Башня из слоновой кости

      Разговор с Чаном поселил в душе Минхо смутную тревогу. Как бы брат не старался уверить окружающих в своём прекрасном самочувствии, Минхо раз за разом подмечал и нездоровую бледность, и нервную возбужденность. Глаза Чана, обычно искрящиеся теплотой и лукавой мягкостью, ярко пылали, как блики на воде, пальцы мелко подрагивали, а аура ослепительно сияла. Минхо знал, что Чан плохо спит, не всегда ест несколько раз в день и почти не отдыхает, но вряд ли мог как-то повлиять, если только не утащить его в место без связи и людей силком. Чан отнекивался, приобнимая его, и продолжал нести чепуху о переработках, которые крайне важны для клана. Трудоголик до мозга костей.       Но эти слова о традициях и будущем… беспокоили. Они не так много говорили о том, каково это расти в доме, полном Зелёных Костей, и иметь жизнь, до конца тебе не принадлежащую. Как правило, об этом лишний раз не задумываешься, когда непосредственно варишься в таком котле с самого рождения.       Чан тренировался с ранних лет, как и все они. Но если для обычных нефритовых бойцов в детстве упражнения были миролюбивыми и, скорее, приучающими к дисциплине, послушанию и уважению старших, чем направленными на развитие физических навыков, то с ним всё обстояло иначе.       Пока Минхо и остальных снабжали знаниями о нефрите дозированно, Чана уже в пять лет подпустили к небольшим светло-зелёным камням. С ним занимался и дедушка, и отец, и тогдашний Штырь, обучая разным стилям, манёврам и стратегиям. Его готовили стать наследником клана Равнинных, который в будущем займёт самое важное и ответственное место — пост Колосса. Неудивительно, что он всегда держался особняком от остальных. Чан не мог позволить себе и половины того, что без проблем, хотя и с последствиями творил Минхо. И всё же у брата хорошо получилось отточить в себе свирепость бойца и холодный рассудок лидера, не утратив детской ребячливости.       Минхо им сильно восхищался. Всё, что он когда-либо думал о нём, это Минхо и имел ввиду: идеальный Колосс, правильный старший брат и хороший человек. Он везде успевал отлично, кроме того, что касалось его самого. Поэтому услышать рассуждения об изменении клановой системы от Чана — буквально её фундамента — было по меньшей мере удивительно и в то же время тревожно.       Минхо уважал нефрит. Он позволял ему выходить за рамки возможностей обычных людей, он подпитывал его энергию и бурлил в крови, делая его чем-то большим, чем просто человеком. Минхо не представлял своей жизни без этих камней. Он даже вшил часть из них под свою кожу, зная, что их у него отнимут только в одном случае — переступив через его труп. Не каждый нефритовый боец решался на подобную операцию, Минхо вот решился, потому что эта связь с силой для него была так же ценна, как с семьёй или с Хёнджином.       Покачав головой, Минхо постарался отложить в сторону размышления о том, что натолкнуло Чана на подобные заявления. Всё равно не добьётся откровенного ответа. Достаточно было знать то, что Чан был заперт в клетке, скованной специально по его размерам, и, сколько бы не пытался разогнуть её прутья, они не поддавались.       В каком-то жутком смысле они все были заложниками собственной судьбы.       Оставалось надеяться, что с появлением Минни Чан изменит свой аскетичный образ жизни и начнёт больше времени проводить дома или хотя бы торопиться туда, сменив ненормированный рабочий график на стандартный для обычных людей. Перестанет пренебрегать возможностью любить и позволит себе быть любимым.       Небольшие подвижки уже происходили: в общем доме Чан не ночевал.       С Алишей, которая была доброй, лучезарной и мягкой, ничего хорошего у них с Чаном не вышло, но Минни была сделана абсолютно из другого материала. И Минхо хотелось верить в лучший исход при прежних переменных: Чан всё ещё Колосс клана, а его избранница — иностранка, незнакомая с порядками и образом жизни Зелёных Костей.       Готова ли Минни к тому, что Чан всегда будет ставить на первое место клан? В чём он никогда бы им не признался, но Минхо чертовски сильно хотелось верить, что у этих двоих всё получится.       Подумав о Минни, он вспомнил, что ему стоило уведомить о разрыве контракта Хёнджина и обсудить с ним их дальнейшие действия. Он порядком устал играть, каждый раз чувствуя себя последним мерзавцем в его глазах, когда приходилось обжиматься с девушкой, к которой Минхо не испытывал ничего, кроме признательности за помощь. И не будь для него так важно мнение Хёнджина, он пресёк бы эту безумную идею ещё в зародыше, но не мог отрицать её полезности для них. Минни была отличной ширмой для их с Хёнджином отношений, как бы ужасно это не звучало. Но теперь… Минхо не знал, как им с Хёнджином поступить. Как продолжить встречаться, не вызывая подозрений. Как только общественность узнает о их громком расставании с Минни, с Минхо не спустят глаз, будут каждое взаимодействие рассматривать под микроскопом, строя нелепые теории заговора.       Хёнджин скоро вернётся в Эспению, и Минхо лишится любого желания скрываться в принципе. Тоска по нему превращала его во что-то истеричное и капризное. Жалкое зрелище, если уж совсем на чистоту.       Отправив Хёнджину сообщение с просьбой увидеться вечером дома, он вышел на гравийную дорожку внутренней территории и вскоре добрался до гаража, где его заждался Чонин.       Минхо, как и любой старший ребёнок в семье, не умел игнорировать своего младшего брата, а после смерти их матери это стало попросту невозможно.       Он помнил то время смутно. Всё-таки сам был ребёнком да и бесконечные тренировки и обучение в пока ещё обычной школе давали о себе знать. Чонин ещё не умел говорить, но уже рассматривал его во все глаза, как только Минхо появлялся в дверях.       Его вечно окружала стайка снующих туда-сюда нянек, чьи лица никогда не запоминались, и только тётушка Мисок, нежно поглаживающая Чонина по голове и причитающая что-то на абукейском, ощущалась необходимым постоянством. Минхо старался быть полезным: помогал взрослым женщинам убирать беспорядок, готовил различные смеси вместе с домработницей, даже пытался стирать пелёнки, но его быстро отгоняли.       В такие моменты он часто думал о том, как мама, усыпляющая младенца, бесшумно подзывала Минхо к себе и, присев на корточки, рассказывала всё, что приходило ей на ум. А Минхо с неясным чувством, просыпающимся в груди, следил за каждым неповортливым действием малыша.       Сначала Минхо слабо представлял себе, как подступиться к этому крохотному человеку, с таким любопытством разглядывающим его самого сквозь прутья детской кроватки, поэтому просто садился напротив, скрестив ноги, и смотрел в ответ. Без мамы здесь было неуместно. Но, кажется, это совсем не волновало самого Чонина.       Так они и общались. Они могли сидеть часами напролёт, изучая друг друга, пока не возвращались няньки и не выгоняли Минхо позаниматься чем-то другим. Чонин рос молчаливым и спокойным ребёнком, не создающим лишнего шума, но для Минхо подобная тишина казалась зловещей.       Взрослым было не до них: отец и дед вечно пропадали на улицах или в офисе на Корабельной улице. Чан поступил в академию и не мог оставаться рядом. В его комнате тоже поселилась тишина. Обычно старший брат трепал его по волосам, раздражая, лез обниматься и вечно тискал, как котёнка. Минхо по обыкновению замирал, ворчливо сопя в сгиб чужого локтя, а теперь лишился и этого.       После смерти мамы многое изменилось. Чан перестал улыбаться, больше походя на ледышку из морозильной камеры, оцарапывающую и обжигающую неумелые пальцы. Минхо не хотел признаваться себе в том, что тосковал по нему, но раз за разом обнаруживал себя в его комнате, завернувшимся с головой в покрывало и приглушённо хнычащим в подушку.       Никто не рассказал ему, как нужно справляться с потерями. Ни один из взрослых не подошёл к нему в день похорон, не приобнял и не объяснил, куда ушла мама и как с этим жить. Когда он рискнул дёрнуть за рукав посеревшего Чана, тот тупо уставился на него и едва не расплакался, но потом отдёрнул руку и скрылся где-то в комнате.       Минхо не был глупым, он понимал, что её больше нет, хотя так и не отыскал в себе смелости пересечь порог родительской спальни. Только спустя годы Минхо поймёт, что так обманывал самого себя.       Если не заглядывать внутрь и не видеть отсутствие, можно притвориться, что всё в порядке.       Что по утрам она всё ещё будит его беспорядочной чередой поцелуев в щёку, такая же тактильная, как старший брат, и говорит с ним ласковым голосом с едва заметной хрипотцой. Они много времени проводят в саду, под безжалостно палящим солнцем, ухаживая за цветами, названия которых постепенно заполняют его голову. Мама учит его обращаться с инструментами, правильно подрезая стебли или выкорчевывая растения из земли. Потом они валяются на газоне, испачканные грязью, и наблюдают за тем, как муравьи несут крошечные веточки в свой дом или по светло-синему небу проплывают облака с замысловатыми формами.       Так легко сделать вид, что она не покидала их.       И только Чонин, изредка моргающий и грызущий обслюнявленный палец, напоминал Минхо о том, что это не так.       Этот малявка её даже не знал толком. Помнил ли он тепло её объятий? Её улыбку? Её поддерживающие слова?       — Ты глупый, — непроизвольно, но довольно запальчиво однажды вырвалось из его рта. Минхо сам вздрогнул от звука своего голоса, раздавшегося в пустой детской комнате. Укол стыда проткнул его насквозь. В захрипевшей груди снова надсадно заболело, а глаза защипало. Он потёр их, поспешно стирая покатившиеся слёзы. Чонин не был виноват в том, что случилось, но Минхо больше некому было предъявить обвинения, распирающие изнутри. Он запыхтел, слёзы добрались до голоса, ломая его. — Ты даже не понимаешь, кого мы потеряли.       Минхо хотелось найти утешение у дедушки, но тот отмахивался от него из-за бесконечного потока дел, требующих его решения, или у отца, но… Папа тоже исчез, только иначе. Он злился каждый раз, завидев сына рядом с собой. Минхо до сих пор помнил, как болело плечо от чужой свирепой хватки, как сильно он испугался, увидев глаза отца, чей крик заставил его вздрогнуть. Если бы не оттолкнувший взрослого Чан, скрывший его за своей спиной, Минхо не знал, чем бы это закончилось. Он не понимал, что сделал не так, чем он обидел отца или задел. Он просто принёс в дом любимые цветы мамы, и случилось то, что случилось. С того момента он стал его избегать, не из трусости или обиды, а чтобы не тревожить лишний раз старшего брата, который стал ему ближе кого-либо.       Минхо боялся, что, когда Чонин подрастёт, то тоже почувствует себя лишним в этом доме. Этому нельзя было случиться.       — Ни! — пискляво воскликнул малыш. Минхо вздрогнул, уставившись на него. Крохотные пальчики обхватили прутья и затрясли, будто он больше не хотел оставаться отделенным от своей семьи. — Ни! У-у-у?!       — Что?.. — он вспыхнул, пододвинувшись ближе. Снова растёр влагу по лицу и принялся вслушиваться. — Я ничего не понимаю! Повтори ещё раз!       Когда его нога переступила порог гаража, он усмехнулся. Стоял невозможный шум, наверняка потревожевший всех обитателей резиденции. Чонин, сверкая довольной улыбкой, сидел внутри заблокированного автомобиля с бьющей по перепонкам клубной шотарской музыкой и двигался с ней в такт верхней частью тела, вырисовывая волны руками и подразнивающие рожицы на лице. Чанбин кружил вокруг, не позволяя себе вскрыть Агасси, как банку пива, и достать потешающегося над ним пацана. Он аккуратно стучал по стеклу и несильно дёргал ручку двери, но очень громко изъяснялся вслух, используя главным образом богатый набор бранных слов.       — Минхо! Наконец-то! — завидев его, обрадовался Чанбин. Намёк на облегчение угадывался в его мелькнувшей улыбке. — Чонин украл у тебя ключи! Врубил музыку на всю катушку и, я уверен, он...       — Расслабься, Чанбин-а, — успокоил его Минхо, подходя ближе. — Это я ему их отдал в качестве утешительного приза.       Рот друга шокированно приоткрылся, как у выброшенной волной на берег рыбы. В его глазах загорелся такой мстительный огонь, будто Минхо предал родину.       — Не навсегда, — поспешно заверил он, пока Чанбин продолжал часто моргать и агрессивно сопеть. — Всего лишь один раз прокатиться.       — Мы вообще-то должны были ехать, разве нет? Мин Юнги, помнишь?       — Я помню, Чанбин-а. Покатаемся с ребёнком и поедем. Соён у себя?       — Видел её на кухне, – ответил тот, прислонившись бедром к боковой двери. Он всё ещё настороженно поглядывал в сторону водительского места и обиженно вздохнул, ведь ужин, обещающий быть превосходным, они не застанут. — Опять готовит что-то кошмарно вкусное вместе с тётушкой Мисок.       Прежде чем Минхо успел уточнить, в порядке ли она, потому что Соён готовила лишь в том случае, если была не в духе, он почувствовал покалывание чужой нефритовой ауры. Тонкой, как мембрана. Незаметной, если не знать, где искать. Он последовал на выход из гаража, оставив без внимания брошенный ему в спину вопрос друга о том, почему он его игнорирует.       — Ах, дядюшка Пак, сегодня на редкость упоительный воздух, не правда ли? — старый Шелест обнаружился вальяжно подпирающим фасад в водолазке и классическом костюме цвета песчаного пляжа. Даже в жару он замытывался в несколько слоёв, вечно мёрзнущий, как слабый ребёнок. На лице не было обнаружено ни грамма пристыженности за то, что его поймали на подслушивании. В голосовых связках Минхо сцеживалось ядовитое раздражение. — Особенно, когда суешь нос не в свои дела.       — Минхо-се, — добродушно отозвался тот, оттолкнувшись от стены, служащей точкой опоры, и миролюбиво поднял руки. Он использовал уменьшительно-ласкательную приставку, с которой обращались к детям, но уж точно не к равным по должности. Это означало только одно: даже если они оба возглавляли боевую и деловую ветви клана, Пак Джинён считал его вчерашним несмыслёнышем. Ни о каком уважении не шло и речи, — кажется, мы обсуждали это ранее. Поправь, если я не прав. Мин Юнги. Якобы новый Резчик, положивший конец прежнему. Якобы марионетка Хван Йеджи. И ещё дюжина твоих достаточно неаргументированных предположений, на основе которых ты желаешь пустить первую кровь. Ты так и не отказался от этой идеи? Неужели твои помыслы столь ужасны? Разве ты желаешь погибели этому, — он картинно развёл руками, указав на два гектара распростёртой вдали земли, разросшийся сад и особняк, — дому? Этому клану? Этой семье?       Минхо не сдержал обозлённого смешка.       — Осторожно, дядюшка, а то окружающие могут неправильно тебя понять, но... ты, что ли, сомневаешься в силе Равнинного клана? Ставишь его ниже Горного? Сердце дедушки не переживёт столь жестоких слов. Подумай ещё раз прежде, чем нести чепуху. Ты же Шелест, слова — твоё искусство. Так используй их с умом. Стратегия действий заранее обговорена с Колоссом. Я ничего не делаю без его ведома, а вот ты?.. Сильно сомневаюсь. А теперь разреши откланяться, занят времяпровождением с другом и братом. Хорошей прогулки.       Сухая рука Джинёна стиснула бицепс Минхо. Лишь мысль о том, что он был готов к чему-то подобному, не позволила ему вывернуть её в суставе. Чан не одобрит этого, дедушка высечет его и, наверное, будет прав. Всё-таки Шелест старше, мудрее, чуть ли не названный, второй его дедушка. Минхо не имеет права так поступать, даже если очень того желает. Он с трудом проглотил голодное желание размяться и ограничился одним угрожающим взглядом.       — Ты играешь не в те ворота, Минхо-се. Опомнись.       Изрядно потрепавшая барабанные перепонки музыка прервалась — наверное, Чанбин всё-таки добрался до Чонина или на пальцах объяснил ему, что сейчас не время для детских шалостей.       — Не понимаю, о чём вы, — с нажимом ответил он, стряхнув с себя потную ладонь, — дядюшка.       Тот оскалился, через секунду покровительственно улыбнувшись, и похлопал его по плечу.       — Приятной поездки. Будьте осторожны.       С трудом верилось даже одному проценту искренности в его словах. Прежде чем Минхо сделал хотя бы шаг, Пак снова заговорил.       — Чуть не забыл! На столе в твоём кабинете досье новых претенденток. Одна из них, госпожа Чхве, очень хорошенькая. Советую присмотреться.       Вышедший на его поиск Чанбин вздрогнул. Его обдало приливом холодной ярости Минхо. Мало того, что Пак опять поднял тему его личной жизни, так и ещё и в его доме успел пошариться в его отсутствие.       — Я занят, — ответил Минхо, сжав кулаки. — Во всех смыслах. У меня уже есть человек, которого выбрало моё сердце.       И речь, несмотря на продемонстрированное на публике, шла вовсе не о Ким Минни.       Его сердце уже давно выбрало Хван Хёнджина.       — ... самое главное это твои действия и реакции на чужие, — Минхо резким движением щёлкнул соседа/ученика/проныру по носу.       Хёнджин оторопело заморгал, потом возмущённо скривил нос и забурчал какую-то слабую отмазку про то, что он задумался. Они обсуждали занятия в комнате, сидя каждый на своём стуле, но за одним рабочим столом, и разговор сам собой свернул в сторону их странного новоиспечённого сотрудничества.       Затем Минхо ткнул Хёнджина шариковой ручкой чуть выше коленки, и он, сидящий с одной согнутой ногой, служащей опорой для подбородка, едва не слетел со стула с характерным грохотом, но в последний момент умудрился удержаться за стол пальцами.       — Хён, блин! — вскрикнул он, облегчённо выдохнув от мысли, что не повалился на пол.       Сощурив взгляд, Минхо сделал ещё одну мысленную пометку.       — Тебе нужно нарастить мышечную массу.       Хёнджин же фыркнул, стабилизируя себя за столом. На его деревянной поверхности смешались их распахнутые тетради и книги. На ребре хёнджиновой ладони засохла паста, и, когда он потёр слипающийся от усталости уголок глаза, на скуле остался синеватый размазанный след, похожий на свежий синяк.       Несмотря на то, что он устал, периодически зевал и еле держал глаза открытыми, поглощая пособие по использованию нефрита, как битое стекло, от которого в горле неприятно ссаднило, Хёнджин не спешил идти спать. Сидел ли он здесь, чтобы доказать свою тягу к знаниям и всю серьёзность своих намерений касаемо обучения или хотел впечатлить Минхо своими навыками сонного музицирования, состоящего главным образом из громкой зевоты и измученных вздохов, сам Минхо не знал. Потому что читал один и тот же абзац уже третий раз подряд и всё не мог сосредоточиться на том, что было в нём написано. Не из-за усталости, а из-за чужого присутствия, которое теперь было невозможно игнорировать.       Хёнджин неосознанно и неторопливо, но очень упрямо захватывал всё пространство. Куда бы Минхо не глянул, неизменно натыкался на его следы. Он был повсюду. В том, как не закрывал дверцу шкафчика, который они делили вместе. В том, как заполнял их комнату непонятно откуда бравшимися мелочами: цветами, резинками, иногда даже симпатичными камнями небольшого размера. Иногда казалось, что Минхо жил с какой-то человекоподобной сорокой. Ещё он громко смеялся, дразнил его, когда Минхо медитировал, полностью копируя его позу и выражение лица, и нёс порой откровенную, но такую смешную чепуху, что невозмутимость трещала по швам, а в груди расцветал смех. А затем трещали по швам подушки, которыми Минхо его шутливо колотил, пока Хёнджин, свернувшийся беззащитным калачиком, не начинал молить о пощаде.       — Но Чанбин-хён сказал, что у меня неплохие мышцы, — задрав рукав футболки, Хёнджин напряг еле очертившиеся бицепсы и просиял гордой улыбкой, мол, зацени.       С трудом удалось сдержать порыв закатить глаза. Минхо не хотел бы его расстроить, но и потакать искажающим действительность словам этого придурка Со он тоже не намеревался. Шли дни, тренировки становились ожесточённее, связки для спарринга всё запутаннее, и многие успели позабыть о своей неприязни, основанной на грязных сплетнях и клановом происхождении. Хёнджина можно было часто увидеть в компании Сынмина или Чанбина, и, если честно, Минхо не знал, как к этому относился.       Оба этих парня не были плохими, но и особого доверия не внушали. Ким был замкнутым и отрешённым, ко всему прочему острым на язык и малость безбашенным. Со… самовлюблённым, заносчивым и слишком громким, в будущем претендующим на должность его Кулака. Чанбин успевал едва ли не во всех дисциплинах в пятёрке лучших, а ещё он напрополую завоёвывал сердца их одногруппников своей светлой улыбкой и искренним участием, чего бы оно не касалось. Со стратегической точки зрения, такого человека полагалось держать при себе, используя его достоинства в пользу клана, Минхо же негласно нарёк его своим соперником. Одна лишь ухмылка на лице Чанбина, расцветающая из-за заносчивый манеры поиграть мышцами перед толпой, вызывала тошноту.       — Чанбин-хён? — передразнил его Минхо, неожидавший услышать что-то подобное: тёплое, радостное, направленное на кого-то другого. — Он тебе льстит, потому что очарован.       — Что? — насупился Хёнджин. — Он не...       — Боже, не веришь? Похлопай перед ним ресницами, и он перепишет на тебя родительский дом. Чанбин находит тебя очаровашкой.       — Разве это не так? — Хёнджин приложил вытянутые ладони к подбородку и улыбнулся, а Минхо кошмарно расхохотался и захлопнул учебники, отправив их обоих спать.       В остальном дело у них не совсем ладилось. То ли Минхо поспешил со своей убеждённостью в преподавательских способностях, то ли у них с Хёнджином по всем фронтам была выявлена плохая совместимость, о которой их никто не известил, но дальше обычных тренировок, направленных на улучшение физических способностей Хёнджина, зайти не удавалось. И хотя они рано вставали, бегали и делали силовые упражнения, направленные на укрепление мышц, выдержки и выносливости, как только перешли к непосредственному взаимодействию с нефритом, появились трудности.       В академии, полной любопытных глаз и ушей, ускользнуть и уединиться вдвоём было невозможно. Всегда кто-то надоеливо топтался рядом. Они собирались сохранить свои занятия в тайне, чтобы слухи не дошли до глав их кланов раньше, чем Хёнджин будет готов показать себя в реальном бою, поэтому приходилось скрываться либо тренироваться в одном помещении, но на расстоянии друг от друга, чтобы избежать подозрений о их тесной дружбе.       Нефрит реагировал на Хёнджина иначе. Вибрировал, будто собирался расколоться, ошпаривая их обоих пронзающими волнами. Хёнджин описывал взаимодействие с камнем так, словно вокруг в воздух взмывала сотня тонких нитей, путающихся между собой, как водоросли в воде. Он не понимал, что с этим делать: тянуть, распутывать или разрывать. Минхо впервые сталкивался с подобным.       Возможно, прежде чем приступить к обучению ему стоило подробнее изучить вопрос нефритового воздействия на эспенцев. Всё-таки отчасти в Хёнджине текла именно их кровь.       Хёнджин не задавал животрепещущих вопросов, которые, судя по кислому выражению лица, имел, не старался корректировать его методы обучения, но с каждым пройденным днём становился нервным и рассеянным. Беспокойство медленно истязало его, а воспитание или боязнь, что Минхо передумает, препятствовали тому, чтобы поставить вопрос ребром.       Минхо же злился. Его чёртовы эмоции брали вверх, проявляясь в безответственном и некомпетентном отношении к их с Хёнджином сделке.       Всё дело было в его голове, точнее в тех мыслях, что крепко-накрепко связали его и изводили. Юна избегала его, и это занимало большую часть его внимания, рассеивая концентрацию до движений, заученных наизусть. Она не пустила его на порог, когда он с горем пополам выпросил у наставников двухдневный отпуск, перестала посещать академию и закрылась внешне, не покидая стен дома, и внутренне, обрубив все связи на корню. Семейство Шин недавно потеряло своего отца, но вместо того, чтобы позволить ему разделить с ней скорбь на двоих, Юна предпочла отгородиться.       Пламя гнева пожирало Минхо, делая взвинченным и мрачным, теряющим смысл в любом действии, включая занятия с Хёнджином. И всё же его гложил стыд. Он дал обещание, а сам не смог его сдержать.       Поэтому войдя в комнату одним поздним осенним вечером и застав Хёнджина собирающимся засыпать, он объявил:       — Собирайся.       — Что? — Хёнджин удивлённо вскинул взлохмаченную макушку, ещё не до конца высохшую после душа. Его волосы распушились, очертив голову красивыми волнами. Он пытался найти подходящую позу для сна, напоминая слишком притязательного кота. — Куда?       — Проветримся, Хёнджин. Только оденься теплее, — Минхо отворил дверцу шкафа и достал оттуда тёплый свитер. — На улице настоящий дубак.       Он привычным движением стянул свою рубашку.       — Мы пойдём заниматься на поле? — уточнил засобиравшийся без энтузиазма Хёнджин.       Он завязывал в хвост на затылке успевшие отрасти волосы и выглядел при этом таким сонным, едва удерживающим руки в вертикальном положении. Складывалось впечатление, что пальцы в любой момент собирались выпустить резинку и больно ударить по коже её нерасторопного обладателя. Минхо отвернулся и неконтролируемо громко захлопнул шкаф, чем заставил вздрогнуть их обоих.       — Нет, не на поле, в город, — понизив голос, ответил он. — Нам не помешает проветрить голову.       Желательно так, чтобы, когда они снова пересекли порог этой комнаты, Минхо избавился ото всего, что его отвлекало.       — Разве это не запрещено? — с опаской уточнил Хёнджин, натягивающий худи. Капюшон упал ему на лоб, сбив чёлку, и губы раздосадованно надулись.       — Либо не дёргайся лишний раз, либо не пались, — хмыкнул Минхо, затягивающий ботинки и настойчиво фокусирующийся на шнурках. Выходило из рук вон плохо. — Не переживай, Хёнджин-а, нас не поймают.       Спустя пару минут они, сохраняя оговорённое безмволие, выбрались из комнаты и незамеченными спустились на первый этаж. В общежитии, как правило, за порядком всегда следили двое — наставник и кто-нибудь из ответственных старшекурсников восьмой ступени. Какой-то особой системы надзора не существовало. Администрация академии полагала, что воспитание Зелёных Костей накладывает на них определённый отпечаток в плане дисциплины. Но, как известно, чем больше что-то запрещаешь, тем сильнее хочется это правило нарушить. Но, чтобы не сделать это совсем катастрофичным образом, студенты придумали свои лазейки. Например, сегодня в связке с Хонджуном дежурил наставник третьего курса, питавший страсть к холодным напиткам. Не было миссии легче, чем подсыпать ему что-то мочегонное, пока он отлучался, чтобы проверить порядок на верхних этажах.       Минхо обошёл стол, за которым откровенно похрапывал дежуривший на первом этаже Хонджун. Он развалился на стуле, чудом не перевернувшись, и беспробудно спал в самой неудобной позе. Хёнджин, воровато оглядывающийся по сторонам, неосознанно цеплялся за рукав куртки Минхо и вполне осознанно дышал в затылок. Игнорировать мурашки, бегущие стайками вдоль позвоночника, выходило плохо, поэтому Минхо раздражённо пнул Хонджуна по ноге, когда не дозвался до него в очередной раз. Он дёрнулся, распахнув злобно очертившиеся глаза, и замер с приоткрытым ртом — с заготовленным списком того, что думает о недоумках вроде него, которые отвлекают его от такого священного процесса, как сон. Минхо свёл брови к переносице. Да в дни дежурства Ким Хонджуна мышь без его ведома не проскочет, настолько у него чуткий слух, даже без нефрита. Сегодня он просто разыгрывал комедию.       Хонджун возмущённо выгнул бровь, когда Минхо рассерженно фыркнул:       — Я ушёл. Если кто спросит, прикрой.       — Ну нихуя себя, а ничё не треснет? — возмутился тот, широко заулыбавшись, и с ленивым любопытством скользнул взглядом за его спину.       Хёнджин уважительно поклонился и даже протянул руку для рукопожатия. Они были знакомы шапочно, но не были представлены друг другу. Хмыкнув, Хонджун протянул ему кулак, сбив его с толку, и спустя пару неловких секунд, занятых анализом происходящего, Хёнджин всё-таки отбил его своим кулаком.       — Я Ким Хонджун, его лучший друг, а ты, стало быть, тот самый Хван Хёнджин?       — Тот самый? — непонимающе нахмурился он, неловко переступив с ноги на ногу.       — Ну, местная звезда, — пожал плечами Хонджун, лукаво усмехнувшись. — Минхо сто-о-олько о тебе рассказывал.       — Прекращай трепаться, — отрезал Минхо, схватив Хёнджина за рукав, и потащил на выход. — Мы ушли.       — За милашку Джи мне тоже поручиться? — шёпотом завопил он. — Хо?! Хо!       — Да, потому что он со мной.       Снаружи их обдало промороженным воздухом. Минхо и Хёнджин тихо прошмыгнули вдоль центрального здания и лёгкой трусцой пустились бежать через поле, где студенты обычно играли в рельбол. Добравшись до забора, Минхо оглянулся. Глаза Хёнджина блестели азартом даже в вымытой до иссиня-чёрного темноте.       — Нравится нарушать правила, да?       — Если честно, очень, — усмехнулся Хёнджин, стирающий со лба пот. — Ты же не хочешь сказать, что в этом заборе всё это время была дыра?       — Нет, и не скажу, потому что её нет. Давай, я подсажу тебя. Только аккуратно, там наверху можно поранить ладони.       Хёнджин удивлённо распахнул рот, но, быстро поразмыслив, собрался и поднял ногу, используя его сложенные чашечкой ладони как точку опоры. Минхо пошатнулся, но устоял. Они с Хонджуном проделывали это столько раз, что довели до автоматизма. По весу Хёнджин оказался не тяжелее друга, но Минхо всё равно ощутил, как налились жаром уши от столкновения их тел. Его щека скользнула по бедру Хёнджина, цепляющегося за верхушку каменного забора, после чего он подтянулся и забрался, а затем исчез во тьме. Судя по тому, что уши Минхо не уловили никаких тревожных сигналов вроде болезненного шипения, Хёнджин приземлился без особых проблем. Минхо же неуверенно скользнул ладонью по шее, ощутив опаляющий жар кожи. Он испуганно прислонился лбом к бетону оградительной стены и вздрогнул, услышав тихий и обеспокоенный голос ожидающего его Хёнджина.       — Хён, у тебя всё в порядке?       «Знал бы я сам», подумал он удручённо, и спустя минуту его ступни тоже коснулись промёрзшей земли по ту сторону. Он глубоко вдохнул освежающий воздух и спросил:       — Ты как?       — Хорошо, — низко рассмеялся присевший Хёнджин, запрокинувший голову к небу. Его обнимало облако дутой куртки. Сквозь крону извилистых ветвей, успевших облететь, блестели звёзды. В холодном синем небе они казались ярче, чем обычно. — Просто поверить не могу, что я здесь. Мне кажется, что прошла уже вечность с того момента, как я поступил в академию. Оказаться за её пределами довольно… волнующе.       — Прошло всего четыре месяца, Хёнджин. Пойдём. Нам нужно поспешить.       — Куда мы направляемся? — послушно ступая за ним вниз по лесным холмам, спросил он.       — Увидишь, — заговорчески улыбнувшись, ответил Минхо. Он вдруг почувствовал себя неловко, и, чтобы хоть как-то избавиться от этого нехарактерного для себя состояния, цеплялся за деревья, огибая их. Грубая древесная кора, оцарапывающая ладонь, держала его мысли в тонусе. — И слушай… насчёт того, что ляпнул Хонджун. Не придавай его словам особого значения. Он любит ими раскидываться понапрасну.       — О, да? Да я ничего такого не подумал. Он показался мне забавным, — тихо отозвался Хёнджин, отведя взгляд, и едва не поскользнулся на мокрой лесной подстилке.       Минхо перехватил его за запястья, уберегая от падения, но из-за стабилизирующего рывка они вынужденно столкнулись. Хёнджин пугливо замер, подняв на него свои большие оленьи глаза. Глубокие и беспомощные. Иногда на солнце они казались Минхо тёплыми, как поджаренный каштан, греющий протянутые руки. Его грудь прерывисто вздымалась, как после бега, а кожа покрылась испариной. Минхо резко дёрнулся, будто выплывая из толщи воды, и отдёрнул руки, смущённо пробормотав:       — Ну да, каким может показаться только ребёнок.       Хёнджин прыснул, перепрыгнув с одного мшистого камня на другой, и поразительно быстро развеял напряжение, закручивающее Минхо внутренности.       — Так ты часто сбегаешь из академии? — спросил он.       — Когда в голове становится слишком много мыслей, предпочитаю небольшую пробежку вдали от нефрита и… всего, что с ним связано.       — Получается, — протянул Хёнджин, — сейчас в твоей голове много мыслей?       Деревья замелькали реже, показалась узкая улочка между двумя частными домами с крышей из черепицы. Минхо согласно промычал, выходя из короткого проулка под свет уличных фонарей. На улице не оказалось никого, кроме них. Это хорошо.       — Ты думаешь о том, чтобы отказаться от меня?       Интонация в чужом просевшем голосе ударила его камнем по спине. Минхо недоуменно обернулся, наткнувшись на загнанный взгляд Хёнджина. Он смотрел на него одновременно с надеждой и чувством вины. Во рту пересохло.       — Что? С чего ты взял?       — Ну, — он нервно оттянул вторую резинку, повязанную на запястье, и та болезненно шлёпнула его по коже, — у меня же не получается… Нефрит мне не покоряется. И я подумал, что это разумно с твоей стороны — оставить меня и двигаться дальше. Ты ничего мне не обязан, Минхо. Это нормально. Всё в порядке.       — Нет? Что? Я не откажусь от тебя, — сделав шаг навстречу, запальчиво прошептал Минхо.       Он поразился тому, как твёрдо и бескомпромиссно прозвучали его собственные слова. Всего на миг они оборвали все тросы в его груди. Это было похоже на потерю почвы под ногами. И это испугало Минхо, но он лишь нервно сглотнул и сделал один уверенный шаг на встречу Хёнджину. Ещё недавно он слышать ничего не хотел о помощи наследнику Горного клана, которого, если честно, не считал ни соперником, ни другом, а сейчас… Минхо долгое время хотелось верить, что он заключает с Хёнджином сделку назло семье, ради себя, и это было правдой в каком-то смысле, но существовала ещё одна деталь, не дающая ему покоя. Когда он уезжал домой, он поднял архивы и просмотрел семейные альбомы ещё раз.       Чтобы удостовериться, развеять последние сомнения.       — Даже не думай об этом, ясно? Просто… прости меня, Хёнджин.       Минхо против воли отметил родинку под его глазом и расплылся в виноватой улыбке.       Что, если их встреча всё-таки была судьбой? Не выстроенной чужими руками, лишившими их воли, а чем-то большим, вне человеческого понимания? Всё-таки их матери дружили когда-то давно. Минхо понимал, как это глупо — верить во что-то подобное — но ничего не мог с собой поделать.       Может, это был шанс всё исправить. Может, он по-детски цеплялся за ниточку, которая связывала его с покойной матерью в надежде, что хотя бы так он снова почувствует её присутствие. Минхо не хотел разбирать на составные свои истинные мотивы.       Да и Хван Хёнджин оказался совсем не плохим человеком. Забавным, иногда глупым. Минхо поймал себя на мысли, что ему нравилось проводить с ним время — препираться, замирая в стойке, подтрунивать во время силовых упражнений, когда Хёнджин неосознанно начинал капризничать, или во время бега, когда они соревновались, кто первым взберётся на вершину горы, заключая мелкие пари.       Он мог ныть весь день, но никогда не сдавался и не просил его пощадить.       Минхо нравилось это, а ещё то, что они могли обсуждать преподавателей в их комнате или прятать еду, а потом совместно хрустеть ею в ночи. Иногда он незаметно подкладывал свою порцию тощему Хёнджину, который никогда не просил большего, если не наелся. В академии профессора считали, что небольшой голод хорошо влияет на показатели студентов. Минхо придерживался иного мнения. К тому же, Хёнджину нужно было набрать вес. Он делал всё это во имя их обучения, убеждал себя Минхо каждый раз.       — За что?       — За то, что я, вероятно, облажался на преподавательском поприще, так и не попробовав толком. У меня нет нужного опыта. Я думал, что это ты захочешь от меня отказаться. Из-за непрофессионализма.       Хёнджин рассмеялся. Он смеялся так заразительно и громко, что Минхо обнаружил себя невольно подхватывающим это лёгкое настроение. Грудь вдруг перестало так сильно сдавливать, а руки — трусить.       — Скажешь тоже, — хмыкнул он. — Меня такие мысли даже не посещали. Я всё ещё хочу, чтобы ты был моим, — небольшая заминка заставила Минхо напрячься, — учителем, хён. Моим маленьким учителем или моим маленьким хёном.       И, вытянув руку, он ласково потрепал остолбеневшего Минхо по голове. Это была очередная бесхитростная шутка. Взгляд Хёнджина смягчился до пророкатавшего трепета внутри его живота, он неосознанно склонил голову к плечу, наблюдая из-под ресниц. Пальцы, коснувшиеся волос Минхо, запоздало дрогнули на его вихрастой макушке. Сердце совершило пугающий кульбит. Минхо потрясённо распахнул рот, краснея ушами, шеей и даже спиной. Хёнджин, словно опомнившись, отпрянул и запричитал извинения, сливающиеся в размытый шум на задворках сознания.       Он не имел ввиду ничего серьёзного, но почему-то эти слова прошли насквозь, заставив всё задребезжать.       — Ты дурак, Хёнджин-а, — выдавил из себя он, криво усмехнувшись и едва себя осознавая — тело будто обмякло, а рассудок оказался в плену чужого взгляда.       — Сам дурак, — обиженно отбил тот.       Минхо продолжил путь, стараясь не оборачиваться. Он был в капюшоне, в безразмерной куртке, но без шапки, а жар не собирался его покидать, разливаясь новыми обжигающими волнами.       — Нам обоим нужно сбросить напряжение, поэтому мы здесь, — спустя время пояснил он, спустившись вниз по улице, стремительно отгоняя от себя всё, что случилось в той подворотне. Оказывается, там могли не только нож в бок протолкнуть, но и что-то куда хуже. Что-то, что не позволяло его сердцебиению прийти в норму. — Есть одно место. Я покажу его тебе, а потом мы вернёмся в академию и я приложу все усилия, чтобы сделать тебя лучшим на потоке. Даю слово.       — Я не смогу стать лучшим, — ответил разрумянившийся Хёнджин, шедший всё это время где-то позади в смущённом не меньше молчании. — Это место уже занято тобой. Мне будет достаточно второго, сразу после тебя.       — О, да ты не умрёшь от скромности, Хван Хёнджин, — пихнув его плечом, рассмеялся Минхо. — Спасибо, что так считаешь обо мне.       — Меня-то за что благодарить? — удивился он. — Это всё результат твоих действий. Ты много работаешь, — и тоже шутливо толкнул его плечом, — Ли Минхо.       Они прошли ещё около нескольких сотен метров, говоря о пустяках, которые больше не беспокоили, прежде чем оказаться в пункте назначения.       — Вау, — разочарованно простонал Хёнджин, преодолевший столько кривых и ухабистых троп, чтобы в итоге увидеть это. Заброшенный пустырь под арочным мостом, — тусуешься здесь, хён? Боюсь представить, кто составляет тебе компанию в таком-то месте.       Он упёрся ладонями в колени, слегка присев, и восстанавливал дыхание.       — Бег на короткие дистанции вызывает неконтролируемое желание острить. Так и запишу, язва ты такая.       Хёнджин фыркнул, выпрямляясь.       — Моя привычка острить вызывает у тебя неконтролируемое желание ворчать. Так и запишу, хён. Так, — и заозирался по сторонам в поисках того, что могло бы указать на причины их появления здесь, — чем ты тут занимаешься?       — Кричу, — пожал плечами Минхо.       — Что?..       — Открываю рот вот так, — подавив улыбку, вызванную смятением на чужом лице, Минхо раскрыл рот, — и кричу. Через десять минут здесь будет проезжать поезд, поэтому это обеспечивает мне прикрытие.       — И это помогает? — Хёнджин покосился на него с сомнением, будто он признался, что является сбежавшим душевнобольным.       — Не попробуешь — не узнаешь.       Когда воздух покинул лёгкие, а в горле неприятно запершило, Хёнджин повалился в траву. Он примял собой небольшой тускло-коричневый островок, жадно вдыхая кислород. Его глаза судорожно блестели, а куртка на груди поднималась. Минхо, тонущий в приятной усталости, плюхнулся следом. Небо затянули массивные облака, взбитые точно сливки, и не было видно звёзд, что отозвалось маленьким разочарованным протестом в опустевшей от напряжения груди. Где-то вдали грохотал поезд, уносящий с собой весь их выплеснутый эмоциональный груз.       — Ну, что, сработало? — просипел Минхо, повернув голову в сторону Хёнджина.       Из-за капюшона он едва видел чужое лицо. Пришлось извернуться, чтобы достичь желаемого. И даже так сухие ломкие стебли значительно затрудняли обзор. Пахло залежалой гнилой листвой и заиндивевшей землёй. В поле, завёрнутом в увяданье, Минхо впервые за долгое время чувствовал себя на странность живым — каждая клеточка тела казалась обновлённой, готовой функционировать, по новой преодолевать препятствия.       — Абсолютно, хён. Я будто бы заново родился. Не знаю. Внутри так пусто, но по-приятному, понимаешь?       — Понимаю, — отозвался он, удовлетворённый и немного гордый фактом идентичности испытываемого.       Хёнджин безмятежно всматривался в небо, а Минхо не мог отвести взгляда от мягких черт его профиля. Неужели их матери и, правда, были лучшими подругами? Эта мысль снова и снова омывала его тёплыми волнами, как родное море.       — Ты знаешь, что это за цветы? — вдруг спросил Хёнджин хриплым от криков голосом. Его длинные пальцы осторожно очертили тёмно-розовые лепестки ещё цветущих бутонов, в россыпи которых они устроили свою лежанку.       — Не имею представления, — за прошедшие годы многое стёрлось из памяти, остались только слабые отзвуки, напоминающие застарелую боль в фантомной культе, если бы воспоминания были чем-то, что можно было ампутировать. — Расскажи мне.       Ему было любопытно. Хёнджин же смущённо отвернулся, неожидавший проявленного интереса. Минхо даже успел возмутиться. Неужели он не производил впечатление человека, которому может быть интересна ботаника?       — Это космея. Она неприхотливая. Вырастет даже в не самой плодородной почве, вынесет заморозки. Но она любит свет, — он говорил всё это задумчивым тихим тоном, явно предназначенным не для Минхо, будто его слушал кто-то, кого здесь не было. — А на языке цветов она означает… Впрочем это не так важно.       — Почему? Мне важно.       Хёнджин смерил его нечитаемым, бесцветным взглядом, который использовал очень редко, но каждый раз исподтишка наблюдающему — через все столы в академической столовой, библиотеке или тренировочном зале — за ним Минхо казалось, что так Хёнджин взвешивает представшего перед ним человека на весах и приходит к какому-то умозаключению. Будучи сосредоточенным и серьёзным, Хёнджин выглядел взрослым, зрелым.       Настоящим наследником клана.       — Обычно она означает материнскую любовь.       Его губ коснулась короткая грустная улыбка, нашедшая отражение на дрогнувших губах Минхо.       — Ты скучаешь по ней, — констатировал Минхо полушёпотом, ощутив, как холод стал просачиваться сквозь плотную ткань куртки. Они лежали уже довольно долго. Да и Хонджун при всех его талантах не сможет покрывать их вечно. Им нужно было идти, но так хотелось растянуть эти минуты покоя, бессловестного понимания человека, отчасти пережившего то же, что и он — расставание с кем-то до боли близким.       — Сильнее, чем по кому-либо.       — Нам пора, Хёнджин.       Дорога в обратную сторону заняла бы куда больше времени, потому что они прилично продрогли и заметно устали. Негласно договорившись хранить молчание, плелись уже по инерции, подгоняемые холодом, необходимостью вернуться. Поэтому Минхо, ведущий их через паутину узких запутанных улочек, принял решение срезать уже на подходе, когда оставалось всего-ничего. Кто же знал, чем обернётся невинное желание поскорее оказаться в тепле помещения.       Они ловко юркали по подвортням, на которых было по-ночному безлюдно, ровно до тех пор, пока, свернув при приближении к центральной площади, не наткнулись на группу подвыпивших мужчин, выходящих из круглосуточного бара и о чём-то весело и шумно переговаривающихся. Минхо замедлил шаг, всматриваясь в мельтешащие силуэты. Они было слишком близко к академии, кто-то из этих мужчин мог запросто оказаться их преподавателем. Если они наткнутся на Зелёную Кость, им несдобровать. Они даже не смогут противопоставить ничего в ответ, потому что старших нужно уважать, а не тыкать их носом в то, как беспорядочные пьянки разжижают кровь и вроде как портят лоск неприкасаемого нефритового положения.       Адреналин прошил его насквозь, когда один из мужчин заметил их и вытянул шею в попытке разглядеть. Наклон его головы выдывал заинтересованность. Хёнджин шумно выдохнул за его спиной.       — Хён?..       Прежде чем мозг смог бы отринуть пришедшую на ум идею как идиотскую, Минхо уже круто развернулся на пятках и смял расстояние между ними в два счёта.       — Наклонись, — на выдохе велел Минхо. Требовательная нота в собственном голосе прокралась электрическим током вдоль хребта.       Он резким рывком прижал Хёнджина к кирпичной кладке стены. Его глаза удивлённо округлились. Закинув руки ему на плечи и сложив пальцы в замок у затылка, Минхо приподнялся на цыпочках, чтобы уравнять их в росте. Что он, блять, делал, Минхо бы тоже хотел знать.       — Просто... доверься мне.       И спустя секунду Хёнджин покорно принял всё, что Минхо ему предложил. Безропотно. Молниеносно. Послушно. Только дважды заторможенно моргнул так, что дрогнули пушистые ресницы.       Прежде чем обдумать свои действия обстоятельно и методично, Минхо нырнул в складки тёмного капюшона и попал в тёплое место, сотканное из цветов, солоноватого пота и той слабой нотки, которую было сложно услышать — запах самого Хёнджина.       Неосторожное прохладное касание кончиком носа его шеи высекло искру. И эта искра обратилась ослепляющим алым заревом, вспыхнувшим в верхушках многовековых деревьев, потому что одурманенный внезапной близостью Минхо провёл носом невесомую дорожку, медленно вдыхая чужой запах и раскатывая его на языке. Нужно было создать видимость их близости, чтобы профессор — если это всё-таки он, а Минхо редко обманывало чутьё, не нефритовое, то, врождённое, обычно вытаскивающее его из передряг — не заподозрил в них своих студентов.       Уверенность, крепнущая от мысли, что это он задавал направление их поведению, состоящему из отвратительной актёрской игры, пошатнулась, как только пальцы Хёнджина легли на его бока, и разлетелась в щепки, стоило ему их сжать. Одно простое движение, сделанное без какого-либо злого умысла, подтолкнуло к горлу Минхо судорожный выдох. Но он умело перехватил его, поджав губы, едва ли не касающиеся полотна чужой кожи — тёплой, солёной, близкой.       Лицо Хёнджина Минхо не видел, но чувствовал, как то горело, подвижное и мягкое, прижимающееся щекой к его щеке. Его дыхание стало сбитым и заполошным, обжигая раковину уха. Минхо вздрогнул, ощутив трепет внизу живота.       Отчаянный перестук сердца сменился пугающим обвалом в груди.       — Хён, мн- мне кажется, они ушли.       Той ночью Минхо так и не смог уснуть. Он считал себя прагматичным человеком. Чёрт, он им был, пока не встретил Хван Хёнджина, потому что на все его веские двенадцать причин, почему они не могли раскрыть свой побег, личности и тайну того, что сотрудничают, нашлась одна абсолютно иррациональная, низкая и в какой-то степени эгоистичная.       Минхо всего лишь хотел узнать, остался ли запах полевого разнотравья на чужой коже. И тем самым добился чего желал, когда отправлялся в эту вылазку. Ни разу за то время, что он провёл с Хёнджином, он не подумал о Шин Юне.       — Знаешь, Минхо, я живу дольше твоего. Что я и успел понять за это время, так это то, что сердце — самый плохой советчик. Оно слабое и ничтожное, туманит наш разум, не позволяя видеть большее, тянет нас к одному, как якорь.       — Сердце поддерживает в нас жизнь, — отозвался Минхо, вспомнив нелепую фотографию Хёнджина, которую прикрепил к зеркалу, пока его не было в городе. — Пропускали биологию, дядюшка?       Уголок чужих тонких губ изогнулся в кривой усмешке. Наконец, они закончили, и Минхо с чистой совестью вернулся к своим делам.       Минхо постучал по стеклу костяшкой пальца. Чонин всё ещё был внутри салона, переписываясь с кем-то по телефону, а его Кулак беспощно топтался снаружи, отчаявшись добраться до его младшего брата, вошедшего в раж. Предложенный системой плейлист крутился уже по третьему кругу, хоть и довольно приглушённо. Окно вальяжно отпустилось вниз.       — Присаживайтесь, дорогие пассажиры, — радостно провозгласил Чонин, разблокировав двери. Чанбин, разинув рот в крайней степени негодования, что он сам не смог справиться с мелким так быстро, с сомнением покосился на вздыхающего Минхо. — Перед смертью не надышишься, братец.       — Доболтаешь сейчас, — цыкнул Минхо, сделав вид, что руки не покрылись мурашками. — Давай, Чанбин-а, полезай внутрь, составишь нам компанию.       Он не задавал лишних вопросов, просто повиновался, хотя это не было приказом. Минхо сделал мысленную пометку сводить друга в его любимый ресторан и накормить до отвала, пока они оба не смогут дышать. Его немая поддержка пришлась как всегда кстати. Минхо не улыбалось, что все вокруг прекрасно знали о том, что он стремался быстрых поездок.       Но правда крылась не в этом, а в том, кто сидел за рулём. Его нервировала невозможность контролировать движение самому. Как только руль оказывался в его пальцах, дела обстояли иначе.       Чонин уверенно вырулил с территории дома и направился загород. В его осознанности сомневаться не приходилось. Может, они и Равнинные, но платить штраф за превышение скорости в черте города им пришлось бы, как обычным гражданам. К тому же, безопасность на дороге не пустой звук. Они те, кто оберегают чужие жизни, а не ставят их под угрозу.       — Вы оба носитесь с этой тачкой так, словно она ваша дочь, — усмехнулся брат, небрежно откинув козырёк. Снова набежали густые облака, рассеяв свет на кучу кривых лучей. Уличающе лязгнул замок ремня безопасности Минхо. Окно со стороны Чонина опустилось, он закинул на него локоть и повёл Агасси одной рукой, как умелый партнёр по танцам. Позёр. — Даже выкурить меня не смогли бы, потому что кожаная обивка провоняла бы дымом. Вы вообще в курсе, что это кусок железа на колёсах?       С заднего сидения послышалось закипающее негодование, соответствующее его собственному. Кожа сидения натужно заскрипела, как только Чанбин подался вперёд, попытавшись просунуть корпус, но широкий разворот его плечей застрял между сидениями.       — Это кусок железа, как ты выразился, — поморщился Чанбин, — столько раз выручал нас из самой большой задницы, что... В общем, тебе не понять.       — Слова про общую дочь даже отрицать не стали, — рассмеялся Чонин. Минхо скривился, но утешающе погладил боковую дверь, словно Агасси обладала разумом и могла их слышать. Они её, правда, очень ценили. — Ну-ну. Соён понравится.       — Эй, ты, Ли Чонин, — угрожающе зашипел Минхо, решив напомнить об уважении, — мелкий паршивец...       — Что-что?.. — переспросил Чонин, вдавливая педаль до упора. Агасси, как хорошая девочка, послушно набрала бешеную скорость. Ногти противно скрипнули по обшивке. Пальцы Минхо стиснули всё, что было под руками — и приборную панель, и дверь. Чанбина откинуло назад по инерции. Аллея леса, простирающаяся по обе стороны от петляющей трассы, превратилась в сплошной малахитовый туннель. – Не расслышал. Ветер оглушает.       — Когда ты, блять, только научился так гонять?!       — В отличие от тебя, у Соён есть яйца, — подмигнул ему Чонин. – Это она меня научила.       Минхо прикрыл глаза, с усилием проглатывая подкативший тошнотворный ком в горле. Именно из-за Соён он обзавёлся этой глупой боязнью.

° ° ° °

      — У тебя руки холодные, — ворчливо отозвался Хёнджин, когда Минхо пристроился за его спиной и пробрался руками под футболку, нагло обхватив ладонями плоский живот. Пока за окном сгущалась тьма и завывал ветер, на их кухне горел свет и воцарялось спокойствие, просачивающееся в изнурённое сознание. Едва выбравшись из верхней одежды, Минхо мигом оказался здесь, ведомый ранее невиданной тягой к объятьям, если только это не касалось Хван Хёнджина. — Аккуратнее, иначе мы оба не согреемся, а ошпаримся.       На плите перед Хёнджином сердито бурлила вода в кастрюле, а на кухонной поверхности под ловкими пальцами, которым Минхо мог найти куда более достойное применение, нарезались аккуратные кубики овощей: моркови, зелёного лука и красного перца. Яркие, свежие и ароматные, они постепенно заполняли глубокую пиалу. Минхо уткнулся носом в свод плеча и шеи, призвав смягчить гнев на милость. Всё, чего Минхо хотел после затянувшегося дня, это раствориться в хёнджиновой мягкости.       С небрежным пучком на голове, минимальным количеством нефрита, чьё роптание было приглушено до тихого шелеста вглуби леса, Хёнджин был особенно притягательным. С лицом без косметики, сосредоточенно нахмуренными бровями и капризным заломом между ними из-за внутренней необходимости сделать всё идеально, его вытянутый силуэт, ко всему прочему спрятанный за мешковатой одеждой, походил на грозовое облако. Пушистое, объёмное, вызывающее невольную потребность в нём утонуть.       — Тиран, — капризно пробормотал Минхо и удручённо уткнулся лбом между его лопатками. Тело Хёнджина прорезала хриплая вибрация смеха.       — Сильно устал? — смягчился он, стряхивая с лезвия ножа прилипшие кусочки овощей.       — Мгм.       — Были в академии?       — Мгм.       — Что, подростки вытащили из тебя всю душу? — усмехнулся он, качнув бедром. — Теряешь хватку, Ли Минхо.       — Язва, — стиснув его бока до прерывистого вскрика, ответил Минхо. Волосы Хёнджина завились у висков из-за горячего поднимающегося пара и теперь торчали в разные стороны, на домашней футболке подсыхали акварельные пятна, а кожа пахла солью для ванны. Его не то что редко можно было застать вот таким, неряшливо-расслабленным, а в целом застать здесь, дома, готовящим для него ужин. — Один парень там напомнил мне тебя.       — Хм, чем же?       — Выглядел как угашенный оптимист.       — Осторожнее, любовь моя, это в моей руке нож, — нарочито лукаво прошелестел его голос со скрытым за бравадой смешком.       — Люблю, когда ты мне угрожаешь.       — Не переусердствуй.       — Ни за что, мой господин.       — Боже, сколько раз повторять, я сказал это по пьяни, прекрати!.. Так что там с парнем? — Хёнджин выпутался из его объятий и проверил степень нагретости сковороды прежде, чем закинуть туда содержимое пиалы.       Минхо закатал рукава, чтобы перестать отыгрывать не очень практичный элемент интерьера, и пустился в неторопливый монолог.       Было что-то заземляющее в том, как они с Хёнджином просто находились в одном помещении, занимались каким-то совместным делом и рассказывали, как прошёл день. И даже если день прошёл отвратительно, один лишь факт чужого присутствия и возможности быть услышанным под конец разговора возвращал на лицо улыбку, пока в груди теплилось понимание: здесь его примут со всеми заморочками, в том числе изредка проскальзывающей в характере неприязнью к бесконечным коммуникациям за пределами этих четырёх стен.       — ... он такой, знаешь… Безбашенный. Одногруппник впечатал его в стену, а ему хоть бы что, — усмехнулся Минхо, вспоминая то, как наблюдал за завтрашними выпускниками академии. Они с Соён провели там около полудня, высматривая новых рекрутов, которых после выпуска могли бы прибрать к рукам и сделать бойцами Равнинного клана. — Встал, отряхнулся, продолжил нарываться на большее. Он, может, и фрик и ему стоит поработать над замахами, но в целом… Пацан неплох.       — О, боже, — картинно приложив руку к груди, прокомментировал Хёнджин. Его глаза при этом были устремлены на шипящую из-за масла сковороду, но слова полнились незлым сарказмом, — ты, что, кого-то похвалил? Планируешь сделать его своим Пальцем?       — Посмотрим. Время покажет.       Заправляя салат с креветками домашним соусом, который обычно хранился в холодильнике до лучших времён, Минхо и не заметил, как провалился в прострацию. Очнулся только тогда, когда руки Хёнджина обвились вокруг его талии, возвращая в прерванное объятье.       — Чего такой задумчивый? Что-то случилось?       Им не нужен был третий глаз, телепатическая связь или нефрит, достаточно было уловить изменение в языке тела, как становилось ясно, что кого-то терзают сомнения или тревожные мысли. Иногда это пугало Минхо. На должности Штыря иметь подобные пробоины в эмоциональной оболочке приравнивалось к риску. Но это был Хёнджин. Это он читал его как открытую книгу, неспешно перелистывая страницы, а ему Минхо позволил бы прочесть даже то, от чего открещивался сам: ну, знаете, чувства и всё такое.       — Чан и Минни встречаются, — наверное, нужно было начать не так, подвести издалека, создать какую-то преамбулу, но Минхо не умел в хождение вокруг да около, а Хёнджин прекрасно усваивал новую информацию.       Может, с последующим несварением, но усваивал.       — Что?.. — из него почти вырвался ошеломлённый возглас.       Обернувшись в кольце из рук, Минхо чуть-чуть запрокинул голову.       — Ага, представь себе. Мой старший брат и наша подельница. Она расторгла контракт. Пока на словах, но на выходных я встречусь с ней и мы сделаем это на бумаге.       Хёнджин тоже был для него открытой книгой. Они знали друг друга столько лет, что иначе и быть не могло. Смятение, занимавшее одну строчку от содержания этой самой книги в непременно мягком переплёте, с тесёмкой в качестве закладки и с пометками на полях, судорожно выведенными в особенно трогательные моменты, повеселило.       — Никогда не видел их такими взволнованными, малость окрылёнными?.. Чан хочет, чтобы однажды она стала его женой.       Под конец Минхо затих, беспрерывно перекатывая эту мысль в голове который час. Взглянув на Хёнджина, добавляющего в клокочущий на плите суп разномастные специи, надувшего щёки из-за усердия, с прилипшей из-за выступившего пота ко лбу прядью волос, Минхо не мог не думать о том, чтобы связать с ним свою собственную жизнь. Предложение руки и сердца — довольно серьёзный шаг, и Минхо вообще-то сомневался во многом из того, что делал в своей жизни, сгорая в невозможности достичь несуществующего идеала, но в этом своём решении он не колебался ни секунды.       — Когда они успели-то? — с сомнением протянул Хёнджин, выдернув его из наплыва восторженных ощущений.       — Помнишь день знакомства с семьёй, когда мне пришлось оставить её в доме и уехать? Они с Чаном разговорились в саду. Не буду вдаваться в подробности, но вроде бы там фигурировали ругательства в адрес всей моей семьи. А я говорил тебе, что Минни та ещё скандалистка…       — Мне казалось…       Но Хёнджин успешно пропустил всё это мимо ушей. В этом и был весь Хёнджин. Он никогда не забывал о другом своём Штыре, а Минхо, в свою очередь, никогда не был уверен до конца, каково процентное соотношение страниц, которые Хёнджин выделял для него и для Сынмина. Шли они вровень или между ними была колоссальная разница? Тогда в чью пользу? И всё же это не тот вопрос, на который он бы хотел хоть когда-то получить ответ. Неплохо жилось и в некотором неведении.       И нет, Минхо не ревновал. Уж точно не к Ким Сынмину.       — Думал, увлечение Сынмина перерастёт в симпатию с её стороны?       Они снова вернулись на исходные точки: к плите и за стол, окунувшись в рутинные действия. Нарезать, заправить, перемешать. Перемешать, убавить огонь, прикрыть крышку. К небольшой конфронтации насчёт Кимов они вернулись тоже, негласно заняв разные стороны сугубо по одной-единственной причине: там был Ким Сынмин.       Параллельно этому существовала и другая рутина. Более приятная. Обменяться взглядами через плечо. Поправить завязки на хёнджиновом фартуке. Стереть подушечкой пальца с щеки Минхо упавшую ресницу.       — Это не увлечение, — непоколебимо отозвался Хёнджин. С упрямыми нотками в этой его ипостаси можно было спорить с тем же успехом, что и со стеной. — Это серьёзно. Она же не может этого не замечать.       — Она замечает, Хёнджин.       — Вы обсуждали это? — спросил вдруг он, попытавшись подменить страницы с праздным любопытством и собственничеством местами, как в школе, когда пытаешься спрятать двойку, вырвав лист с корнем. — Её и Сынмина?       — Не то что бы мы оба любители поболтать о чувствах, — хмыкнул Минхо, зажигая ароматические свечи, заведомо расставленные на столе романтичной натурой Хёнджина. — Минни запросто откусит руку, если к ней лезть с разговорами по душам. Но однажды мы всё-таки поговорили о твоём дружке.       — Минхо.       — Хорошо. О Ким Сынмине, — исправился он устало. — Минни чувствует себя неловко из-за того, что ей приходится игнорировать очевидные сигналы. Она в него не влюблена, Хёнджин. Она его уважает, но не больше.       — Это будет неприятно, — сняв кастрюлю с плиты и поставив на специальную подставку, Хёнджин зачерпнул ложкой горячий суп с мясом, имбирным корнем и пережаренными овощами, и склонился, чтобы остудить.       Пахло довольно интригующе.       За чрезмерным контролем во время готовки Хёнджин умело скрывал нагнавшую его печаль, но она туманно шелестела в его нефритовой ауре.       — Эй, а мне, а мне? — Минхо торопливо подошёл, прижавшись грудью к плечу вплотную, и призывно раскрыл рот. Взгляд Хёнджина смягчённо сощурился и он протянул ему ложку супа на пробу, придерживая её ладонью под углублением. — Первая любовь бывает травматична.       — С чего ты взял, что она его первая любовь? Может, Сынмин влюблялся и раньше.       Хёнджин говорил вообще-то о серьёзных вещах, но смотрел на Минхо, ожидая вердикта по поводу своего блюда, как ребёнок, с замиранием сердца ждущий долгожданного подарка, или тот самый подросток, который только учился овладевать нефритовой энергией под его преподавательским началом.       — Даже ты в этом сомневаешься, — хмыкнул Минхо, когда Хёнджин стёр пальцами упущенную каплю с уголка его губ. По пищеводу прокатилась наваристая тёплая волна. Немного пересоленная, с разварившимся мясом, но искренняя и заботливая в своём намерении. Этого было вполне достаточно. — Суп отличный. Поскорее накладывай. Я безумно голоден.       — Сынмин тоже не любитель болтать о чувствах, к твоему сведению, — закатил глаза Хёнджин, отправляя ложку в рот, после чего скривился. — Лжец, как это есть можно?! Сколько соли я туда добавил?       — Ты хороший друг, Хёнджин, и вполне неплохой повар, — он снова прижал его к себе, нагло облапав грудь, и сместил вес его тела на себя, заставив распластаться. Хёнджин обмяк в который — вечный — раз, демонстрируя безусловное доверие. — Ему с тобой очень повезло. Как и мне. Предвосхищая твой вопрос, я решу появившуюся проблему.       — И как же?       — Если я не могу заставить стариков передумать насчёт этой тупой затеи, то я саботирую процесс. В конце концов, старый-добрый шантаж ещё никогда меня не подводил.       Хёнджин качнулся и вернулся в вертикальное положение, утягивая его к уже отсервированному столу.       — Начнёшь копать под родственников? — скептически изогнул бровь он. — Ты же ненавидишь грязные приёмы.       — Шелест мне не родственник, какие бы тёплые чувства к нему не питала вся моя семья. Нарою что-нибудь, чтобы он от меня отстал. Что-нибудь грязное и скандальное, — широко и кровожадно заулыбался Минхо. Он уже знал, за какие ниточки стоит потянуть, чтобы отыскать необходимый компромат.       — Напомни мне никогда не становиться твоим врагом, — поёжившись, попросил Хёнджин.       — Совсем дурак? Этого не случится. Иди сюда.