Номер из быстрого набора

Сердце болезненно тянуло. Столько лет она потратила на ожидание. Столько лет впустую. Потому что Изуку Мидория оказался слабовольным трусом, не способным озвучить правду. Чёртовы геройские привычки — оберегать, даже когда не просят. А от мысли, что Тсую все эти годы молчала, осознавая, как мучается Очако, живот сводило тошнотворной судорогой. Хотелось реветь, колотить стены, курить, выпить вина и забыться. Выхаркать все лёгкие, извлечь ноющую мышцу и навсегда избавиться от возможности кого-то любить. И хотя нутро разрывало от эмоций, внешне девушка не позволяла обнаружить в себе признаки слабости. Привычка, выработанная годами, чтобы не расстраивать родителей, не разочаровывать окружающих. Она достаточно сильная, чтобы пережить любую беду на людях. Но только не внутри себя. Очако ощущала на себе колючий взгляд. Бакуго рассматривал её беззастенчиво и с любопытством, вероятно, прикидывая, как лучше сформулировать ответ. Не будь ситуация настолько болезненной, Урарака непременно оценила бы, что ради неё Кацуки пытается фильтровать мысли. Они отошли на приличное расстояние, двинувшись в сторону главной парковки. — А тебе не поебать вообще? Знал или не знал, какая разница? Очако хорошенько поразмыслила, прежде чем ответить. Она буквально собирала себя по кускам, пытаясь нащупать собственное «я» в этом потоке беспросветной боли. Но боль хлестала из всех уголков, наполняя сознание пониманием — у неё никогда не было шанса. Ни в Академии, ни после выпускного, никогда. Но до этого времени была хотя бы надежда. А сейчас растворилась и она. Сухой гравий царапал оголённые лодыжки, разлетаясь под тяжестью шагов Бакуго. Физический дискомфорт слегка заглушал внутренний крик. — Если я скажу, что это важно, ты ответишь? Кацуки слегка развернул голову в её сторону, сощурился и хмыкнул, оценив её напористость. Вряд ли он знал, как следует общаться с девушками, только что пережившими личную трагедию, но, по крайней мере, он не бросил её здесь. — Скажу, что тебе важна всякая херня. — Это не ответ на мой вопрос. — Да, блядь, Урарака, — несколько камешков взметнулись в воздух, когда он с силой поддел их носом ботинка, — я знал. Довольна? Зачем тебе эта информация? Пусть Бакуго и казалось глупым её упрямство, но после ответа всё встало на свои места. Значит, это вовсе не Мидория решился сказать правду. Почему-то от осознания этого факта сделалось ещё гаже. — Значит, это из-за тебя… — она удивилась собственному циничному хмыканью. И Кацуки, очевидно, понял, что имелось в виду, потому что закатил глаза. — Что бы ты там себе ни придумала, это не повод снова браться за бутылку. Он хотя бы не притворялся. Кацуки Бакуго был собой от начала и до конца. Без масок и нелепых обязательств перед обществом, он не вызвал у этого общества приязни. Но, по крайней мере, не давал никому ложных представлений о себе. — Так ты подбросишь меня? — Куда? До ближайшего бара? В глубоких красновато-карих глазах мелькнула снисходительная усмешка. Вкупе с оскалом смотрелось почти жутко. Очако испытала чувство невероятной неловкости. Они по-прежнему просто бывшие одноклассники и не более. Но почему-то при взгляде на непослушную шевелюру с острыми торчащими прядями теперь теплело в груди. Он привёз её сюда, несмотря на то, что положение Мидории сохранялось в секрете. Бакуго сделал это для неё, и Очако не могла оставить этот факт без внимания. Он говорил то, что думал, а делал то, что считал правильным. Не думал за других и не боялся причинить боль. Но какой же потрясающе правильной казалась эта черта сейчас. — Не твоё дело. — Может быть, но, — Бакуго схватил девушку под локоть, подводя к воротам, — поедешь ко мне. Хочешь выпить, так пей нормально. Очако протестующе замычала, но вырываться не стала, хорошо понимая, что Бакуго не предлагал — он ставил её перед фактом. Он держал крепко, но не причиняя никакого дискомфорта. До самой машины они шли молча, но, устраиваясь на переднем сиденье и защёлкивая ремни безопасности, Урарака не выдержала: — С чего ты взял, что я… — Я бы хотел на твоём месте, да любой бы хотел, — проговорил Кацуки, поворачивая ключ. — Ты ведь не пьешь, верно? — Нет. — Но что ты тогда делаешь, если плохо? Бывало ли ему также паршиво, как и ей? Кацуки всегда выглядел одинаково озлобленно, но ведь он не был роботом. Профессия героя требовала полной самоотдачи, она высасывала, повышала уровень тревожности, Очако понимала, что не может чувствовать себя в безопасности, даже просто выходя за продуктами. — Тренируюсь. — Могла бы и догадаться. — Ну так и нахуя спросила? Боль не отступала, плескаясь внутри, как разбушевавшееся море. Но отчего-то море не выходило из берегов, как будто это она ждала такого исхода, а после ответов на свои вопросы сделалось даже легче. Всё-таки неведение спало. — Ты ведь недолюбливаешь Тсую? — Лягушку? Меня много кто бесит, она просто одна из. И тебе советую пересмотреть кодекс подружек. Или как там это у вас. — Но я тебя не раздражаю? — В данный момент? Очако прыснула, несмотря на то, что тон мужчины оставался серьёзным, в глазах всего на секунду промелькнула озорная искра. «Неужели он способен на такие приземлённые эмоции?» В баре у Кацуки обнаружился и хороший виски, и коллекционные бокалы в виде небольших амфор. Урарака повертела стеклянный сосуд, рассматривая со всех сторон: — Ты же не пьешь, зачем тогда… — Чтобы ты могла меня вопросами заёбывать, — уклончиво отозвался Бакуго, выуживая из холодильника головку сыра и несколько ломтиков красной рыбы. Пока Кацуки аккуратно раскладывал на тарелку закуски, водружал ведёрко со льдом на стол и нарезал фрукты, Урарака смущённо гипнотизировала свои ладони. Ей было невероятно неловко. «Что я здесь делаю?» — мысль набатом билась в голове, будто пытаясь прорваться сквозь пелену отчаянья, взывая к разуму, пока Бакуго проводил нехитрые манипуляции с продуктами. Когда Урарака рискнула поднять глаза, хозяин дома откупоривал бутылку безалкогольного пива. — Дай-ка полотенце, — велел он, протягивая мозолистую ладонь. Очако вздрогнула от звука его голоса, а затем снова, когда их пальцы соприкоснулись на мгновение. Пытаясь унять бешено стучащее сердце, девушка никак не могла осознать происходящее. Она всё ещё испытывала перманентную боль, но, как оказалось, это не шло, ни в какое сравнение, например, с переживаниями по поводу Тоги. Будто она содрала пластырь с давно зажившей ссадины. Да, отдирать было больно, но рана под куском ткани затянулась и почти не беспокоила. Неужели ей не хватало именно этого? Вовсе не ответного чувства, а определённости. Да, Кацуки Бакуго, возможно, не лучший компаньон, но, во всяком случае, он не уходил от ответов, хотя и очень пытался. Очако ощущала покалывание в подушечках пальцев — так бывало, когда она нервничала. Бесконечный день, переполненный эмоциями, и не думал заканчиваться. Голова буквально гудела от мыслей и тревоги. И она, не осознавая, что держит в руках бокал, слегка покачнулась. — Щекастая, аккуратнее, твою мать. — Ой, — крупная красная капля расползалась по светлому кафелю, — извини. — «Извини» свои знаешь куда себе засунь! Уточнять, куда и что ей следует засунуть, Очако не стала. Одним глотком она опустошила бокал, чтобы не допустить повторения. Кацуки остервенело провёл по полу тряпкой и тут же едва не превратил её в пепел. После первого бокала волнение слегка отступило. Очако ощущала, как жгучий напиток спускается по горлу и согревает изнутри. Божественные крокеты, предложенные Бакуго, она смела минут за десять. — Теперь понятно, откуда такие щёки, — беззлобно хмыкнул Бакуго, нарезая копчёный тофу. — Я думала, ты должен поддерживать меня. — Это схерали? Она сделала ещё несколько глотков. — Хочешь, расскажу, почему я захотела стать героем? — Я, блядь, похож на психолога? — В данный момент? — его собственная фраза, возвращённая Ураракой, явно подействовала. Уголки губ Кацуки едва дрогнули. — Валяй, щекастая. Я сегодня добрый. Очако говорила. Кацуки слушал, хотя на лице и застыло привычное злобное выражение. Ей было всё равно. Казалось, если она сейчас замолчит, то неминуемо рухнет в тёмную бездну, где отчаяние захлестнёт с головой. Старалась перехитрить грустные мысли. Урарака понимала, что всё это временно, и чувства к Мидории, какими бы сильными они ни были, после того, что она узнала сегодня, отступят. И тогда она окунется в безысходное одиночество, с которым так тяжело совладать. Но всё это случится позже. За дверью этого дома. Здесь и сейчас она почти не чувствует боли, заглушая её алкоголем и вкусным тофу. — Полегчало? — спросил Кацуки, после того как бутылка почти опустела. — Почему ты так заботишься обо мне? — вопросом на вопрос отозвалась Очако. — Тебя попросил Мидория? — Мне вовсе не нужно указание этого придурка для того, чтобы о ком-то заботиться. — И всё-таки ты заботишься, — Очако коснулась коротким ногтем края бокала. Стекло холодило разгорячённую кожу. — Слушай, не впутывай меня в это. Я и так… — он осекся. И Урарака мгновенно перехватила инициативу: — Ты и так уже вовлечён. Подвозишь меня домой чаще, чем это делал любой из тех парней, с которыми я когда-либо встречалась. — И что с того? — Просто наблюдение. — Тебе бы поменьше наблюдать и побольше думать своей головой. Очако ясно видела, как в его алых глазах промелькнула смесь ужаса и паники. Она была практически уверена в этом. Хотя если бы кто-то сказал ей, что в глазах Кацуки Бакуго могут отразиться такие чувства, она бы рассмеялась ему в лицо. — Я просто подумала… — Нет, — Бакуго хлопнул ладонями по столу. — И думать, пожалуй, тебе тоже вредно. — А есть ещё? — Ты ведь понимаешь, что это не выход? — Кацуки кивнул на бутылку, опустевшую уже на треть. — Постоянно хвататься за это, как за соломинку, не получится. — Это почему? — Работать не сможешь, — грубо отрезал Кацуки, машинально протирая капли конденсата, стекавшие по стеклу. — А может, — Очако сделала паузу, — может, я не хочу работать. Может, геройство — это вовсе не для меня. Напишу книгу и буду всю жизнь получать дивиденды с её продажи. Совсем не обязательно рисковать собой. — Серьёзно, щекастая? Возможно, для корреспондентов какой-нибудь жёлтой газеты твоё заявление стало бы настоящей бомбой. Но мне пиздеть не нужно, — он усмехнулся, откидывая со лба чёлку. — Ты не сможешь остаться в стороне, если потребуется помощь. Даже без костюма и примочек, всё равно бросишься на помощь. Очако не могла не отметить, как сексуально он это сделал. «Стоп, что? Она думает о нём в таком ключе?» Этот факт подействовал как антипохмельное средство. По спине побежали мурашки. Впервые за вечер девушке захотелось провалиться сквозь землю. Каждая клеточка её тела буквально кричала, что уходить надо прямо сейчас. Ведь то, как она смотрела в эту секунду на взрывного героя, не соответствовало ни одному из её понятий о здравом смысле. Душу разрывало от желания броситься ему на шею и выскочить за дверь. Правильным решением казалось только одно: никогда не возвращаться и не вспоминать о том, что за эти недели она побывала в доме Бакуго трижды. Сознание услужливо воспроизводило странные сцены, будто из параллельной реальности, где она и вправду предложила Кацуки переспать. Непрошеные воспоминания только подбрасывали дров в печь самобичевания. Она же не могла сказать такое? Даже если была сильно пьяна. Просто невозможно представить, что она своим языком произносила подобные вещи. Предлагала подобные вещи. Хотела (?) подобных вещей. В той машине пахло нитроглицерином. Возможно, именно так и должны пахнуть мужчины, которые не причиняют ей боли. Или только один конкретный… — Земля вызывает щекастую, — девушка очнулась от мыслей, осознав, что какое-то время Бакуго щёлкал перед её носом пальцами. — Я пойду, мне правда пора. Спасибо, что помог, я вызову такси. — А ну-ка, стоять!