За солью волн

— Итак, у нас есть, — присевший перед тумбочкой на колено Лайт в одном лишь полотенце начинает по одному доставать среднего размера баночки, перечисляя: — со вкусом шоколада, клубники, банана, жвачки... — Шоколад, — даже не дослушивает едва ли спокойно сидящий на кровати рядом в таком же одеянии — вернее, его отсутствии, — Рюдзаки, чьи глаза широко распахнуты, а голос тороплив. — Хочу попробовать его. Беззастенчивое рвение приступить к процессу как можно быстрее оценивается довольным хмыканьем — так скоро обращённая в желание хвалёная выдержка детектива ласкает распираемое, точно водой — шарик, самолюбие лучше любого комплимента и вместе с тем будоражит ещё сильнее. — Как скажешь, — стекает с растянутых в усмешке губ расплавленным мёдом, какой затапливает всё учащённее хлопающие лёгкие рядом присутствующего. Как только Лайт, выпрямляясь, почти что хватает первый тюбик и откупоривает крышку, Рюдзаки проворно вскакивает с постели, чтобы поменяться местами. В ушах последнего заходится пьяное возбуждением вкупе с алкоголем сердце, за ритмом которого явственно прощупывается лишь возрастающая с каждым вдохом пульсация в животе. Она стекает ниже, туда, где соприкасание махры с прижатой к бедру чувствительной головкой вынуждает сдавленно шипеть и морщить нос в недостатке стимуляции. Её всегда удаётся получить отличным от физического путём: самовнушением, раскрепощённостью партнёра как в позах, так и в звуках, но главное — умением оного подбирать нужный ритм, угол и места для ласк руками, ртом или языком. Оба полотенца, — какое откидывается, какое впопыхах отпинывается, — больше не стесняют движений. Уже сидя на краю кровати Лайт по-ленивому грациозно отставляет руку чуть назад и с лукавой ухмылкой широко разводит ноги, чтобы дразняще продемонстрировать слегка сочащуюся, набухшую эрекцию. Та заинтересованно подёргивается от голодного, замутнённого собственным исступлением взгляда, выдавливающим очередную каплю преэякулята под перехваченное дыхание обоих. Словно заворожённый, Рюдзаки почти падает коленями на ковролин между чужими, тут же ухватываясь и едва ли осмысленно скользя ладонями по гладкой горячей коже таза, чуть двинувшегося навстречу. Он с чуть закатывающимися глазами благоговейно приближается носом к снова шевельнувшейся под вздох второго плоти. Собственная вынуждает пошире раздвинуть колени, открыть её для свободного покачивания в воздухе или лёгкого, влажного биения о чуть напряжённый живот в моменты особого удовольствия. С беззастенчивым стоном Рюдзаки прижимается порозовевшей щекой к горячей бархатной коже, затем сжимает у основания и размашисто проводит языком по выступающей на боку вене. — А, чёрт, подожди! — подавившись восторгом, Лайт сжимает зубы с одеялом и требовательно отстраняет от себя томно глядящего из-под чёлки партнёра за худое плечо. — У нас есть одно дело, не забыл? — Тогда быстрее. — Самозабвенно льнущий чуть ближе Рюдзаки припадает скулой к внутренней стороне напряжённого от мешанины ощущений бедра. Вид удерживаемой, горячей твёрдости в сантиметрах от розовеющего лица, естественный запах вперемешку с гелем для душа, едва уловимый пульс под кольцом из пальцев — он ненароком начинает дышать через рот более загнанно, опаляя тонкую кожу мошонки короткими пшиками, пока другой рукой с нажимом гладит от кости таза до талии и обратно, как альтернатива фрикциям первой. Затаив дыхание для подавления гортанного стона, Лайт с усилием кусает щёку изнутри, когда неаккуратно нажимает на помпу сперва лишь единожды, чтобы выдавить немного смазки на два пальца для пробы, но случайно зацепив немного и большим тоже. Нет, это необходимо вынести. Их испытующе подносят к безропотно приоткрывающимся шире губам, меж какими хочется грубо протолкнуть хотя бы головку прямо сейчас. Одна лишь мысль об этом простреливает поясницу дрожью, а чуть согнутая спина покрывается новой испариной, что варит внутренности даже будучи снаружи. — Давай. Всё ещё пребывая головой меж удерживаемой эрекцией и ногой, Рюдзаки невыносимо плавно опускает прикрытые глаза на густую полупрозрачную каплю, чуть ведёт носом, вбирая крепкий аромат горького шоколада, от какого рот наполняется слюной ещё больше, и только после этого погружает в него обе первые фаланги. От соприкосновения с гладким, влажным, таким жарким языком Лайт комкает одеяло и пропускает судорожный вздох сквозь зубы. Воспроизводимая в памяти умелость, с какой им орудуют, стягивает узел в паху всё туже, до спазмов-колик, чья интенсивность бьёт по гудящему позвоночнику, и он не может, каждый раз не может. Сам вид партнёра, — обнажённый, на расставленных пошире коленях и беспомощно покачивающейся при каждом движении головы эрекцией, подрагивающе устремлённой вверх, упоённо посасывающий его пальцы с тихим мычанием в катастрофической близости от пульсирующей изнутри всё ритмичнее плоти, — подстёгивает легонько качнуться тазом навстречу и оставить влажный след преэякулята по скуле прямо к уху. На это отзываются коротким, почти растерянным стоном, посылающим вибрации от измазанных слюной суставов к низу живота, но не замирают и глаза не открывают. Подушечки усердно покусывают, насаживаются всё глубже, до упора постриженных ногтей в стык щёк и горла, тогда же дотягиваясь кончиком языка до тонкой кожи меж пальцами. Наслаждение читается на оттенённом нуждой лице: сомкнутые веки подрагивают с каждым наклоном головы, обостряемые при всё более частом втягивании щёк скулы обрамляет налёт пышущего изнутри возбуждения, крылья носа подрагивают от перемешавшихся ароматов естественных жидкостей и сглатываемого геля. Для Лайта вид такого Рюдзаки всегда восхитителен вне зависимости от позы, но именно в этой воспалённое сознание прошивают сотни белых лезвий, как в фокусе с исчезновением из ящика. Полная покорность, самоотдача, неподдельная радость от доставления ему удовольствия — то, что калит набухающую страсть до свиста пара из выбиваемых болтов самообладания. Очередное скольжение поджавшегося нёбного язычка по костяшке — границы стирают, всецело отдаются инстинктам, и прищуренные в болезненном вожделении глаза загораются алым. — Смотрю, тебе нравится, — сквозь небольшой оскал лукаво тянет Лайт, наклоняясь чуть ближе к приоткрывшимся мутным глазам. Он безболезненно, но крепко берёт чужой подбородок, неаккуратно и грязно подцепляет большим пальцем верхнюю губу, приподнимая, чтобы тщательно, по-садистски нерасторопно втирать уже мизерные, навряд ли имеющиеся после неосторожного нажима на помпу остатки смазки в нежно-розовые десна. — Или дело во мне, м? Вибрирующее из-за дрожи мычание снизу приводит сердце в ритм стаккато, под какой накручиваемые на скрипящее веретено мысли вразнобой щёлкают взрывами «Обласкать шею», «Прикусить ключицу», «Повалить на спину», «Подхватить под раздвинутыми коленями», «Толкнуться до упора». Даже сейчас полностью разобранный до состояния податливого месива желаний и чувств, Рюдзаки взирает смело, с вызовом, не заботясь о том, насколько вызывающе выглядит или звучит, не стесняясь давать обследовать свой рот. Лайту приходится с рыком сцепить челюсти, чтобы сжать кулак не на влажной от естественной смазки плоти, а на вновь подобранном тюбике. Теперь он не жалеет содержимого: жмёт полных три раза, оставляет руку, где моментально остывает прохладная плёнка слюны, чуть позади себя и под сдавленный выдох через нос комкает одеяло, с минимальным нажимом распределяя липкую смазку по всей пульсирующей в ладони длине, которую до сих пор не отпускают у основания. Его глаза сосредоточенно жмурятся, чтобы не видеть жадно ловящего с приоткрытым на почти хрипах ртом хлюпающие звуки партнёра, дыхание сквозь приоткрытые, облизываемые часто губы сбивается сильнее, а по виску стекает капля пота вопреки работающему кондиционеру. Рюдзаки буквально с жадностью обезвоженного глотает каждое телодвижение, вздрагивание, поджатие пальцев ног на ковролине и напряжение подтянутого пресса, где блестит испарина, какую хочется слизать, затем вести языком выше, к груди, шее, прикусить линию челюсти и стиснуть выгибающиеся навстречу бёдра. Влажная эрекция с хлопком бьёт близ пупка, и он дёргается тазом вперёд, обессиленно падая влажным лбом на надувшуюся мышцу чужой ноги близ паховой складки, какую теперь дразнит сбитым дыханием. На тихом мычании Лайт резче необходимого отстраняет руку и, чуть запыхавшись, смотрит на второго призывно, но не без доли мольбы. Теперь самое сложное: дождаться. С внимательностью дегустатора Рюдзаки, вопреки бурлящему адреналину в крови, осматривает увлажнённую твёрдость, снова наполняет полные лёгкие плотным запахом шоколада. Облизнувшись, он пару раз невесомо целует близ основания над своими тоже липкими теперь пальцами, идёт выше, уже легонько присасываясь сбоку, смакуя перебивающий солоноватость выделений насыщенный сладкий вкус. Расплющенный язык из-под низа к верху проводит по нежной, набухшей головке, снова и снова, будто вылизывает леденец, пока вдруг не упирает твёрдый кончик прямо в щель, начиная хлюпающе накачивать эрекцию короткими рывками ладони. — Ах, ч-чёрт! — Лайт хватается за густые пряди и почти вскрикивает в потолок от острого удовольствия. — М-м-м, вот так, да... Теряющий усидчивость Рюдзаки гортанно вторит его звукам, чередуя всё более быстрые мазки языком, тщательное круговое вращение им же по всему кончику и шумное посасывание сочащегося отверстия. Собственные дрожащие бёдра стараются развестись ещё сильнее, судорожно совершают мелкие толчки, от каких по нижней стороне гудящей эрекции бежит очередная капля преэякулята. Внизу всё горит, сжимается и подрагивает, требует разрядки, хотя бы возможности потереться о короткий, уже потемневший в местах пятен ковролин. Короткий ворс жестковато бы скользил по чувствительной, деликатной коже, чуть царапал, вынуждая шипеть и вздрагивать, но ещё плотнее припадать к земле, чтобы зажать плоть меж колыхающимся животом и неровной поверхностью. Рюдзаки жмурится жалостливо и протяжно стонет, когда несдержанно впивается ногтями в чужое бедро, а ступни упирает в пол скорее для моральной устойчивости перед дальнейшим. «Не могу больше», — лампочка разума мигает последний раз, после чего потухает. Одним движением он умело вбирает эрекцию почти наполовину и тут же начинает порывисто двигать головой. — А-а! — от неожиданности лавины наслаждения Лайт с плотно сомкнутыми глазами сгибается на треть, а рукой инстинктивно дёргает за волосы на себя. — Господи, будь посдержаннее! Рюдзаки даже не собирается. Общая распалённость, отчаяние и жажда выбивает из него клокочущий из-за обильного слюноотделения рык, какой посылает вибрации прямо через упираемую в заднюю стенку горла головку подмахивающего навстречу и почти задыхающегося от возбуждения партнёра. Можно глубже, отчаяннее — помассировать упругую плоть стенками глотки при сглатывании, чтобы услышать серию коротких, быстрых стонов на пару с выдохами, или просто насадиться до упора носом в пах. Однако тогда всё гарантированно закончится в ту же секунду, а у него совсем иные планы. Под собственные чавканья и серпанья вкупе с выбиваемыми из второго звуками, Рюдзаки остервенело двигает головой по большой амплитуде, каждый раз при вбирании толкаясь тазом в воздух. Его покачивающаяся из стороны в сторону эрекция почти онемела от неспадающего давления, что ничуть не притупляет внутренний зуд. Хочется прямо сейчас бросить всё, встать на четвереньки и с упёртым в пол лбом, зажмуренными глазами и согнутой до предела спиной неумолимо ласкать себя так быстро, насколько позволяет рука. Когда с головки на ковёр уже не просто срывается капля, а сочится единой нитью, Рюдзаки не выдерживает. Он резво отстраняется с непродолжительным кашлем после и, пока второй сквозь глаза-щели соображает, что произошло, небрежно утирает рот от слюны тыльной стороной ладони, пару раз грубо прокручивая запястье вокруг пульсирующей твёрдости. Зашипевший сквозь зубы от чрезмерно интенсивной стимуляции, Лайт на миг скалится, не в силах задать вопрос. Этого хватает, чтобы Рюдзаки с решительным видом вскочил на затёкшие, непослушные ноги, толкнул его за плечи назад, на кровать, а сам ловко взобрался сверху. — Эй, что?.. — Лежи, — попытавшегося приподняться на локтях юношу моментально пригвождают к месту весомым нажимом на грудь. Тот большими глазами смотрит на вид перед собой: сидящий на его бёдрах Рюдзаки надсадно дышит через распахнутый рот, влажный близ щёк и подбородка, прищуренные от переизбытка ощущений глаза слезятся за спадающими на влажный лоб прядями, плечи дрожат и вздымаются вровень с грудью, где на каждом вдохе остро выпирают крылья грудной клетки, а на его собственный живот сочится густая, тёплая жидкость. В висках гремит набатом, восприятие подкашивается; слишком хорошо, слишком стремительно и прекрасно. Реально ли это? Рюдзаки намерен доказать, что да. Бледные пальцы хватают с одеяла откупоренную бутылочку, на помпу какой без разрыва зрительного контакта быстро жмут четыре раза. Опираясь теперь лишь одной рукой о чужую грудь, вторую он с прикусанным уголком губ заводит назад, прокручивающими движениями распределяя смазку вдоль по стоящей колом твёрдости. — М-м, Лоулайт... — со стоном Лайт начинает гладить дрожащее в предвкушении напряжения тело от талии к началу рёбер, проходясь раскрытыми ладонями то по низу груди, то по лопаткам с поясницей, где пару секунд втирается подушечками в две небольшие ямочки. — Х-хах, — Рюдзаки вдруг толкается бёдрами вперёд, поджимаясь всем телом, но быстро вспоминает о своей задаче. — Лайт, — ещё два нажатия, и гель наносят уже на себя, — прошу, не препятствуй. — А я когда-либо так делал? М-м-м... — Тот с протяжным стоном сквозь сжатые губы чувствует, как вся эрекция плотно упирается во в меру мягкие ягодицы, меж какими её начинают легонько потирать. — О, чёрт, хватит! Я и так, ха-а... Едва держусь... — В таком случае, — Рюдзаки, пыхтя и с безумным взглядом вниз, привстаёт ровно настолько, чтобы нацелить его в себя, — прошу, продержись как можно дольше. Плавно, но несколько быстрее необходимого он начинает опускаться, тут же кривясь от дискомфорта и сжимая руку на чужой груди в кулак до побеления костяшек. Головка проскальзывает внутрь туго, а сжимается жаром чересчур крепко, отчего Лайт одновременно вскрикивает и захлёбывается воздухом, тут же хватаясь за бёдра продолжающего шипеть и учащённо дышать от ощущения растяжения и растущей заполненности Рюдзаки. — Ты что делаешь?! — сквозь судороги он старается удержать его на месте, пока у самого мышцы ног сводит от неестественной тесноты и сокращения нежных стенок. — Н-не спеши, поранишься ведь! — Всё, ха-а... х-хорошо, — выдавливают упрямо. Из-за отсутствия точки опоры, Лайт никак не может ни стянуть продолжающего чуть медленнее опускаться Рюдзаки, ни остановить, чтобы дать ему же привыкнуть. Ладони чуть не соскальзывают с бёдер из-за проступившего пота, какой стал так обильно выделяться исключительно из-за неспособности разбитого вдребезги разума сфокусироваться хоть на чём-то: беспокойстве за чужое здоровье, собственном неимоверном экстазе на грани агонии от плотно обхватывающих его внутренних мышц, жаре по всему сотрясаемому мелкой дрожью телу, что на грани коллапса или вознесения, или же мантре «Держись, ещё рано». — Господи, — Лайт сорвано хрипит, а затем старается устроить согнутые в коленях ноги на кровати для помощи в проникновении, но каждый раз тщетно — ступням банально не хватает места на краю, — ты разве не подготавливался, ах!.. В ванной? — Не слишком усердно... — С рокочущим стоном, периодически содрогаясь, Рюдзаки наконец опускается полностью и замирает. Дышит сбито и со свистом, быстро, так часто, что понурая до полного сокрытия лица волосами голова кружится ещё сильнее, будто он вот-вот завалится на бок. Благо тёплые ладони на талии не позволят этому случиться. — Не... Что? — на него озабоченно прикрикивают. — А какого чёрта? Через два почти раздробленных на несколько мелких выдохов тот покрепче сжимает чужие бёдра коленями, после чего глядит из-под лохм с колкой, чуть обнажающей зубы полуусмешкой. — Но тебе ведь нравятся ощущения? Ещё до раскрытия чужого рта он совершает первое движение, короткое, но далёкое от слабого, затем ещё и ещё. — А, да чёрт, Л-Лоулайт! — все ещё не теряет надежды достучаться до приподнимающегося всё выше, а опускающегося резче партнёра Лайт, который невольно вонзается ногтями в края сокращаемых при движении ягодиц. — Хотя бы, ах! будь аккуратнее на первых... порах. — Ты... — Рюдзаки растроганно улыбается ему и лишь слегка замедляет темп, — даже сейчас, м-м-х!.. Беспокоишься обо мне... Второму наконец удаётся хоть немного выровнять дыхание, от какого лёгкие уже разрывает, как и сухую гортань с отмирающим у корня языком. Протяжно выдавив воздух через нос, он покрепче ухватывает бледные бёдра, которым теперь аккуратно задает темп движений. — Ох, Л-лайт... Тот машинально мычит в ответ, отзываясь. Сглатываемая посекундно слюна абсолютно лишена свойств жидкостей, а потому ни горлу, ни облизываемых из-за сухости губам не получается увлажниться. Всю воду из организма, кажется, высасывает ужасно интенсивный жар всецело принимающего его тела, на поверку гибкого и своеобразно изящного, как изделия из тонкого фарфора. Лайт безотрывно, не моргая, глядит в чужое лицо, с какого иногда капает пот, на то, как его искажают усилия на пару с удовольствием, и ловит единственную не абстрактную мысль: «Чудесно. Всё — от него и до него». — А-ах, Л-Лайт... — Рюдзаки надсадно шепчет, удерживая один, комфортный темп. Его бёдра начинают непроизвольно заворачиваться вперёд при каждом погружении распирающей тугие мышцы плоти в себя до упора, ритмично, как биение венок на шлёпающей о живот эрекции. Близится к концу, не иначе. — Всё хорошо, — уверяет с той же громкостью Лайт, чьи руки проскользили по молочной коже боков вверх, а теперь расставленными пальцами оглаживают трепыхающуюся грудь. Двумя большими он сверху вниз задевает розовые, твёрдые соски, надавливает, массирует, отчего второго пронзает судорога, а из груди вылетает хрип. — Я не могу больше... — Рюдзаки почти скулит, и скорость его движений постепенно стремится к максимальной. Сквозь собственные стоны оба в замутнённом состоянии слышат чавкающие звуки скольжения и ударов кожи друг о друга, а под ней чувствуют лишь электричество. Непробиваемый запах шоколада наполняет комнату, пропитывает одеяло вместе с другими жидкостями, от каких горячо внутри и снаружи. Лайт старается хоть слегка развеять перед глазами туман, но в силах только ловить ртом воздух и корчится, обливаясь потом и толкаясь навстречу в упругую, плавящую, так невообразимо приятно расходящуюся перед ним вновь и вновь тесноту. Залитый чужим преэякулятом живот втягивается всё чаще, остаётся таким всё дольше, а за пахом хватают тиски — остаётся совсем немного. С протяжным стоном он крепко сжимает одной рукой гладкую ягодицу прямо в момент её подъёма от бедра и приподнимающим движением проводит повёрнутой вверх ладонью второй снизу от самого основания скользкой, дёрнувшейся вновь длины. — Х-хах! Л-Лайт-кун... — Рюдзаки, зажмурившись, вжимается в его бёдра своими и давит кулаками на ходящую ходуном грудь сильнее, отчаянно выгибаясь навстречу прикосновению. «Да, стал звать меня по-старому, — подмечает второй мимолётно. — Он полностью потерялся в ощущениях, как всегда и бывает». Чуть обнажив зубы от прикладываемых для сдерживания оргазма усилий, Лайт начинает невесомо гладить сочащуюся ему на запястье плоть снизу, иногда помещая ярко-розовую головку между возвышениями большого пальца и мизинца, которые обхватывают, как две подушечки, чем создают мягкое сопротивление трению. Здесь Рюдзаки уже колотит; он больше не поднимается и не опускается, а начинает елозить вперёд-назад под ласками. Отрывистые стоны выпускаются одинаково короткими, частыми очередями, икры сводит, пальцы ног конвульсивно поджимаются, и бёдра толкаются всё отчаяннее. Горячая плоть заполняет его без остатка, упирается так глубоко, что на живот хочется надавить в поисках очертаний смазывающей изнутри головки. Более сильное покачивание вперёд — размягчённая простата придавливается, и под вскрик Рюдзаки внутренние стенки плотно сжимаются. — А-ах! Ох, чёрт... — Лайт щурится с прикусанной до крови губой, теперь ногтями вонзаясь в ягодицу и попеременно сильно оттягивая. Ему нужно продержаться всего ничего, всего каплю... — Ах, ах, Л-Лайт-кун, ах... О боже... — Рюдзаки переносит весь вес на чужую грудь и начинает, согнувшись, толкаться бёдрами максимально быстро, постоянно стимулируя простату. Лайт, задыхаясь, берёт его за вторую ягодицу, помогая елозить по себе поджавшейся мошонкой даже быстрее прежнего. — Ах, ах! Лайт-кун... Ла- ах! Ах! Аха-а! Семя выстреливает на грудь второго и попадает на машинально сморщившееся лицо, а внутренние мышцы начинают сокращаться в такт её выталкиванию. — Ах! Ох, Эл! — Лайт импульсивно толкается вверх, всё ещё с вонзившимися ногтями в кожу ягодиц до синяков после, и с выгнутой спиной запрокидывает голову, обильно заполняя массирующее его со всех сторон нутро. — М-м, — Рюдзаки, едва ли вменяемый в мороке пост-оргазма, сгибается сильнее и прижимает ладонь к низу живота, внутри какого теперь растекается липкий жар. Жест настолько интимный, что если бы его заметили, — тут же бы подмяли под себя в готовности ко второму раунду. Весь взъерошенный, раскрасневшийся и помятый удовольствием, он с кряхтением пытается встать со второго на ослабевших, абсолютно не отзывающихся на импульсы перемолотого в кашу мозга коленях, так как из-за плотного сжатия инородного предмета внутри уже становится больно. Кое-как смаргивая облака темноты и цветных мошек, Лайт чувствует чужие тщетные попытки и, стирая белёсые капли с щеки и подбородка ладонью, расфокусированно смотрит вниз. Осознание приходит моментально, но не отрезвляет, — так отзывается выбитая практикой истина; он с трудом переворачивает их обоих на бок, наконец полностью расслабляясь по-приятному изнурённым телом. Теперь без проблем соскользнувший с обмякающей эреции, Рюдзаки порывисто выдыхает, подтаскивает поближе ноги и вместе с другим старается восстановить прежнюю работу горящих лёгких. Лайт как обычно обнимает его, лениво, но крепко, а затем с закрытыми глазами зарывается носом в окончательно растрёпанные, влажные от пота волосы на макушке. — Это было, ха-а, просто потрясающе, — признаётся он беззастенчиво, после чего начинает мягко гладить обнажённую спину круговыми движениями. — Ты в порядке? — Угу, — тянут слабо, но явно довольно, пока с мурашками от затылка до пят и квёло приопущенными веками льнут ближе к ладони. Рюдзаки очень ценит и любит такие моменты, чего не скрывает и никогда не скрывал. Лайт это знает, и хотя его до сих пор бесконечно умиляет нужда партнёра в нежностях после занятий любовью, — не шутит на этот счёт (по крайней мере сейчас), а с лихвой компенсирует довольно простую, однако не менее трогательную потребность. Благо он сам очень тактильный, что позволяет обоим полностью погрузиться в процесс без счёта времени. — Думаю, нам стоит лечь спать, — рассуждает здраво при виде абсолютно разморённого партнёра Лайт. Тот чуть отстраняется, чтобы взглянуть на него плывущим взглядом и чуть поджать уголки губ, не то выражая несогласие, не то безразличие ко всему, что будет после такого экстаза. — Да, определённо, — подтверждают сами для себя со смешком. — В душ не пойду, — загодя обрубает дальнейшее предложение Рюдзаки. — Я уже понял, что мне придётся сейчас менять пододеяльник и доставать влажныё салфетки, поверь, — хмыкает Лайт, который затем с усилием поднимается с кровати. — Хотя бы переползи на свою часть. Не без недовольного стона, но просьбу выполняют. Жаловаться сейчас на вынужденность применения столь мизерных усилий определённо не стоит — уж точно не когда партнёр, собрав последние силы, успевает и очистить их обоих, и найти в шкафу второй комплект белья, и без потери качества быстро сменить грязный на новый без просьбы о помощи. Рюдзаки даже было бы немного стыдно, если бы у Лайта не было выбора между «оставить всё как есть до прихода утром клининга» и «срочно избавиться от любой грязи». Однако всегда существовало две опции, из каких без исключений выбиралась вторая. На то лишь пожимали плечами — если хочет возиться с этим, то пусть. Уже под новым, достаточно тонким для местного климата одеялом, какое сразу натягивается до носа, Рюдзаки протяжно выдыхает, после чего по привычке пододвигается ближе к тоже улёгшемуся рядом партнёру. Тот обнимает его, прижимая их голые тела друг к другу, после чего целует по-нежному вяло, но не менее тепло. — Люблю тебя, — признаются тихо в который раз. Пальцы ласково убирают одну из тёмных прядей за ухо, чтобы открыть усталое лицо. Рюдзаки перехватывает чужую руку и с закрытыми глазами прижимается губами к запястью. — Я тоже люблю тебя, — отвечают тише шелеста волн за окном. Лайт коротко посмеивается от ощущения счастья в груди. — Спи, — он с улыбкой проводит костяшкой указательного пальца вниз по всё ещё чуть розоватой скуле, чем вытягивает из второго протяжное мычание от приятных ощущений. — Нам нужно отдохнуть после всего произошедшего за сегодня. Завтра пойдем к океану. Уткнувшийся носом между ключиц второго Рюдзаки благодарит судьбу, что распахивания его глаз в ужасе невозможно увидеть. «Это-то я и опасался».