечатается в землю, смачно захрустит искрами и встанет, словно ничего не было. Здесь она была бессмертна. И бессмертие, скорее, было в тягость: может, если бы ей скрутило кишки от голода, выбираться наверх захотелось быстрее? Тяжело. Не в смысле «я устала», а в смысле перманентного давления сгрудившегося над сиротливой душенькой мускульного бытия, что поглотило бы любое сопротивление ещё в зародыше. Значит, надо искать компромисс! Но по итогам бесплодного бродяжничества он всё не отыскивался, не отыскивался и не отыскивался...       И не стоило искать. Компромисс обнаружился сам. Не сразу.       Время шло, не шло — какая нахрен разница?! Нельзя выдумать пытки изощерённее, чем существовать в мире, из чьего мироздания выдернули не кирпичик, а целый фундамент: знакомую со школьной скамьи формулу, при которой T (событие) и T0 (перманентное, т.е. безостановочное событие) одинаково равны, можно было вышвырнуть на помойку — нечего засекать, негде мысленно расставить «маркеры» событий, нечем отмерять. Часы. Огромные маятниковые часы из зала Здесь, в этой мускульной брюшине мироздания, были бы абсолютно бесполезны, между щелчками могло пройти как мгновение, так и вечность — понятия, максимально абстрактные для безвременного мясного лона Вселенной. Единственное, что не играло против неё — лужа, мимо которой Циркуль проходила неведомо сколько раз и каждую такую встречу, заглядывая в жидкостное зеркальце, видела, как её фантом сереет. Натурально, но неотвратимо сереет, становится более расфокусированным, тусклым и призрачным, словно говоря: «Гражданочка, время к концу подходит!». Здесь — чуть больше, чем сформированная множеством мозгов массовая галлюцинация; Здесь — безграничная в своей вместимости, постоянно пополняющаяся библиотека знаний и разумов давно усопших созданий, встрече с которой «книжный червь» искренне рад, но постепенно задыхается в книжной пыли и должен уйти. Скорее всего, на несколько лет.       Циркуль взглянула в небо, сменившее мешанину цвета давно немытой кофейной чашки на пронзительную голубизну с лёгкими мазками серовато-виноградных облаков. Она отсюда не уйдёт. Не уйдёт, пока не добьётся немыслимого. Но как?       Предыдущее «ничто» перетекло в следующее «ничто». Дело было мертвее всех мертвых и не сдвинулось ни на миллиметр, тело, которому это дело нужно было позарез — тоже: прокастинировать всяко выгоднее, чем что-то делать. Да и что она могла сделать? Ругаться за то, что Здесь не продолбило лестницу на поверхность и ковровую дорожку не постелило, явно не в её стиле — она же человек-кремень, не мякиш. Если помощи ждать неоткуда, значит, выбираться надо своим ходом. Может, даже карабкаться. А может, и не карабкаться: приблизившись к титаническому бледно-розовому мускульному изваянию, чьи микровпадины между волокнами по прокраске разнились от рубинового до насыщенно-бордового и были запакованы в полупрозрачную эпимизиальную мембрану, свечение Мисс Циркуль немного затухло, надежда тоже — мясистый шпиль возносился на головокружительные тридцать или даже сорок метров вверх, и то это мог быть откос, закрывающий невидимую часть. Она взглянула на свои когти — а они у неё ого-го, как альпинистские кошки! — и поняла: не залезет. Виновато даже не отсутствие гравитации, заменённое Здесь на какую-то тяжесть души (вспоминая размер её бюста, не усомнишься даже, что у Циркуль «душа» весьма увесиста), а сопротивление плоти: согласно принципу разнодействия одинаковых зарядов, горо-мышцы просто отталкивали её руку, не давая даже зацепиться...       Зацепиться... отталкивание... одинаковые заряды... бинго!       Не зря говорят, что всё гениальное — просто: если она продолжит сопротивляться, то нетерпимое к бунтарям мироздание применит к ней сопротивление аналогичной размерности! Если всё сильно упрощать, представим... обыкновенные весы: на одной платформе разместилась Мисс Циркуль с её гипертрофированным эго, на другой расположилась здешняя сила, каждая старается перевесить сопротивление недруга и показать собственную значимость, а из-за крайне удачного совпадения масс весы даже не шелохнулись, а система пребывала в равновесии по формуле «М+Э=C». Но никакой каши так не сваришь, коли каждый будет в равной степени тянуть одеяло на себя любимого, поэтому Циркуль придётся сделать что-то совершенно экстраординарное... подчиниться. Не просто признать, что над местными силами она невластна, а с концами выбросить член «Э» из уравнения. Конечно, с «Э» в тартарары улетит и знак «равно», от чего выражение жутко перекосоёбит, но освободившаяся от сопротивления «С» перевесит маловесную «М» и поднимет её на желаемые высоты. В итоге все живы, все довольны и негласные заповеди Здесь не нарушены. Только есть маленький вопрос — а как именно подчиниться?       Мисс Циркуль подступила к стене. Здоровенная, непоколебимая мясная громада против незначительной душонки, что пришла сюда на время — казалось, исход «боя» очевиден. Но всё живое подсознательно умеет договариваться. Поэтому митохондрии живут припеваючи в клеточных апартаментах и платят скромную дань в виде АТФ, осина и подосиновик дружат на основе «я тебе углеводы, ты мне минералы», а Мисс Циркуль низко-низко опустилась на колени — самая малоэнергетическая поза человека, между прочим, — и почувствовала, как её полуживой выцветающий фантом медленно разряжается и гаснет. А плоть поддалась. Её электрохимическое поле распознавало уже не наглого соперника, а что-то  такое, что маленькое, умирает и передаёт надежду на захват алгоритмическим намерением: «Я здесь. Я хочу двигаться, и мне нужна твоя помощь».       И помогла. Компромисс найден.       В размеренное органическое гудение и трескучий электрохимических переговор вдруг вторгся какой-то посторонний звук: влажное бульканье... нет, очень важное, очень мерзкое и очень близкое, словно кто-то по ту сторону стены замешивал полужидкую глину с подтаявшим снегом обязательно в тяжёлых кирзовых сапогах, иначе откуда такое тяжёлое прорывающееся хлюпание? Почуяв неладное, Мисс Циркуль разорвала связь, сделала назад шаг-другой... а потом всё разом рвануло. Взятая чем-то изнутри на абордаж, мышечная стенка мучительно выпятилась и со вздохом разорвалась, тугие тросы мускульных волокон распоторошились на манер унитазного ёршика и беспристанно фонтанировали кровью, когда последнее глубинное усилие буквально выблевало из вздрагивающей раны что-то весьма большое, белое и горячее — пару было как на сходке курильщиков. И что же это? Зуб. Клык, если не обижать товарищей-стоматологов. «Всего-навсего» клык размером с двухспальную кровать, одеваемый в стягивающийся корсет из ракрасневшихся свежевыросших мышц и размеренно покачивающийся, словно ждущий чего-то... или кого-то?       Затухающий фантом мерцал сомнением... нет, охрененно большим сомнением, которое, впрочем, не помешало ему влезть на выдвинувшуюся структуру лишь потому, что общий заряд её энергетической системы был положительным, а у плоти — отрицательным. Здесь не предполагало сомнений, низвергнув Мисс Циркуль до состояния червя: он не способен испытывать экзистенциальный ужас из-за конечности жизни, его не сломит посттравматический синдром из-за нападения птицы и он не захиреет от невозможности продолжить род, потому что в примитивнейших нервных ганглиях, окольцовывающих примитивнейшую кишку слоем меньше миллиметра, зияет пустота примитивизма. Мрак. Тьма, в которой что-то да вспыхивает, но это «что-то» — не проблеск ни сложного анализа, ни чувства и уж тем более ни мысли, а простейший ассоциативный ряд «стимул — реакция». Подтопленная почва — зарыться. Сородич — размножиться или проигнорировать. Кротовья нора — уползти. Червячиная логика не стремится отгадывать ребусы из запахов цветущего луга или искать взаимосвязь между ударом молнии и пожаром не потому, что этого не существует, а потому что это познание невозможно. Поэтому многообразие мироощущения неведомо лишь червю, как Циркуль неведомы дебри эхолокационных сообщений или запутанные переклички феромонов лишь потому, что она — ограниченное создание. И рефлексировать по этому поводу нецелесообразно. Не зря говорят: «Меньше знаешь — крепче спишь», ибо что лучше — страдать из-за невозможности постигнуть непостижимое или, мобилизовав все ресурсы организма, «заснуть» крепче?       Ибо Здесь — это сон.       Сон, который не даст проснуться, открыть дверь из забытия. Нужен ключ.       Мисс Циркуль была ключом.       Теперь нужна дверь.       «Скрккрррр...» — заскрежетал мускульный корсет, парой болезненных судорог стабилизировавший положение зуба и чуть не сбросивший пассажирку вниз. Вдруг всё затаилось. Клык заякорился в плоти, вздрогнул, а затем с утробными песнопениями разрезаемого мяса этот импровизированный органический лифт пополз наверх, распарывая некогда монолитную горо-мышцу словно собачка расстёгивает молнию. Поездка — явно не смак: зуб мелко вздрагивал, корнями пробуриваясь через особо плотные участки, и пару раз едва не скидывал побледневший от страха фантом. На такой скорости Мисс Циркуль должно было снести ветром или припечатать гравитацией, но в Здесь не существовало ни того, ни другого.       Присутствовало нечто более важное.       Точнее, звало.       Лёгкое дребезжание вольнотекущих данных ей «слышать» не в первой, неосмысляемое мирозданческое бормотание началось ещё в глубине ущелья. Но на высоте, когда кривые и косые края каньона уплыли вниз, свободноплавающая информация сговорилась и с силой вдарила по всем её рецепторам, на анти-долю того, что снаружи назвали бы мгновением, превратив полупризрачную структуру её бесплотного «я» в огромный ретранслятор.       Здесь ретранслировало слово.       И слово было:       — П... р... и... й... д... и...       Фрагменты.       Несвязные, многозначные, будто звали тысячи голосов и тысячи голосов молчали одновременно. Это было не совсем слово, а длань абсолютного знания, исключающим разнообразные махинации и зовущим Мисс Циркуль на сорок седьмую с половиной градусов от северо-запада относительно гиппокампального шва в трёх фолдах зубчатой извилины через азимут обонятельного нерва... для Здесь не было карт, GPS или каких-то иных человеческих примочек. Здесь менялось и в данную позицию времени хотело, чтобы Мисс Циркуль добралась до немыслимого.       Она вслушалась ещё раз. Зов прекратился, хотя зафиксированная информация содрогала воздух и влекла пропустить через себя ещё раз.       Пропустила... и впала в подобие компьютерного ступора, когда тупая железяка обнаруживает нечислящийся в системе тип файлов и открывает его, множественно ломаясь. Было что-то очень подозрительное в характере зова. Ни мольб, ни требований, ни просьб, лишь бесконечное влечение за собой. За руку. Как... как мама?       Конечно же нет. Мать — самый первый, самый священный идол в человеческой жизни и самый жуткий гемморой для Здесь, пресекающего любое идолопоклонничество как следствие эго. Концепция материнства, да и вообще всяческих других социальных связей, была чем-то сродни когнитивному вирусу, который этот мир чаще всего отторгал, но в особенных случаях переваривал до отдельных составляющих, через которые творил с заблудшими душами вроде неё всё, что заблагорассудится. Так что да...       Здесь убило её мать.       Ментально, конечно. Зато Мисс Циркуль да с превеликим удовольствием сама бы эту мать разделала, ведь она — первопричина её существования в этом многоморфном, отратительном и совершенно нереальном Гранд-Каньоне из мяса.       Но как так, мать же пример, жизнь подарила, слушать надо, бла-бла... бля, забудьте! Нечего было бросать трубку тогда, весной восемьдесят пятого.       Сойдя с костяного лифта на дрожащую плоть, фантом Мисс Циркуль заполнился светом от решимости.       Надо двигаться.       К немыслимому, чтобы снова убедиться в том, что ненавидеть — дело правое.       ...Километр вниз, столько же вперёд. Шелушащиеся бледно-розовые пластинки ороговевшего эпидермиса размерами от блюдечка до целого подноса трепетали в попеременно меняющемся давлении. Здесь не было ветра, но функционал одинаковый: то растреплет, то прижмёт, либо до треска зароется в расплющенный сухостой и сдуру швырнёт в бездну, что замоталась в поднимавшуюся всклоками молочно-серебристую чадру из тумана. Дна не разглядеть: сплётшие гору розовато-лиловые коллагеновые волокна шириной с шестнадцатиполосную автомагистраль, уползали в безызвестность не дальше жалких пятнадцати-двадцати метров и терялись, заштукатурированные густой дымкой. Что там, внизу? Явно ничего хорошего. Из пропасти вздымались не только крайне вонючие сероводородные молекулы на пару с аммиаком и озоном, в сомнительную компанию встрял также какой-то пронизывающий гул, пробиваясь прямо в чертоги сиреневого предзакатного неба, где бесстрастно флотировали небожители величиной как теннисный корт... ну, ладно, чего уж таить. Это были клетки. Обыкновенные? И да, и нет — закованные в полупрозрачную, искрившуюся радужно-фиолетовыми блёстками мембрану, эти резервуары жидкой цитоплазмы дрейфовали на недосягаемых высотах столь же далеко, сколько и близко. Уплотнённые «шарики» внутри — ядра, — делали из вполне безобидных сфер жуткие, немигающие глаза исполинского хищника или небесного надзирателя, бдящего за нижним миром из плоти... и совершенно микроскопической светло-синей «блестяшкой» на краю обрыва.       Три метра. Может, меньше: надеяться в точности на сиё абсурдное мироздание — это уже не курам на смех, это какая-то непостижимая квинтэссенция идиотизма.              Но все равно...       Три метра. Может, ниже.       Впереди — тысяча. Может, дальше.       Разница больше, чем в три сотни раз.       Только «меньше и ниже» живее «больше» даже не в миллиард раз, а важнее — в септиллион.       И у «живее» есть цель.       Цель — на противоположенной стороне того, что больше.       Чтобы случайно не чебурахнуться вниз, Мисс Циркуль отползла с краю подальше, от лукавого. Это было сделать намного легче, поскольку естественный для человека семидесятимикровольтовый заряд души «разрядился» до пятидесяти восьми вольт ещё в ущелье, на плато возле бездны — до тридцати. Конечно, с вольтометром за ней никто не бегал, ибо любой прибор, подвязанный на цепких законах реальности как извратница на верёвках, в этом относительном мире взбеленился от вседозволенности и наяривал кругами, покуда бы не сломался. Здесь в чести было голое ощущение, животная непосредственность без лишнего шума в голове или, верней сказать, в фантоме, ведь это намного надёжнее «костылей» мыслительных процессов.       Понимаю, звучит оскорбительно. Но объясню на пальцах, ибо для этого есть одна занятная история...       Есть такая на свете тварь Божья. Голубь называется. Он тупой. И не поспоришь даже: где уму взяться, если мозг меньше желудка? Только вот учёные из Калифорнийского университета так не думали и наловили обыкновенных помоечных засранцев не для того, чтобы распатронить на органы, а чтобы диагностировать рак. Жизнь и смерть! Человеческая жизнь понимаете ли, оказалась в руках у пернатых несмышлёнышей... естественно, не сразу — они тренировались по принципу «неправильно клюнул — получил шиш» на различных микроскопических снимках отличать обычные клетки от злокачественных. А потом зачёт. Голуби достигли диагностической точности в восемьдесят пять процентов, при повторном показе — девяносто девять. Девяносто девять у какой-то летающей кишки против девяноста семи у рентгенолога, который на это полжизни убил, всю душу продал! Голубь не сомневается, не страшится о страховке, не перелистывает справочник, чтобы «уж наверняка». Видит знакомый паттерн — клюёт. Не видит — не клюёт.       И сейчас Мисс Циркуль надо было думать... нет, не думать. И даже не существовать. Скорее, быть как голубь, чтобы разглядеть нужный паттерн в бесконечно переплетающейся вселенной.       И «быть» надо было как можно скорее.       С обрыва осыпалось ещё несколько пластинок. Всего делов-то — пересечь пропасть и дальше шагать навстречу немыслимому, осевшему где-то на сорок семь с половиной градусов... но как?       Взгляд в ущелье, взгляд на небо. Конъюгировать с плотью и вызвать какой-нибудь местный фуникулёр, как это было с лифтом, не выйдет: Здесь — шизофренический инфитиум, но хоть каким-то законам подчиняется. Мисс Циркуль находится в пронзительно-белой коллагеновой пустоши, а коллаген — не абы кто, это основной конструктирующий элемент костяной ткани, неприспособленной к активным метаморфозам и, даже если из неё что-то построится, за прошедшее время она расстает, ассимилируется заново и расстаёт ещё раз. Про вариант «сигануть вниз» не стоило даже заикаться. Да, она не расшибётся в лепёшку, но именно эта нерасшибаемость может её сгубить: у тока нет массы, она же — электрическая безоболочковая гирлянда, так что есть шанс просто застрять в бесконечном падении.       Нужно что-то надёжное и, самое главное, быстрое.       Мисс Циркуль пролоботрясничала ещё неизвестно сколько, кабы вялотекущие сквозь неё волнообразные электромагнитные колебания вдруг не измялись жутчайшим образом оттого, что в спокойный «радиоэфир» мясной вселенной пролезло что-то громоздкое, звучное и очень, очень отличающееся. Явно не плоть — она бренькает на струнах мироздания одинаково слабо, коллаген так вообще упорно молчит. Вторженец же издевательски елозил по струнам лобзиком, кошмарно путаясь и дербаня во все щели эту старушенскую теорию нот так... по-живому, лишь живое может так оскорбительно руинить гармонию. Ещё души? Отнюдь, Здесь предрасполагало лишь одноместными серверами, так что все мясные чертоги только для неё любимой. Но биосигнатура врать не может, значит...       Мир дребезжал. Вдоль щербатого сухожилисто-хрящевого отрога, опасно приближаясь к пикам вида погрызенной кости и едва не обдирая лоснящиеся бока, медленно плыла клетка.       Как минимум, странно. Небожитель — и у самой земли, с чего бы вдруг?       Чувства не подвели: живой аэростат, мягко морщась мембраной, спокойно снижался и уползать обратно в Поднебесную даже не подумывал. Побродив над разглаженной каким-то гигантским утюгом поверхностью плато, клетка неожиданно заспазмировала, зарябилась, вытянулась каплей и мощным выстрелом плазмоподии — желеобразной, прозрачно-перламутровой в середине и с размашистой «ступнёй» как у ватнуза,— уничтожила последние пятнадцать метров между собой и землёй. Пододвинулась ближе вся громада, пока ложноножка неторопливо муслякала каждую неровность, в виде всполохов отправляя «отчёт» в ЭПС, свернувшуюся вокруг ядра на манер клубка волос — такой же серый, мерзкий, непонятно для чего и есть в сливе каждой раковины. Всё шло очень «не очень»: всполохи выдавались жидкими, редкими и цвета синюшного трупа, так что спустя некоторое «всегда и никогда» клетка взбухла на соприкасающемся конце и вобрала псевдоподию обратно, стыдливо затянув и проростки других, рванувших на помощь. Клетка что-то искала. Или кого-то.       Мисс Циркуль была захвачена энергетическим полем, но лезть к блестяще-фиолетовой махине не спешила, предпочтя глубокий анализ. Результаты были... странными. Да, закон Кулона работал безотказно: её отрицательное отчаяние пыталось компенсироваться за счёт положительной готовности клетки к чему-то, но биосигнатура... без вопросов тут не обойтись. Слишком рваная, импульсивная и доминирующая, она не не подходила для кооперации. Вздумай она пожертвовать пару ионов для взаимодействия, отдала бы их без проблем... только обратно бы их уже не вернула. Более того, по образовавшемуся энергетическому каналу её бы просто высосали как через трубочку. Всю. До последнего электрона.       Клетка нерасторопно проследовала чуть дальше. Коллагеновая пустыня расстилалась по обозримому пространству скатертью цвета чуть пропотевшего белья, всклокоченные язычки тумана лобызались с безжизненной поверхностью — не истопчешь вдоль, не исколесишь поперёк, а клетка лиловым шаром перекатилась вглубь плато. Не бесцельно, а вполне конкретно: сквозь лёгкую испарину мясного мира мерцал мемориум.       Здесь богато на анатомическо-архитектурные изыски: в своём долгом путешествии Мисс Циркуль бродила по сухожильным мостам, её гнал вверх экскалатор перистальтики, приходилось продираться сквозь поросль кишечных ворсинок и даже грести в эндолифмическом озере ушной улитки, стараясь не рассеяться на электроны — приключений было валом, и все они остались за плато. Здесь — мёртвая пустошь. Скукота смертная. Стало интереснее лишь тогда, когда электронный шквал мягонько подул сбоку, стыдясь, но зовя. Мемориум — стандартизированное мясистое «кандило» высотой со шкаф-раскладушку, сплетённое из двух мышц с подошвообразной стороной для лучшего сцепления, что туго перепоясывало «талию» и наверху разворачивалось в чашу, где в вязковатой «слюне» плескались полимеризованные воспоминания, — навевал на Мисс Циркуль чью-то память. Память её совершенно не заинтересовала. Захоти исследовать все мемориумы, количество коих вырисовывалось в страшную цифру, она прошла бы мимо этого сто процентов. Информационное поле было монотонным, в одну волну и до ужаса... примитивное. Да, Здесь как мусорщик, коллекционирует всех кого не попадя: зверюга типажа «сковородка водоплавающая» была старше Земли, но весь её мир сводился к тревожным посланиям боковой линии да инстинктом налечь на особо неудачливую тварюшку и перекрошить челюстями в кровавую кашицу. Видимо, когда-то Единству пришлось перекантоваться на очень молодой планете. Это, конечно, очень познавательно, но Мисс Циркуль явилась сюда не за уроками инопланетной палеонтологии.       Она пришла сюда за своей целью.       За своим резонансом.       За своим мемориумом.       За самой собой.       За неимением лучших слов обобщу: Мисс Циркуль нужно. Не совсем понятно что, но нужно. А клетке-то что надобно?       Воздухоплавающее создание нависло над мемориумом. Наморщившись, передний конец причудливо «запал» чуть внутрь — ну чем тебе не рот? — одновременно электрохимический эфир Мисс Циркуль посетило звучание мемориума, до тоски унылое, словно кто-то теребит одну и ту же ноту, но с тревогой. Тот же сигнал SOS: пока в таблицу не посмотришь, не расшифруешь, что тебе там напиликали, а сколько боли, сколько страха в этом сигнале!       Но почему?       Выстрел — и тонкая, колышущаяся ложноножка впиявилась в «памятный бассейн» на верхушке мемориума. Что-то внутри подошвы заискрилось, а затем агонизирующе замерцавшее сияние потекло по открывшемуся переходу. Не без боя: насильно распрямляемый комок электроэнергии свернулся бело-синим ежом и зафырчал, метаясь как ужаленный и стараясь прорваться, выбраться из своего пожирателя, но бледно-фиолетовый плазмоподий вмиг стал пурпурным, затем побагровел. Мемориум, так тщетно пытавшийся удержать воспоминания, уродливо вздулся сбоку, а затем лопнул. Густая, вскипятившаяся морковно-оранжевая кровь с забелившейся плёнкой сваренных лейкоцитов плеснула на землю, пока разодранный мемориум покосился набекрень и хлопнулся в лужу. Больше ничего не мерцало. Лишь хищно блестнули лизосомы, вероятно, насытившейся клетки и тревожно моргнул фантом Мисс Циркуль, обративший внимание на подошвообразные силуэты под ногами и раскрывший самую жуткую тайну Здесь...       Это не плато, это кладбище.       Это не клетка, это палач.       Да, Здесь — странное место. Только, сколько б мы не графоманствовали и не сыпали эпитетами, Здесь — место странное, но не от балды построенное и чудовищно вместительное: объём памяти не самого умного создания, несправедливо окрестившего себя как Homo sapiens, оценивается примерно в пятнадцать-двадцать петабайт, что даст прикурить контенту всех академических библиотек США. А тут таких сотни. Сотни миллиардов, в общей сложности — неизвестно сколько, но смело прикрутите ещё нулей тридцать сбоку. Даже архивирование «срезало» лишь двадцать процентов от оригинала: если начнёшь сворачивать носки трубочкой, то их не поместится больше, чем предусмотрено ящиком. Отсюда и дилемма «оставить нельзя выбросить». Но Здесь не думает по-людски. Оно вообще никак не думает и действует из практичности, поэтому клеткам раздолье: эпохами эти одноклеточные прочёсывали фантасмагорические мускульные ландшафты и систематически разахривировывали всё, что плохо прикручено — в погоне за битами выкорчёвывались целые планетарные сектора, уходила в небытие память левиафанов, полностью стиралась из Вселенной информация отдельных эгоистичных цивилизаций. Забывать подло, никто не спорит. Только уже никто не взъерошится ядовитыми иглами, не навострит в серо-свинцовое небо артиллерийские зенитки и не поднимет межпланетный флот потому, что это просто резонанс. Эхо праха. Сборник бестелесных фотографий, с натяжкой — GIF-анимация, которую и схомячить-то стыдно, так мало она даёт. Вспышка — и на этом пир закончен. Нужно больше.       А что весит больше фотографии? Мультики.       И сейчас этот мультик — потускневший, но такой живой, — пялился на клетку, только что сожравшую чью-то память. Она ведь тут без паспорта, без прописки, не заархивирована, так значит, её тоже... того?       Не того.       Если поторопиться.       Сверкающе-фиолетовая хтонь неуклюже развернулась, почувствовав присутствие инородного в своём энергетическом поле — многоволнового, взаимнопритягивающегося и, ну-ка, ну-ка... ага, такого объёмного, аж дрожь до самых митохондрий берёт! Курс на улепётывающий сгусток байтов, полная мощность, к раздолью приготовиться! Попеременно выбрасывая плазмоподии, прежде нерасторопная клетка быстренько подтягивалась, за один «плевок» ложноножки покрывая десять шагов этого, по её мнению, до странности жирного мемориума, которому на месте в ожидании смерти не сидится. Непривычно. Живой аэростат всё это время тихо-мирно пылесосил ландшафты от устаревшей памяти и не помышлял за кем-то гнаться, но, раз уж впереди маячит такой куш, то «растрясти жирок» не будет лишним...       У Мисс Циркуль всё куда прозаичнее. Нет ни надрывавшихся лёгких, ни застопорившихся мышц, ни лодыжки, которую вывихнуть как пить дать, законы физики её не держат — само Здесь кричало: «Беги, дура!». И «дура» выжимала максимум, обкурившимся зайцем лавируя средь морщинистых равнин и «кочек» расплавленных мемориумов от хищника, который лишь по природной лени не покончил с ней единственным выстрелом плазмоподии, а медленно крался и высасывал по капельке, по электрончику. Дурость номер два случилась, когда метаться стало некуда. По обоим сторонам разверзлась пропасть. Фиолетовая клетка — не существо даже, тупая программа удаления, — оказалась умнее живой души, раз догадалась оттеснить её на узкий откос. Куда теперь она денется?       Два шага назад. Может быть, три, чтобы удержать равновесие. Поменявшееся давление растрепало пару «листков» отслаивающегося эпидермиса и заставило вальсировать, падая в километровое никуда. Просто великолепно: спереди — одноклеточная тварь, с боков и сзади — бездна. Для полного счастья не хватало лишь одной простой, советской «на!»: с какой точностью летел половник тёти Зины в октябрят, оголодавших до революций и пирожков с капустой за пять копеек, с такой же фиолетово-радужный дирижабль харкнул в Мисс Циркуль ложноножкой, некогда поглощавшей воспоминания и более великих существ.       Не попала.       Любые души в Здесь — как законсервированные в мемориумах, так и на свободном выгуле, — представляли собой макроскопическое квантовое состояние, скреплённое печатью когерентности, абсолютной согласованности в своём поведении и преобразовании. «Лапка» псевдоподии всегда имела заряд, противоположенный заряду души, и буквально примагничивала к себе, абсорбируя и перемещая в стебель ложноножки, между зарядом которого и зарядом души устанавливался знак равенства. Из-за мгновенного перемещения из области «+» в область «-» электро-информационные связи, придававшие душе единую структуру, разрезались этими естественными физическими секаторами на бессмысленные биты. Вот оно, клеточное раздолье! Но одинаковые заряды отталкиваются. Мисс Циркуль повезло уклониться от «лапки», но не повезло увернуться от стебля. Наползли друг на друга два равнозначных электрических поля, столкнулись волны — чпуньк! — и мерцающую оскорблённо-голубым душу швырнуло прямо в пропасть.       Свободу фантомам!              Её не просто оттолкнуло — размахнулось и кааааак дало по всей вибрационный сущности с такой силой, что отзывавшийся ещё невесть сколько (ответ: три минуты двадцать четыре секунды восемьдесят милисекунд. Почему? Число нравится) импульс превратил мир в взбесившуюся центрифугу, метко прозванную космонавтами «блевотроном»: вжух — подкрашиваемое темнотой небо, вжух — вздымающаяся хмарь каньона, которому ни конца ни края нет, вжух — неживая коллагеновая стена. Вертело и крутило беспощадно. Третий бешеный оборот, седьмой безумный кульбит, девятнадцатое неподвластное сальто, тридцатое, сорок второе, шестьдесят седьмое... неважно. Главное, что был кайф. Одобрительное «мурчание» энергетических связей между её ионами оттого, что она есть. Что её не сожрали. Что она осталась ассимилированной вопреки дезинтеграции — яду, которым Единство закаляет себя уже... сколько-то лет.       Карусель закончилась. Сквозь упорядоченную структуру реальности почувствовался рывок. Тяжёлый, пробирающий аж до сюда и очень, очень целеустремленный.       Перевернувшись и по незнанию закрутившись волчком, Мисс Циркуль посмотрела вбок. В застлавшей полосочку неба дымке обнаружился трудноразличимый силуэт. Ага, новый знакомый, что так и жаждет познакомиться с ней всеми органеллами... стоп, что?! Охотная до битов тварь, вооружившаяся теперь десятками попеременно работающих плазмподий, сжалась в обтекаемую радужно-фиолетовую каплю и скользила по отвесной стене, всем своим видом показывая — не отпустит.       И реально не отпустит.       Ведь двигается быстрее, чем хотелось Мисс Циркуль.       Гораздо быстрее, чем Мисс Циркуль падала.       Нужно отплыть, оттолкнуться! Безвольная энергетическая тушка непонятно как сгруппировалась и всевозможными барахтаниями постаралась разорвать дистанцию движением не вниз, а от своего влажнохлюпающего губителя, обрисовавшегося огромным и страшно голодным массивом. Небо-туман-стена — монотонный ад сближения: в поверхности растёкшегося и вдалбливающего ложноножки в скалу чистильщика она различила не только своё эфирное отражение, но и выпячивающийся с издевательской медлительностью нарост. Он мог броситься. Мог схряпать её за секунды, но предпочитал лениво тянуться, уверенный, что вкусняшка никуда не денется...       Рывок — пару сантиметров перестраивающейся цитоплазмы. Рывок ещё отчаянее — вытягивание «руки» ещё самоувереннее.       И тут — нерв. Огромный и такой... обнадёживающий.       Видимо, в последнюю неделю Мисс Циркуль запала на сериалы производства трёхбуквенной страны, отчего «Make America Great Again» лезло изо всех дыр: ущелье — переформатированный в зубасто-мясное зрелище Гранд-Каньон, коллагеновое плато; коллагеновое плато — калька с перекоптившейся пустыни Чиуауа; разместившееся на тугих глиально-хрящевых подвесках нечто — вольная анатомическая интерпретация моста Золотые Ворота. С небольшой лишь разницей: архитектурное чудо перекидывалось от Сан-Франциско к округу Марин и собирало фотографов со всего мира, а раздувшийся до невообразимых «канат» спрессованного света с перетяжками перехватов Ранвье возник прямо на пути. Шестьдесят метров, тридцать, пятнадцать — всё, тушите свет! Не хватит ей крутящего момента, не уклонится. Сейчас шмякнется лепёшкой, её подберут, съедят и всё, дальнейшее — спекуляции чистой воды. Возможно, оригинал обменяют на экстренно самоскопировавшееся сознание, что спрячется под личиной Мисс Циркуль 2.0, будет бродить по её дому, переставлять её вещи и воспитывать её сына. С такой же долей вероятности по мозгу, лишённого синхронизирующего паттерна, прокатится массированный эйксайтотоксический шторм, который расплавит нейроны до соплевидных комочков и убьёт её почти мгновенно, оттого — милосердно.       Бороться было бессмысленно: если Они решили взять её здесь и сейчас, значит, на то воля Единства, и не очередному компоненту её оспаривать.       Мисс Циркуль перестала дрыгаться всеми четырьмя (точнее, тремя с половиной) конечностями. Руки — вдоль тела, ноги — вместе. Она сложилась в каплю, как ныряющая за рыбой чайка.       Поза благовейного спокойствия. Как самурайское харакири, только намного глубже, в самую душу.       Мир агонизирующе заколебался:       — П... р... и... й... д... и...       Ах, её немыслимое, точно... теперь оно окончательно немыслимое.       Что могло пойти не так?       Всё.       Соприкосновение.       Разархивизация.       Деполяризация.       Волна.       Ионный шторм.       Реполяризация.       Выход... или всё-таки вход?       ...Мисс Циркуль лежала на земле. А может, и не на земле. Скорее, относительно-компромиссно располагалась в горизонтальной плоскости: знакомый кожно-мускульный «коврик» цвета варёной колбасы с совершенно неаппетитными сине-бирюзовыми прожилками вен, растряхиваясь загустевшим холодцом, убаюкивал размазавшуюся по «земле» душу. Для фантома падение ещё не закончилось. Даже раздуплив, что она уже никуда не летит, а тюленится на мало-мальски опорной поверхности, не встала. Даже самое пустяковое движение могло нехило всколыхнуть электрохимические поля, в активносообщающейся среде такой всплеск — приговор, для клеток — приглашение на банкет, так что мимикрировать под камешек было во благо. Она лежала изо всех сил. Ни один электрон, прежде шаловливо раскачивавшийся в сети молекулярной решётки и бодро переговаривавшийся с сородичами метко пущенным разрядом, не смел шелохнуться и на микрометр: относительное тело сковало по-настоящему ощутимое предчувствие удара слева, справа, спереди или сзади — от чистильщиков этой фантасмагорической био-библиотеки можно было ожидать какой угодно подлости, за которой последует неслышимый выстрел плазмоподии, «дробилка» взаимопротивоположенных зарядных областей и более ничего.       «Ничего» действительно «ничегойничало». Подозрительная стерильность влавствовала вокруг: ни биосигнатуры преследователя, ни вибраций перевариваемых воспоминаний — оглушительная пустота, противная изобретательному Здесь. Всё не так.       Сцепляя нейроэлектрические конгломераты своего полупризрачного тела и внимательно контролируя анион-катионный обмен между средами (ни к чему ей лишнее внимание), Мисс Циркуль перевернулась сначала на бок, затем на спину, лицом в небо. Для её восприятия это выглядело так, словно над плотным наэлектролизованным миром навис пустотелый колпак: на тускло-перламутровый фон, задрапированный невнятным дымочком, иссиня-индиговая темнота надвигалась не только с четырёх общеизвестных сторон света, но также из центра, прокладывая тёмно-синие мостики аккурат по стрелкам компаса, кабы удалось его сюда притащить — Здесь не понимало концепцию неба, теряясь в бесконечности интерпретаций, поэтому на скорый лад сконвертировало нечто абстракционно-небесоподобное. «Подобное» хотя бы потому, что настоящее небо не линяет.       Из чрева непостижимой высоты рождались маленькие белёсые крупья. Назовёшь падением — прослывёшь сухарём, и не тем, что в чай макают: это был распрекрасный зигзагообразный вальс, в котором они неспешно проплывали лодочкой в темпоральных потоках, делали лёгкий кач и плыли ниже и ниже, ближе и ближе... Мисс Циркуль без труда перехватила одну такую «снежинку». При ближайшем рассмотрении это оказалась перхоть, полупрозрачная, едва маслянистая чешуйка и сухая до невозможности, через миг — чёрный пепел. Случайно. Не со зла же душа его так: легковоспламеняющаяся органика в бескислородной среде лишь обугливается, а в Здесь кислорода днём с огнём не сыщешь — гореть нечему, — так что на слоистой «тарелочке» прорезались паутинки угольных морщин, она потрескалась и рассыпалась. Бесполезная ерунда. Однако в перхотнопаде Циркуль констатировала несколько важных фактов: омертвевшие кусочки следовали к земле строго под углом в шестьдесят-семьдесят градусов, единственное место предполагаемого обтрясания — край плато. Значит, её перенесло куда-то значительно ниже того злополучного места. Преследователь, естественно, остался там же.       Она встала. Тленцы продолжали шелушившийся хоровод, сумерки распространялись так, словно на небесный купол кто-то натягивал шапку, причём незарегистрированными эпизодами отмотки-перемотки — потолок темноты то вздымался выше и гуще, то стекал обратно несколько раз.       Глупо ожидать иного от места без времени.       В «радиоэфир», до того наполненный лишь лопающимся писком сжигаемых об фантом першинок да невнятным бормотанием мясной вселенной, продавилась застонавшая единый раз биосигнатура и стихла. Мисс Циркуль рвано обернулась — слишком уж свежи воспоминания о пожирателе душ, — и, видимо, теперь смогла бы ответить на вопрос, как она здесь оказалась.       Нерв.       Колоссальный, в поперечнике с метростроительную железнодорожную штольню и безупречной цилиндрической формы, он вползал в желоб — а Мисс Циркуль именно там и сидела, ничего не ведая, — змеевидной структурой из многократно переплетённых жгутов, разветвляясь на толстенные нервные тяжи, разраставшиеся по поверхности плоти на манер диковинных корней.       Но от него не веяло жизнью.                   Биосигнатура была мертвее мёртвого.       Мёртвое на месте живого.       Дымившееся, разгорячённое... и то мёртвое, что в физическом мире подают со сложной коллоидной суспензией под названием «кетчуп».       Правильно. Нерв зажарился.       Но соберите слюни: мозг, как производное нервной ткани — блюдо весьма специфическое не только из-за культурных табу, ведь отраду в растекающейся, переполненной холестерином жиже-брыже отыщат лишь гурманы-экспериментаторы со спасительным блевательным тазиком под рукой да изолированные племена Австралии-Океании, чьим увязшим в стагнации племенам сатира: «Но почему аборигены съели Кука? За что — неясно. Молчит наука...» служит немного гиперболизированным, но, в целом, внятным руководством по жизни. Впрочем, вид у нерва был... аппетитно-провокационным: полупрозрачная миелиновая оболочка вскипела, отслоилась и где-то закрутилась в смазанные тёмно-коричневые пузыри, напоминая передержанные на сковороде свиные шкварки, где-то — обуглилась до отслаивающейся черноты и лопнула по швам, приоткрывая вид на до сих пор шкворчащие, седовато-белые нервные волокна с подпалинами карамельного. Из «ран» сочилась, а то и переваливалась желеобразными катышками интерсцитиальная жидкость — тысячеградусную «парилку» в пространстве между отслаившимися тканями она просто не пережила, превратившись в густой кисель. Ведомая научным интересом (ладно-ладно, просто остаточный заряд притянул), Мисс Циркуль встала ногой в лужицу золотисто-молочного цвета. Всасывающее действие — слабенькое, в ничтожные доли паскалей, но раскрывающее, что тут (или там?) вообще произошло...       Посмотришь иной раз на человечество — и смешно, и грешно. Разузнав про электричество в лохматом тысяча шестисотом году и решив, что «моей ты будешь, волей аль неволей», одомашнивание пронеслось сквозь живодёрские опыты Гальвани с дёргающимися лягушачьими лапками через громоздкие батарейки Вольта до сотрясавших научные конференции склоки Эдисона и Теслы о том, каким током запитать лампочки — напоминаю, ради того, чтобы очередной одарёныш из восьмого «А» сжарился о токоприёмник электрички! — а природе было достаточно изобрести влажный солёный «шнур», чтобы электроэнергия служила верой и правдой. Внутри нейрона — ионы калия, снаружи — ионы натрия, все положительно заряженные и все скучиваются вдоль мембраны, чьи ионные канальцы — этакие пропускные пункты из белка, — сдерживают беспокойные толпы. Лишь по сигналу извне шлюзы раскрываются, натрий врывается внутрь, калий выплёскивается наружу, порождая нервный импульс — самый обычный, в пару бит, для простейших посланий вроде «пошевели мизинцем» или «моргни». А туда рухнула Мисс Циркуль       Система приняла информационную лавину из петабайт структурированной памяти. Тут уже не отвертишься: назвался груздем — полезай в кузов.       Только «груздь» в «кузов» не пролез.       Он его разорвал.       Силясь пропихнуть через себя гигатонны данных, нерв вырубил все предохранители. «Таможни» на калиево-натриевой границе залипли, лавинообразный поток ионов заметался туда-сюда. Где движение — там сопротивление, где сопротивление — там нагрев. Нерв и должен немного греться, это абсолютно нормально, но явно не до таких температур! Жидкости испарились. Белки денатурировали. Липиды мембран сгорели. Разрушительный процесс занял милисекунды лишь для того, чтобы «вычихнуть» Мисс Циркуль в безопасный участок.       Он умер за неё.       В почерневшем боку что-то надрывно затрещало, зашипело, после жалобно хмыкнуло, и из влажновато-серой щели взвился густой пар.       Грустно?       Очень.       Но только не ей.       Так уж водится, что Мисс Циркуль — совершенно бессовестное существо в любой вселенной. Хоть там, хоть здесь.       «Скрккрррр...» — поспешил возмутиться нерв. Трещина угрожающе разрослась, между краешками потянулись оплавленные волокна в попытке приклеить беженца обратно, но все без толку: заскрежетав, от зажаренной массы откололся кусок размером с автомобильную дверь и смачно шмякнулся об землю. За ним, изваракавшись в запёкшемся жире и свернувшихся белках, потянулась глиальная жидкость. Она облизнула суховатый чёрный бок сначала одной маслянисто-серебрящейся каплей, затем второй, третьей, четвертой... вскоре под ногами журчал извилистый ручеёк, скатываясь прямо в долину.       За ним.       Надо за ним.       Тускло-перламутровое небо сменилось раздражённым багрянцем сжимаемого со всех сторон «дня», потрескивавший перхотнопад уступил место полному штилю, хоронившаяся днем в разнообразных закоулках тьма по-хозяйски расползлась чёрной патокой — всё самое гигантское, могущественное и бездушное сгрудилось окрест зажённого фитилёчка души, пейзаж вокруг которой добровольно забальзамировался и меняться не желал: километр за километром ручеёк тащил её по плавным наносам, в электрическо-голубом свете представлявшиеся размазанными оранжево-алыми буграми чудовищных размеров с мелкими фиолетовыми струпьями. По бокам желоба, иногда непростительно расширявшегося до целого концертного поля, вздувались волдыри размером с школьный планетарий — ту самую толкучку, где надо пялить в дешёвые голограммы на потолке и нюхать носки соседа, — чьи подножия соседствовали с чем-то мокрым и рыхлым. Пусть весь обозримый мир составляло только пятнышко самопорождённого света, наносы гладкомышечных массивов, словно кто-то старательно намазывал пластилин для поделки на урок изобразительных искусств, да намёки на присутствие жидкого складывались в ясную картину: она на дне русла реки. И не вода текла. Мелкая слякоть там и сям зловонила хлороводородом, намекая на то, что когда-то здесь бурлила полноводная река желудочных соков. А, может, и не бурлила. Здесь — самопроизвольно генерирующаяся галлюцинация без предысторий, причинно-следственной связи тут отродясь не видали.       Новый поворот — новые, слава Единству, дали: волокнистый мышечный матрас, реагировавший на поступь души лёгкой упругостью, сменился мощённым проспектом, только вместо булыжников дружно сгрудились склеротизированные костяные бляшки. Свет мазюкал стайкой солнечных (тепереча фантомных) зайчиков то на одной эмалевой поверхности, то одной, стараясь поспевать за серебрящимся глиальным ручейком, который разбивался об овальные бугорки на десятки мокрых дорожек.       Кап, кап, кап, кап — по закуткам безбрежной, отвратительной и притягательной в своей фантасмагории органической библиотеки, где среди Их коллагеновых «стелажей» и маслянистых, прогорклых от слизи «читальных залов» притаилось её немыслимое...       Русло сузилось в неприятный тупик. Возможно, так за детские грешки с ней расквиталось членистоногое божество. Неведомо сколько насекомышей сложило головогрудь в самопровозглашённом Аушвице — как сейчас помнила! — в уголке соседского мини-сада на мелкопесчаном карэсансуй (пространство с песочком) слева от лилово-пушистых зарослей астибальт, с одним важным замечанием — никаких расстрельных полигонов и газовых камер, только безграничная фантазия дошкольницы и пальцы, готовые выкопать что-то новенькое: златоглазки, журчалки, жужелицы, муравьи — Мисс Циркуль их не различала, называя обще «кавайи-муши», — сажались в свежепрокопанную траншею и гнались детским пальчиком в тупик. Просто так. Интересно же, что придумает существо размером с пуговку. Закопается? Убежит? Забарабанит  лапками?       Прекрасный вселенский реверс, и теперь она — муравей, загоняемый целью в огромную гортань.       Всё в духе Здесь.       Как мило.       Перламутрово-белые створки надгортанника едва вздрогнули, «слюнявчик» из влажно-розовых вестибулярных складок заскрежетал, и из ребристой червоточины на Мисс Циркуль дыхнул воздух — спёртый, влажный, чуть не сбивший с ног, но несколько стерильный, словно по ту сторону ничего не было. Всё разверзлось в обратном порядке — воздух втянулся. Но не было времени любоваться сей анатомической головоломкой, достигавшей величины погрузочного дока с той самой рабочей стороны продуктового, где обычно и смолят, и делают «по-маленькому», и переносят свежий хлеб, поэтому пришлось подчиниться выдоху: стоило поршню гортани опустошиться с сиплым вздохом, душа позволила потоку подхватить себя, транспортироваться сквозь кольцированный туннель трахеи и выстрелиться холостым «зарядом» на что-то мягкое и шершавое.       Ох, ну и здорово её тряхнуло! Сфокусировав разбежавшиеся электроны и поднявшись, она огляделась. Сзади — мягкая, склизкая мясистая полутьма трахеи, вздыхающей в неторопливом полуритме. Впереди — долина.       Чем дальше Мисс Циркуль спускалась по кальцированным чернильно-фиолетовым бляшкам с растушёванной проседью от света, тем больше у неё сносило крышу. А кто не сбрендит, если со всех сторон напирает многообразнейшая орава взаимоисключающих паттернов, отчего всё Здесь — от бездонных небес над головой до выстроившихся в подобие лестницы пластинок, что спускалась в ядовито-зелёное зарево с крапинками голубого, — кривится в муках амбивалентности? Даже вниз сойти — уже проблема: не в первый раз, пережив десять шагов, она обнаруживала, что вернулась в точку на два метра выше и левее при абсолютно прямом курсе. В Здесь царствовал немыслимый бардак... среди которого притаился её, личный немыслимый бардак, который она как-то сможет распутать.       И он — в финальной сотне метров.       Финальной, на которой Здесь построило сад. Тот, которому даже «Кэнроку-эн» в Канадзаве не чета, ведь никто не захочет взращивать сад, из которого одна треть выйдет побледневшей, другая — поседевшей, третья — проблевавшейся.       Этот сад не для людей.       Он из людей.       Мисс Циркуль аккуратно ступила на жидко промявшуюся почву и, пользуясь отсутствием таблички «По газону не ходить!», тут же зарылась вглубь анатомического Эдема. До самой щиколотки её ноги вминались в тёмно-коричневые заросли ресниц, расступавшиеся в виде миниатюрных залысин при каждом шаге и немедленно распрямлявшиеся, стоило давлению исчезнуть. Рябившаяся волна синхронизации приводила в неистовство «травку» побольше — полупрозрачно-белёсые суккуленты, напоминавшие свёрнутые рожки из фиброзных листов размера А3, начинали скручиваться ещё туже и натужно искриться бенгальскими огоньками, заставляя ворочаться здоровущие бордовые почки, каждое ей по бедро. Побыть Гулливером в стране лилипутов не свезло: фантом боролся с буйноцветным подлеском под сенью двенадцатиметровых альвеолярных деревьев, в чьих кронах — в сереньких «виноградных гроздях» вздыхавших бронхиол, замотанных в хитросплетения красных и синих каппиляров как в авоську, — мытарствовали болотно-зелёные огоньки. На бессознательное броуновское движение их валанданья не спишешь. Стоило душе опереться о бронхиальный ствол или перешагнуть через очередную лимфатическую речушку, как огоньки слетались подобно любопытствующим папарацци, стоило взмахнуть рукой — прыскали в стороны, качаясь на общих ритмах, пока она искала свой.       Дальше сад редел. Без посвистывающих и одутловатых альвеолярных деревьев стало как-то пустовато, запропастились покатости почечных кустарников, фиброзные суккуленты тоже куда-то подевались, в довершении ресничковый ковёр деградировал до коротенькой щетины и выпроводил Мисс Циркуль на плазу.       Специально вырезали скальпелем и выкорчёвывали щипцами, что ли? Определённо да, свершённое стоило всех жертв в восьмикратном эквиваленте, ведь восемь в нумерологии — символ завершенности и духовной полноты.       А на плазе было восемь. Восемь мемориумов.       Какими-то архитектурными изысками данное товарищество похвастаться не могло: будь ты при жизни хлипкой козявкой не больше напёрстка или обваливавшим небоскрёбы кайдзю, строение мемориумов оставалось сугубо универсальным — то же мускульное «кандило» с талией, та же поляризированная лоханка, тот же консервант воспоминаний. Зайти не в ту «дверь» было невозможно настолько же, насколько усомниться, что представший перед ней парад капсулированных умов не с Земли. Стоя на окраине «опушки», она чувствовала лёгкий бриз флешбеков: ненависть Грейс к смене глазных линз, роптание Тейвил перед датой оплачивания аренды, взаимолюбие Саши и Деми, агонию «новорождённого» Кевина в лесу в ночь на двадцать второе и... что-то своё. Лишь мемориум Блуми оказался несговорчив, но и без этого дико: только восьмерых из шести с половиной миллиардов человечества, копощашегося на всех континентах, сочли достойными не смерти и не забвения, а быть Здесь.       Восемь. Восемь мало. Больше.       И для того, чтобы «сказку сделать былью», восьмой мемориум, в самом деле — первейший, — трудился, не покладая рук. И щупалец.       Из многочисленных бассейнчиков с воспоминаниями вился чёрный дым, напоминавший помутневшее зеркало под бледноватой накидочкой пыли, в которой угадывались обрывки настоящей, биологической, недостижимой для души и такой чужой жизни — Мисс Циркуль резко пронзало то обволакивающая нега чая с лимоном на губах, то утилитарная сухость бумажника, то простое, но немаловажное биение сердца. Из этого ничего не следовало. Ни причины, ни связи — на то он и резонанс, чтобы прираспахнуть окошко в огромный сложный мир и тут же его занавесить. Вся эта ретроспективная волокита свивалась в одно дымящееся, местами вздыбливающееся и опадающее волнами «гнездо», внутри которого, свободно левитируя над мемориумами и сложив ноги по-турецки, корпел системный администратор.       Алиса.       Эфемерность навскидку где-то метров шесть высотой, взгромоздившись над вьющимся сборником неотредактированных сочинений «Как Мы провели восемь тысяч лет на третьей планете от Солнца», занялась основательным клинингом, сконцентрированно подметала будущий трактат от пыли, грязи и всяких паразитов: полупрозрачный когтистый палец, чья призрачность на самых краях утверждалась багрово-кровавым цветом, вдумчиво пролез в поток. По поверхности флуктуировавшей воспоминательной реки строганула острющая «стамеска» и срезала завившийся в защитную спиральку сгусток, чего фантомный Йозеф Мэнгеле совершенно не оценил: зажим указательным и средним пальцем на одной руке, на другой, растяжение — обездвиженный миг не мог податься ни вперёд, ни назад, лишь дымчато пульсировал, пока здоровенное щупальце с выправленным «стилетом» медленно лапаротомировало трепещущую грёзу. Вслед за скальпелем клубился серовато-розовый дымок. Законсервированные паттерны нейронной активности, которые обычному человеку не сказали бы ничего, вдруг заволновались, закоптились, зарделись настоящей памятью — о скрипе кровати, о слишком мягких подушках, о приглушённом свете гирлянд и пузырящемся в желудке игристом, от которого руки постоянно где-то не там и не так...       Мисс Саша, Мистер Деми, освобождённое от пробки «Каберне-совиньон», полумрак, домик на Олд-Роад, уходящие мгновения две тысячи седьмого — априори, более гремучей смеси и представить нельзя. Они не дотерпели даже до полуночи.       И Алиса тоже терпеть не стала.       Она сделала то, что делала всегда. Или это были её предшественники? Может, «Алисы», но в других телах?       Неважно.       Неважен результат, важен сам процесс.       Фрагментация. Из-за спины спустилось щупальце и посекло «стилетом». Здесь — завязка, тут — пик, там — послевкусие и неловкий разговор о жизни, смерти и, нежданно-негаданно, об ужасной молодёжной политике. Работать с детальками всяко сподручнее, чем с целым. Не возится же автомеханик с двигателем, если надо подшаманить над чем-то конкретным, правда?       Децимация. Первыми под «нож» второй и третьей присоединившейся тентакли пошли эмоции: нежность, эйфория, пренадлежность — электрохимические участки паттерна, отвечающие за бесполезный шум, были вытащены и отрезаны. Возбуждение оставили, это ведь даже не эмоция.       Таксономия. Игрой в синаптический конструктор заинтересовалось четвёртое щупальце. Оно быстро пролистнулось по всем пробелам, оставив для каждой «ямки» подарок — шестиугольные молекулы, входившие в пазы с тихим «клик!». Это было развешивание ярлыков. Романтического вечера с переходом (или переползом) в постель больше не было. Существовал сухой технический отчёт о копуляции особи А и особи Б.       Синтез и вывод. Без «КлейМомента» туго всем, на что Здесь подготовило серьёзный контраргумент — вышвырнутые между фрагментами электроны спаяли отредактированную память воедино и мягко спустили в свой мемориум. Всё. Запечатано, записано на века.       Алиса совершила непросительное. Чья-то неприкосновенная отдушина была изъята из собственнического пользования, препарирована, вычищенна от полезных данных, а сама душа — смешки, стоны и хриплое «люблю тебя», — выброшена, потому что мусор, в котором она раскопала очередную человеческую уязвимость.       И это не надумано.       Сквозь лёгкое дребезжание пространства-времени мир транслировал монолог:       — Локальный доминирующий вид — двуполый. Для совершения репродукционного акта требуется две неблизкородственные особи с определённой анатомико-физиологической разностью. Процесс сопряжён со стратегическими рисками: потеря бдительности, травмоопасность, высокая конкурентность, риск рождения нежизнеспособного или ресурсоёмкого потомства, что позволяет признать данную систему архаичной и крайне неоптимальной. Но... химическое вознаграждение... в момент копуляции у особей активизируется сверхинтенсивное впрыскивание «положительных» гормонов и нейромедиаторов. Их пиковая интенсивность на 320-550% превышает фоновые значения и кратковременно — от нескольких секунд до нескольких лет при повторении, — привносит эмоциональную разгрузку, усиление привязанности и стимуляцию кровообращения, также подавляя деятельность префронтальной коры, отвечающей за оценку рисков. Субъективное восприятие данного состояния формирует иллюзию его высочайшей ценности и стремления достигнуть всеми возможными способами. Это существенно упрощает поиск новых компонентов. Определённо, сложноорганизованный, но эффективный способ...       Щупальца замерли на исходных позициях ввиде перевернувшейся буквы «Ж»: покрывая значительную площадь и легонько перестреливаясь микромолниями с потоком, они, уподобляясь привередливому проектировщику, скользили по предоставленному «меню». Что обездушить следующим? Память об городской инфраструктуре, которая на окраинах гниёт, трещит и совершает ежегодные «прорывы», а в центре — блестит, хотя проездному городку на пятьдесят тысяч душ не перед кем выделываться? Воспоминания об устройстве в Бумажную школу? Ностальгию по жаркому девичнику после окончания пединститута? Или... Мисс Циркуль?       Было неясно, сколько занял подъём, секунду или полминуты, ясно одно — выглядит монструозно: проломившись сквозь воспоминательное кольцо, массированной моросью впитавшееся в соответствующие мемориумы, Алиса выползла из административного «гнёздышка» и спустилась на землю. Эфемерная нога-шпилька с пузырившемся чавканием ступила на волокнистый мышечный пол, коротенькие волоски прыснули кто куда (полем равнозначных зарядных областей их просто размазало), кому не повезло оказаться под пятой «шефини» — те попрощались с Здесь коротким вспыхиванием. Было ясно, что на кожно-мускульных просторах ей живётся привольнее, чем в заплесневевших, до основания промёрзших катакомбах детского лагеря, живя от подачки к подачке и схоранивая погибших протоформ в снегу. Здесь — её чертоги.       Алиса медленно опустилась на одно колено, перенося весь свой сокрушительный вес на согнутую опору. За плечами, что как коромысло, медленно трепетали в воздухе щупальца. Всё-таки не шесть метров. Совсем не шесть, раз её голова — абсолютно без лица, просто едва выпуклый мотоциклетный интеграл цвета зрелой смородины, — размером с половину души.       Какое же тут всё здоровое...       — Я ощущаю остаточные следы деструктивной интерференции на паттерне компонента №5, — по-докторски константировала администратор, её лапа оценивающе и скупо проскользила вдоль контура, где зияли энергетические выбоины. Единство как коммунизм: всё для всех, но за «просто так» дают лишь шиш с маслом. — Иммуногенные элементы инициировали попытку ассимилирования. Попытка провалилась. Методологическое упущение привело к неоптимальной трате ресурсов.       Фантом колебался, колебался да-таки решился разнообразить сухую медэкспертизу чем-то ярким и живым: с поверхности Мисс Циркуль отмоталась цепочка электронов, вдали от «мамки» сбившееся в потрескивающее облачко войлока, и абсорбировалась услужливо пододвинутым щупальцем Алисы. Сообщение было максимально упрощённым, вопрос «причина?» и в подмётки не годится.       Объяснение просто как два пальца об асфальт: время «здесьхождения» души ограничено семидесятимикровольтовым разрядом человеческой нервной системы, с отчаливанием последнего электрона вся энергетическая, главное — осмысленно действующая, — система засасывается обратно в организм. Эфемерная властительница же имела VIP-доступ. На сеансе коллективной галлюцинации в застенках поместья Дионов её не было — она ж в лесу! — но присутствовала в сознании каждого потому, что сделала это некогда заранее, при благословении. Она как тот самый друг, поздоровавшийся с каждым по отдельности и на общем застолье в его отсутствие припоминаемый тоскующим: «А я видел Алису» с «И я» и «Тоже видел, когда она прийдёт?». Только этот «друг» оставил на посту своего полупризрачного заместителя, который работает, складирует, расчеловечивает, каталогизирует, жаждет встречи и занимается чем-то таким, что Мисс Циркуль знать запрещено.       Она ещё недосточно Они.       Алиса чуть распрямилась. Сквозь устоявшиеся грани реальности прорезался скрип, словно кто-то засандалил вилкой по контрабасу и яростно заскрёб по струнам, в чьих непреднамеренных вибрациях рисовался смысл. А смысл был таков:       — Мнемофаг допустил неточность. Сбой информационной структуры компонента №5 спровоцировал попытку ликвидации. Для Нашей отточенной системы — микроскопическая погрешность, из квадрагинтиллиона ассимилированных сознаний в данную категорию попали лишь восемь компонентов. Это менее одной миллиардной доли ошибки, вероятность стремится к нулю, случай сохранения компонента №5 — единственный за всю историю Нашего бытия. Компонент №5 признан... абсолютно перспективным.       Продавливая мускульную почву и пробивая крохотные кровяные лунки, раскрасившие поляну тёмно-красными заплатками, Алиса вернулась к мемориумам. Не одна. В компании: шарясь под навесом щупальца как под маминой юбкой, за ней следовала Мисс Циркуль. Зачем, куда... зачем ей знать и куда торопиться, если все здесь? Вившийся ранее воспоминательный поток указывал на то, что вся дружная команда достигла своих мемориумов. Не видела она их по принципу «одно сознание — одна душа — одно под-Здесь — общее Здесь». Если совсем просто, то это сродни статусу «в сети»: бесконечно можно гадать, по какой причине человек зашёл сюда, какой у него был день, какие мысли обладают его умом, но факт присутствия — железобетонный.       — Последствия? — запросила Мисс Циркуль.       Алиса ответила не сразу. Следы шли рука об руку — расплывающийся, пунктуальный кровоход и недолговечное, мелкое гарцевание, чьи энергетические следы таяли в темноте.       — Отсутствуют, — многоголосо пробасило пространство вокруг них. — Это неопровержимая аксиома. Абсолютное знание, настолько же фундаментальное и очевидное для Нас, как недопустимость аутодеструкции между компонентами Единства. Оно не может ликвидировать само себя. Компонент №5 не может ликвидировать компонент №0, компонент №0... может ликвидировать компонент №5, но в качестве исключения. Две факультативные формы одного существования. Истинного.       Обе стояли возле мемориума, и одной стояние было в тягость, другой — в радость: не-шестиметровая Алиса неуклюже взгромоздилась над кандилообразным выростом, внимание Мисс Циркуль было посвящено лишь ему — отфильтрованный, алгоритморизированный, совершенно немыслимый резонанс её воспоминаний плескался прямо под носом (или что там у души), искушая и маня. Освободить. Не противоположенный заряд, а какая-то невероятная истома скрючила душу и примагнитила бы так, что ни отодрали б ни за что, кабы ни вмешательство админа, чья нога — на анти-мгновение напомню, что превосходящий заряд Циркуль бы просто размазал, — выступила одновременно и шлагбаумом, и смерительной рубашкой. Сказано же, может ликвидировать.       Алиса оголила «стилет» и, поводя им в воздухе, пояснила:       — В обозримой Вселенной наличествует единственная истинная форма существования — это мы, Единство. Всё остальное ложно, ибо опирается на эго. Индивидуальность — следствие эго, многообразие — следствие индивидуальности, страдание — следствие многообразия.       Рождение — страдание.       Болезнь — страдание.       Смерть — страдание.       Разлука — страдание.       Отсутствие Единства — страдание.       Жители так называемой «Земли» стараются заменить отсутствие Единства ложными социальными связями, и это их саморазрушает. Единство же не может умереть, не может предать, извращать, отторгать и потому пугает их несостоятельностью собственной власти и невозможностью собственного рабства. Это запускает новый круг страданий.       И страдания прекратятся.       Это предопределенно.       Страданий не будет нигде, докуда       дойдём Мы.       Мы дойдём в каждый уголок Вселенной.       Страдания прекратятся, когда не станет различия между субъектом и объектом, между воспринимающим и воспринимаемым, собой и другим.       Страдания можно искоренить лишь достижением ассимиляции, где не будет разнообразия форм эгоистического, а сугубо работающего в интересах Единства.       Только когда все формы жизни в обозримой Вселенной станут работать на благо Единства, они станут Единым.       Теперь Единство будет продолжать работать до тех пор, пока все не станут Единым.       Когда всё станет Единым и все формы найдут единое совершенство в Единстве, оно закончит свою работу, и воцарится вечная Тишина.       Компонент №5... готов пожертвовать свою память о многообразии ради Единства?       Она шла сюда слишком долго. Не в смысле времени, а в смысле тяжести пути, который начался не у нерва, не на плато, не в ущелье и даже не на пороге усадьбы — с первого булькающего вдоха, первого света в утробной жизни и понимания, что значит «мир». Тентакля с выдвинутым стилетом обвязалась петелькой вокруг её шеи. Ответ был очевиден.       — Да.       Стилет — по сути, упрощённый и совершенно ручной сгусток плазмы, — с шипением вонзился в затылок Мисс Циркуль и прорезал идеальную прямую до самого лба, распаивая электрические связи. Под невыносимой тяжестью её голова сконилась к чаше мемориума, и в варево полимеризованных воспоминаний вывалился мозг. Естественно, тоже электрохимический, без намёка на плоть и кровь, но расплетавшиеся борозды имели чёткое анатомическое соответствие. В консервант бахнулась теменная доля — появилось ощущение положения тела в пространстве, с мышечным напряжением и чувством гравитации. Миниатюрный фонтанчик поднял гипоталамус — засвербило хроническое чувство голода. Расплела и нырнула вниз кора головного мозга — понимание, знание, чувства, такт поставили ограниченное сознание в состояние взрыва.       И прежде, чем мир взорвался, а Здесь осталось за спиной, Алиса прошептала:       — Добро пожаловать в чертоги памяти, Мидори Цурута...