Башня из слоновой кости

      Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Абсурдная мысль, что этот звук напоминал взведённый курок, по обыкновению вгрызлась в основание черепа. У его подростковой версии, впервые представшей на ковре Колосса Равнинного клана в качестве полноправного наследника, сердце стучало, как у загнанной лошади, со лба стекал пот, сколько бы он его не утирал, а взгляд метался из угла в угол — от осунувшегося лица дедушки, потерявшего единственного сына, до непроницаемого Шелеста, вынуждающего бежать мурашки по коже. Его нынешняя версия только повела плечами, пересекая порог дедовского кабинета, но крошечный червяк внутри уже противно ожил, наматывая круги.       Чана, внутренне готовящегося к тяжёлому разговору, накрыло стабильное мерцание нефритовой ауры Ли Джихёна. Пожилой мужчина сидел в инвалидном кресле, в котором в остальное время он беспроблемно передвигался по дому без помощи посторонних, и смотрел через панарамное окно на внутренний двор. Тёмные волосы были всклокочены, из чего напрашивался вывод, что он или плохо спал, или не спал вовсе. Тонкая шея казалась обманчиво хрупкой, готовящейся надломиться. На коленях лежал смятый плед: дедушка всё чаще мёрз. В зеленоватом оттенке сумрачного утра он был бледной тенью себя прежнего.       С одной стороны особняк опоясывал тёмно-зелёный густой лес. Ранняя осень, накрывавшая чащу редкими, но сильными заморозками, по-настоящему ему не вредила. Лес казался существом вне человеческого понимания — слишком неуязвимым, слишком бессмертным. Чан видел его таким, будучи ребёнком, когда отец ещё катал его на своей спине во дворе, и они оба смеялись. Чан видел его таким, когда не стало Ли Ханбёль — его матери. Чан был уверен, что даже когда не станет его самого, лес останется в своём первозданном облике.       Что в нём видел дедушка? И видел ли что-то вообще?       Ему всегда было интересно, о чём думал старый отставной Колосс, сидящий вот так часами напролёт и смотрящий в одну точку. Станет ли Чан таким же, когда его волосы покроет седина? Будет ли он так же часами смотреть в пустоту и вспоминать о былом? Останется ли он в этом кабинете, ослабленный и лишённый власти, но в кругу своей семьи, или покинет его в одном из боев во имя защиты клана, повторив судьбу отца?       Эти рассуждения порой тянулись бесконечной вереницей. Они тащились за ним тяжёлым шлейфом, пригвождая к земле.       — Дедушка, это я, — Чан коротко поклонился, прижимая сложенные чашечкой руки ко лбу, и занял место в кресле у небольшого журнального столика.       Стены вокруг пришли в движение, как будто повсюду были развешены датчики, считывающие радаром только его ауру. Ауру человека, который делал недостаточно. Стены нависали линиями из тёмного дерева, сжимались тугим кольцом, обвешанные вырезками из старых, уже не существующих газет, и пожелтевшими от времени фотографиями, с которых за Чаном наблюдали испытующие глаза, вскрывающие плоть на предмет внутренних изъянов. Они словно ожидали, когда он снова совершит ошибку.       Лицо отца, застывшее молодым на многочисленных снимках, можно было смело назвать памятником непроницаемости. Ни на одной из висящих вырезок Ли Джун не улыбался. Высокий лоб, поджатые губы, серьёзный взгляд. Чан старался унять нервозность, чтобы лишний раз не тревожить чутье дедушки. Оно значительно ослабевало на протяжении последних нескольких месяцев, о чём Колосса уведомил их семейный доктор. Сейчас он не мог сделать и половины того, что без труда удавалось студентам третьей ступени. И всё же Чан не хотел доставлять дополнительных хлопот.       Старость — это неизбежный и очевидный итог жизни, но ей всё равно удалось застать Чана врасплох. Он никогда не бы не подумал, что дедушка — всегда такой сильный, крепкий и непоколебимый; настоящий герой, чьи достижения в детстве приводили его в щенячий восторг, а военные истории рассказывались вместо сказок на ночь — предстанет перед ним бессильным и почти беспомощным, точно ребёнок.       И всё же каждая такая аудиенция была сродни пытке. Чану стоило давно привыкнуть к тому, что Колосс — это человек, с которого, если потребуется, заживо снимут кожу. Лишь бы докопаться до сути, вскрыть оболочку и удостовериться: его кости достаточно зелёные, чтобы он мог нести это звание. Однако годы утекали, как вода сквозь пальцы, а Чан всё ещё не мог привыкнуть к глубине этой тарелки, заполненной по ощущениям зыбучими песками.       — Расскажи мне всё, Чанни, — мягко потребовал дедушка.       Чан набрал в лёгкие побольше воздуха, как вдруг мужчина перевёл на него свинцовый взгляд с набрякшими веками и кинул слова, полные скрытого недовольства на грани с бешенством:       — Думаю, тебе стоит начать с результатов теста на Зуд, который прошёл Чонин.       Глаз Чана едва уловимо дёрнулся. Он с трудом сдержался от того, чтобы тихо цыкнуть. Несложно было догадаться, кто проинформировал деда об этом. Пак Джинён — его верный друг и по совместительству Шелест клана — следовал за ним, куда бы тот не пошёл. Он являлся его второй тенью, глазами и ушами, а в особенно паршивые для Чана дни, как этот, — ещё и языком без костей.       — Что касается результатов, — спокойно ответил Чан, поправив рукава рубашки. Он перешёл на деловой тон, каким пользовался с Фонарщиками, регулярно приходящими к нему за помощью по тому или иному вопросу. — Худшее позади. Тесты показали, что это ложное проявление Зуда. Чонин в порядке, опасность ему не грозит. Врачи заверили меня, что вероятность повторения ситуации незначительна, как мы и предполагали, а значит, нет никаких оснований списывать его со счетов раньше времени.       И хотя всё так и было, что подтверждали бесконечные бумажки и уверенные заверения доктора, Чана не покидало беспокойство. Он старался не давить на Чонина излишним вниманием, направленным на отслеживание его самочувствия, но и не мог оставаться в стороне. Казалось, если он позволит этому факту ускользнуть, случится что-то непоправимое. Даже ободряющие речи Минхо, изредка скатывающиеся в идентичную паническую неуверенность, терпели неудачу. Но теперь всё было позади. Он мог выдохнуть, хотя бы поэтому поводу.       — Никто не списывает его со счетов.       — Шелест часто этим грешит, — с непримиримым давлением в голосе отозвался Чан.       — Не злись на моего друга, — отмахнулся от него старик, как от назойливой мухи, мешающей его трапезе. — Он говорит мне всё, что считает нужным. Он тоже за вас волнуется.       — Он считает нас щенками, оставленными без присмотра, — хмыкнул Чан, сжав переносицу. Слабая волна боли прокатилась по затылку, отдав под конец ощутимым ударом в лоб. Он стиснул пальцами колено, призвав рассудок подчиниться. Не помогло. Его окатило следующей несильной волной. — При… живом тебе.       Чан колебался, но всё же обратился к мыслям о Минни, хотя и пообещал себе перед тем, как войти в этот кабинет, что не станет осквернять её имя даже так. Человек напротив него никогда не относился к ней с банальным уважением. И как бы он не любил дедушку, он не мог этого принять.       Фантомное ощущение её пальцев, путающихся в его кудрях, придало сил, став резервным сосудом с энергией. Чан расправил плечи. Ни один мускул на его лице не изменился, а нефритовая аура не подёрнулась рябью, с потрохами выдающей эмоциональный раздрай.       — У Джинёна много недостатков, — хрипло ответил дедушка, разлепив пересохшие губы. Чан налил ему стакан воды из стеклянного кувшина, стоящего на журнальном столике, и протянул, но тот взмахнул рукой, продолжив, — но его паранойя не одна из них. Вы двое — Колосс и Штырь — утаили от меня важную вещь под предлогом того, что не хотели, чтобы я переживал. Он делает то же самое, но ставит меня в известность, как и должно.       — Он вставляет мне палки в колёса, — перебил его Чан, откинувшись в кресло.       — На что ты намекаешь, Чанни? — угрожающе сощурившийся взгляд мешал вырисовываться позитивным перспективам касаемо результата этого диалога.       — На то, что я подумываю сменить Шелеста. Он твой человек, не мой. Я не могу ему доверять.       — Старая песня, — старик расплылся в улыбке, будто находил в предмете диалога что-то комичное. Чан медленно моргнул, с многолетним смирением это переваривая. — Кого же ты видишь в его роли?       — Чонина.       — Чонина? — переспросил отставной Колосс. Он сжал руку, покрывшуюся взбухшими венами, на кнопке, приводящей коляску в движение. Чан поднял невинный взгляд и встретился лицом к лицу с непониманием, застывшим в чужом.       — Верно.       — Да вы все сдурели, — его каркающий хохот отскачил от треклятых стен. — Скольких ещё несозревших младенцев вы наделите этой властью? Девчонке Горных двадцать пять, Штырю — двадцать три. Хочешь того же? Что Чонин может предложить тебе в свои девятнадцать? Должность Шелеста это не детская забава, а серьёзное и ответственное дело.       — Чонин проницательный и смекалистый, а опыт — дело наживное. К тому же, я рассматриваю его в долгосрочной перспективе. Не сейчас.       Чан и не собирался назначать младшего брата на эту должность так рано, дедушка был прав, но даже если бы он огласил имя того, кого видел своим Шелестом, вряд ли что-то поменялось, а так... Чан мог немного сбить прицел со своих планов.       — Этого мало. Я сказал нет. Тема закрыта. Пак остаётся на своём посту, пока мои кости не покинут этот дом, — отрезал старик, поставив жёсткую точку. Чан усмирил пенящуюся ауру собственного нефрита. С выплеском гнева стоило повременить. Но, когда прозвучали следующие слова, одна из вожжей его выдержки вырвалась из рук, полоснув по лицу. — Минхо всё ещё таскается со своей шотаркой?       Прежде чем ответить что-то, что очевидно потрясло бы его деда, Чан сглотнул. В груди разгоралось пламя гнева и понимания — его дедушка никогда не заглянет дальше своих предубеждений. Минни останется для него не больше, чем представительницей народа, который он презирает. Чан не заметил, как его пальцы сжались на подлокотниках до побелевших костяшек. Вдоль позвоночника скатилась капелька пота, а лобную долю снова прострелило залпом искр.       — Лучше тебе у него об этом поинтересоваться, — уклончиво ответил Чан, чётко ощутив, как напряглась аура старика. Самое время разыграть карту с обидой, чтобы тот не понял, что здесь не так. — Раз уж мои слова мало что для тебя значат.       Ли Джихён усмехнулся.       — Я прошу тебя проследить за тем, чтобы он не заделал этой девке ребёнка. Я не потерплю шотарское отродье в стенах моего дома, как не должен терпеть и ты. Шелест подыскивает ему достойную партию. Девушку с манерами из уважаемой семьи. Я буду рад, если ты сможешь повлиять на него и переубедить. Пусть не спешит кидаться в Пака обвинениями и посетит хотя бы одно свидание с предложенным вариантом.       Вена на лбу Чана опасно вздулась, а глаза на миг заполнило чернильной яростью. Он успел рассмотреть, как дедушка склонил голову, напоминая огромного пеликана, уставившегося на рыбёшку, бьющуюся об каменистый берег. Ложное успокоение отыскалось, когда Чан вспомнил о том, как этим утром Минни, встав на цыпочки, коснулась губами его виска и улыбнулась мягко и нежно. Всё это каким-то образом отрезвляло, смягчало удары тысячи монотонных молотов внутри черепной коробки.       — Минхо ведь не Колосс. Не стоит беспокоиться о чистоте крови наследника. Ты сам говорил, что ему никогда им не стать. Не напомнишь почему?       Дедушка хмыкнул. Он находил эту его насмешливую черту традиционно принадлежащей каждому мужчине семейства Ли и гордился ею вопреки тому, что порой она была направлена против него. Кое-чему за прошедшие годы научился и Чан.       — Минхо — человек сердца, а не разума. Им движут страсти, а не долг и честь. Он привык бросать всем вызов. И я не за что не позволю этой искре неповиновения разжечься до состояния мятежного пожара и встать во главе. Он идеальный Штырь, большего ему не нужно. В противном случае он сожжет здесь всё дотла, и тогда от Равнинного клана останется только пепел.       — Ты недооцениваешь верность Минхо этой семьи, — выдавил из себя Чан из вечного желания защитить младшего брата.       С виска скатилась капля холодного пота, нырнув за шиворот рубашки. Нужно было поскорее вернуться восвояси. Но Чану также нужно было уберечь Минхо, обелить, даже если люди вокруг предпочитали прикидываться слепыми и не замечать, что за фасадом легкомысленного балагура скрывается большое доброе сердце, которому не чужды ни любовь, ни милосердие.       — Назови мне хотя бы раз, когда он выбирал эту семью, а не свои хотелки, — отрезал дедушка, а потом вздохнул с показательной усталостью. — Ну, не будем об этом. Разговоры о Минхо меня расстраивают. Впредь будь добр к дедушке, рассказывай мне только о его лихих победах на улицах, хорошо? — дружелюбно рассмеялся Ли Джихён, вернувшись к тому положению, в котором его встретил. — А что касается его личной жизни, хотя бы ты усвой этот простой урок. Когда будешь искать себе невесту, позаботься о том, чтобы она была кеконкой из достойной семьи.       Имя Алиши не прозвучало, но намёк уловился. Чан стиснул челюсть.       — Я не желаю наблюдать за тем, как кто-то из моих чудесных внуков разбавляет кровь семьи Ли иностранной водой. Мне нужен твой наследник, настоящая Зелёная Кость, я ясно выражаюсь?       На секунду ослеплённый вспышкой вернувшейся боли, Чан кивнул, поклонился, чудом сохранив равновесие, и поспешно вышел.       Эмоции, захлёстывающие его стометровыми волнами, постепенно топили все буйки, используемые в качестве стоп-кранов, стирали границы и добирались до бескрайних песков.       Ему было нужно срочно попасть в свой кабинет.

° ° ° °

      Чан медленно погружался в холодную воду. Ещё в зеркальном лифте ему стало хуже. Со всех сторон отражалась его прильнувшая к одной из стен фигура, зарывающаяся пальцами во взмокшие волосы. Высокий продолжительный звук искусно истязал мозг, выдавливая барабанные перепонки. Чан прислонился к стене, но недуг наседал, зажимая в тиски.       Ноги, вообще-то обутые в чёрные лакированные туфли, хлябали так, будто он пробирался по илу, хотя всего лишь передвигался по холлу собственного — самого верхнего — этажа. Тело едва слушалось, сносимое течением. Чан с трудом нашарил галстук и ослабил его, расстегнув первые две пуговицы, но воздуха всё равно катастрофически не хватало. Лёгкие чесались изнутри, медленно пожираемые разжёгшимся огнём в солнечном сплетении.       Нефрит тоже пылал, создавая ощущение плавящейся от его собственной температуры кожи. Он вибрировал раздражающе гулким звуком наподобие утреннего будильника, который никак не удаётся отыскать на ощупь и вырубить. Коридор в одночасье превратился в полосу препятствий, и, если он, будучи студентом академии Ли Джуна, обожал её преодолевать, в моменты обострения он это ненавидел.       Ввалившись в кабинет, Чан опустился на пол. Контроль над разумом ускользал из мокрых рук так же, как фокус — из бешено вращающихся глаз. Он встал на четвереньки и согнулся пополам от резанувшей его накрест боли, уткнувшись лбом, покрывшимся испариной, в устланный белым ковром пол.       Почему никто не предупредил его о том, что в воде тоже можно гореть?       Пот собирался в ямке над губой. Язык, еле выбравшись из пересохшего рта, рассеянно мазал по солёным губам. Рубашка противно прилипла к спине. Он стянул пиджак с правого плеча, неловко застряв в рукаве левого. Чан дал себе пару секунд, чтобы отдышаться, потому что именно в этот момент писк внутри головы стал нарастать, выходя за пределы разумного. Ещё чуть-чуть, и пойдёт кровь из ушей. Он остервенело отшвырнул пиджак в сторону. Теперь всего-то осталось добраться до сейфа.       — У тебя очаровательная улыбка, — в воде до него донёсся сонный голос Минни, которой здесь не было. Он замер, остановившись на полпути.       — Ты украла мою реплику, — с деланной обидой ответил он, положив ладонь на её щёку, — это я должен сказать тебе, какая ты очаровательная.       Чан утёр рукавом глаза. Голоса множились, нарастали, перемещались, играя с ним в салки, и путались между собой. Образы заполняли внутреннюю сторону век пёстрыми иллюстрациями.       — Хён, Минхо меня ударил! — завопила детская версия Чонина, стискивающего в руках игрушечного робота. Слёзы на его глазах разозлили Чана.       — Малявка лжёт! – громко отозвался испачканный Минхо, годами старше, не соответствующий воспоминанию из прошлого. Оно было вырвано из контекста.       Его лицо исказила гримаса всегда волнующегося за младших старшего брата, но он ещё раз встряхнул головой, чтобы избавиться от фальшивых видений.       — Ты мой сильный мальчик, Чанни, — холодные губы матери притронулись к его лбу, а тёплые пальцы сжали плечо.       Колючие мурашки прошили хребет. Они даже не попрощались.       Он расслабился на мгновение, вспоминая отрывки из уроков по концентрации. Глубоко и медленно дышать, погружая рассудок в чан с ледяной водой — оставлять за пределами всё, что делало его человеком, полным чувств и эмоций. Ослаблять их напор, ампутировать, если придётся, и запирать за тремя десятками замков с повышенным уровнем секретности.       Чан был лучшим в концетрации, а ещё он проделывал этот трюк раз за разом столько лет, что однажды довёл его до автоматизма, и стал использовать везде — на деловых встречах, за семейным столом, даже в чёртовой спальне.       Впав в подобие слабого анабиоза, Чан кое-как набрал шестизначный номер и достал из сейфа шприц с ампулой.       — Не сейчас, не сейчас, — ударившись виском о стену, взмолился он, почувствовав, как контроль снова ускользает от него, и попутно попытался нащупать вену.       Когда игла вошла под кожу, вода успела сомкнуться над его головой.       В следующий момент волна медленнее обычного откатилась назад, оставив Чана, мокрого и изувеченного, лежать на коралловых рифах собственной беспомощности.       Ему было ненавистно это тело — достаточно сильное, чтобы пережить физическую или эмоциональную потерю всех людей, которых он любил, и, как казалось, никогда бы не смог перестать оплакивать, но недостаточное, чтобы сопротивляться Зуду. Он вот, достался ему от мамы, а Минхо от неё — кривобокая, но добродушная улыбка.       Чан, обессиленно привалившийся к стене, истерично рассмеялся, найдя в этой глупой мысли мимолётное успокоение.       Придя в себя спустя время и приведя в относительный порядок кабинет, он еле поднялся на ноги и проверил, закрыл ли дверь. В окатившей его кипятком лихорадке трудно было отдавать отчёт своим действиям, но хотелось верить, что на автомате он ещё способен позаботиться о своей тайне.       Ручка поддалась, а дверь распахнулась, явив ему залитый солнцем длинный коридор.       Насмехающееся над ним пространство.       — Господин Ли, всё в порядке? — спросил как раз подходящий к дверям Сан. Уён, стоящий в другом конце коридора, настороженно приподнял голову.       Он даже не почувствовал их приближения. Чан с усилием улыбнулся, прикидывая, как много его личная охрана могла услышать, увидеть или почувствовать. Но, исходя из того, что они не ворвались в кабинет, сорвав дверь с петель, пришёл к выводу, что те пришли недавно — он часто отпускал их, чтобы побыть наедине, хотя это и шло вразрез с регламентом. Тихая паника шевельнулась где-то за рёбрами Чана, маскирующего следы лихорадки.       — Всё хорошо, — ещё раз, более искренне, улыбнулся он, стирая пот со лба, — внеплановая тренировка, чтобы избавиться от лишних мыслей. Вы пообедали?       Сан медленно кивнул и неубеждённо просканировал его и кусочек кабинета за спиной на предмет потенциальной опасности. Чан ненавидел этот его взгляд.       — Тётушка Мисок приготовила офигенный обед! — вскрикнул Уён, заставив Сана отвлечься.       Чан усмехнулся — тот умел разрядить обстановку.       — Ваша аура… — Сан прочистил горло, но Чан прервал его движением руки.       — Старая травма. Нет причин для беспокойства, — и закрыл дверь, поставив категоричную точку в чужих расспросах, но не опасениях.       — Ты стараешься недостаточно, — отрезал отцовский голос на задворках его разума, подвергающегося коротким замыканиям вроде этого.       — Прочь из моей головы, — выругался Чан вполголоса, круто развернувшись на пятках.       В кабинете было пусто. Лишь пара пустых ампул валялась у его кресла, хотя Чан отчётливо помнил, как избавлялся от них.

° ° ° °

      Послеполуденный воздух на улице плавился. Стоящее в зените солнце, раскалённое добела, беспощадно палило. Дышать было совсем нечем. Чан, остановившийся на крыльце у центрального входа в дом, закатал рукава белой рубашки до локтей и, прикрыв глаза, всё-таки решился его вдохнуть. Внутренние стенки носа неприятно ошпарило, но это взбодрило его. Было приятно после кучи бумажной работы выбраться наружу и удостовериться, что мир за пределами его кабинета по-прежнему прекрасен и живёт полной жизнью.       Из-за текущего по венам сиянияего ощущения возросли в разы, улавливая точечные детали. Он чувствовал, как в траве рылись муравьи, как немного вдали копошилась в своём гнезде птица, кормлящая птенцов, как на корте для тенниса затевалась шуточная потасовка между его младшими братьями. Обострённые нефритом чувства заполнили его без остатка, заставив волоски на руках встать дыбом.       Братья предстали перед Чаном в белых футболках с короткими рукавами и шортах по колено, оба с искусственно осветлёнными волосами и кровожадными улыбками на лицах.       Эта история с изменением естественного цвета волос неизменно согревала Чана. Она была своего рода революционной, рвущей шаблон, но искренней и чисто семейной в своей сердцевине.       Всё началось с Минхо. В один момент он просто явился на общий совет, будучи пепельным блондином, хотя в семье Ли они все с пелёнок темноволосые. Прямого запрета среди Зелёных Костей менять имидж таким образом не существовало, но они были кланом Ли, и это подрывало маленький кирпичик в укрепившимся фундаменте консервативных взглядов того общества, в котором они росли. Дедушка сделал ему серьёзный выговор на грани с откровенной взбучкой.       Соён стала первой, кто поддержал мятеж Минхо, но ещё более экстравагантным образом. Она отрезала длинную копну волос, ниспадающую до рёбер, а затем выкрасила их в кричащий морковный цвет, сейчас вымывшийся до блеклого рыжего. Но Соён не учла, что ей многое прощалось на почве того, что она была единственной внучкой.       И тогда настал черёд Чонина, ещё обучающегося на тот момент на восьмой ступени в академии, поддержать сомнительную инициативу брата, выразив негласную поддержку.       Чан сделал это на следующий день, поймав себя на мысли, что не было ничего, что бы он им, своим младшеньким, не простил. Отчасти это стало даже забавно. Ему может было и не по статусу, зато по сердцу. Правда, это привело к тому, что на них стали чаще обращать внимание абсолютно все: от моряков в Доках до иностранцев, мелькающих на центральных улицах Жанлуна. Их даже удостоили целой страницы в местном журнале о задаваемых трендах и уймы статей в интернете с ещё более глупыми заголовками.       Тогда от дедушки получили все, но Чан быстро это урегулировал, всё-таки он являлся Колоссом Равнинного клана (или он так считал, ведь и патриарх, и Шелест раз за разом ставили его решения под большой вопрос) и последнее слово оставалось за ним. Хотя всё это и ощущалось заведомо проигранной партией.       Несмотря на непонимание, которое они получили от старшего поколения, именно тогда Чан укрепился в мысли: его братья и сестра это именно те, с кем бы он хотел развивать клан. Минхо и Соён уже были его активными членами, в то время как Чонина приходилось держать в тени. И это тоже грозило определёнными последствиями, с которыми нужно было, как можно скорее, разобраться. Однако возмутительные пересуды действующего Шелеста, которыми он делился с дедушкой, пока они играли в шахматы в тени деревьев во дворе, возвращали судьбу Чонина в подвешенное состояние, но парочка других вариантов в рукаве у Чана тоже имелась.       Представшая перед ним картина поразительно походила на ту, какую он заставал на семейных праздниках, когда ему удавалось выскользнуть из академии. Минхо, удерживающий шею хнычащего Чонина в захвате, ерошил ему волосы другой рукой. Младшему полагалось бояться Штыря хотя бы той простой причине, что боевого опыта у второго было в разы больше, но Чонин всегда лез на рожон, за добавкой, словно это касалось его любимого блюда, а не тумаков. Ракетки были решительно отброшены в сторону, зелёный мяч валялся забытым посреди ухоженного корта. Чонин ударил Минхо острым локтем под дых, а затем вывернулся и запрыгнул втягивающему воздух брату на спину. Минхо дёргался из стороны в сторону, пытаясь сбросить заливисто смеющийся балласт, как собака — смертельно докучающую блоху. Спустя минуту он всё-таки скинул его и закатил глаза:       — Ну и придурок же ты, мелочь! А ну иди сюда!..       Чан уселся на каменную лавочку, отклонившись на широко расставленные ладони позади себя, и прищурил глаза. Братья комично замерли, ошеломленные его молчаливым появлением.       — Прошу продолжайте представление, — попросил он, зажмурившись из-за яркого света солнца.       Минхо и Чонин одёрнули сбитую одежду и подобрали разбросанный инвентарь. Глупая улыбка тронула его губы. Эти двое могли всё поле перепахать, связавшись в клубок из локтей и коленок, но сегодня разыгрывали учтивых и воспитанных людей. Ну надо же, какая честь.       — Нини, — позвал Минхо поникшего брата, старательно скрывающего своё упавшее на пару делений настроение. Его ауру, заметно поблекшую, они двое ощутили вмиг. Поскольку результы не подтвердили наличие Зуда, Чонину было разрешено надеть небольшое количества нефрита — браслет и кольцо, — лови.       В воздухе мелькнула связка ключей. Чонин ловко перехватил её, с удивлением уставившись на Минхо.       — Я смухлевал в прошлом раунде. Не могу нести это бремя. Совесть не позволяет.       Чан обменялся с возбужденно обрадовавшимся Чонином скептическим взглядом, недоверяющим подобным заявлениям Минхо.       — Я доброе дело, по-вашему, сделать не могу?! Чонин, — предостерёг Минхо запоздало, — без резких движений. Дождись меня. Познакомься с кнопками, чтобы не ударить в грязь лицом, ладненько? Я скоро приду! Обязательно меня дождись!       Тронутый, Чан лучисто улыбнулся. Минхо, скосив взгляд, сердито фыркнул:       — Что?..       — Ты отличный старший брат.       Ответом ему послужило нарочитое ворчание, но Минхо всё же сел рядом с ним и, открыв бутылку с водой, осушил её залпом. Было видно, как его Штырь наслаждался приятной от активных физических нагрузок усталостью. Чан считал, что у него есть все шансы умереть от естественных причин глубокой старостью, возглавив рейтинг долгожителей в их семье сразу после дедушки. Минхо любил вести активный образ жизни, пристрастие к которому сам Чан давно утратил.       — Как прошла очная ставка со стариком? — спросил Минхо, вытерев капли с подбородка.       На его лице лежала знакомая неодобрительная тень. Он всё ещё не понимал, почему Чан проявил милосердие и отпустил тех парней, устроивших организованное нападение на Кима. Прошло столько недель, а он всё ещё косился на него с явным укором, когда всплывала эта тема, как на утреннем совещании. Минхо считал, что они заслуживали иного наказания. Чан был уверен, что нефритовой ломки, которая не заставит себя ждать, будет им достаточно. Она вполне способна свести с ума, особенно такие юные неокрепшие умы.       Эти подростки стали лишь очередным подтверждением того, как современность извратила нефрит. Раньше всё было проще: абукейцы и шотарцы к нему невосприимчивы, иностранцы — смертельно чувствительны, и только кеконцы, и то после определённых тренировок, продолжающихся на протяжении лет, могут обуздать нефритовую силу и слиться с ней, став одним целым. СМИ и телевидение романтизировали образ нефритовых бойцов, вылизав его до недостижимого идеала, сделав их чуть ли не супергероями. И это было главной ошибкой, ужасным заблуждением. Каждый из них, Зелёных Костей, оставался человеком, со своими страхами, травмами и недостатками. Скелеты в шкафу Чана, он знал, поразили бы даже Минхо, которого было сложно удивить.       — Я предложил ему сделать Нини Шелестом, а Пака выкинуть взашей.       — Смело, а он что?       — Не видит в этом необходимости, — стиснув челюсти до жалкого клацанья зубами, выдавил из себя Чан. Его нефритовая аура сгустилась. Минхо опасливо покосился на него, желваки мелькнули на его лице. — Сказал, что тот покинет своё место вместе с его костями, и не минутой раньше.       — Попытка не пытка, — ободряющая речь Минхо никогда не давалась легко, поэтому они оба синхронно поморщились. — Этот доморощенный пироман полезнее в безопасной сфере, он пригодился бы нам на такой дипломатичной должности. Какие у тебя мысли на его счёт?       — Думаю, свести Чонина с Сонхва, чтобы постепенно вливался в офисную среду. Устроить что-то вроде испытательного срока. Поручить Сонхва держать Чонина при себе, обучать и отдавать какие-то мелкие указания. Да, это не идеальный вариант, но раз Чонин так хочет служить клану, что отказывается от других перспектив...       — Это отличный вариант для начала, Чан, — заверил его Минхо, сверкнув подобревшей улыбкой. — Знаешь...       Заговорческий шёпот в голосе Минхо заставил Чана напрячься.       — ... я ведь всегда могу отчудить что-то ещё, однажды Пака точно скосит моя очередная выходка. Ты только дай карт-бланш, и дело в шляпе.       Смех вырвался из горла настолько неожиданно, что Чан растерянно моргнул, а потом снова рассмеялся, уже вместе с Минхо. Они всё ещё порой были мальчишками — это факт.       — Тебе придётся подключить всю свою креативность, чтобы добиться желаемого... Слушай, — Чан задумался о том, как правильно начать разговор, и неясно взмахнул рукой, отчего-то разнервничавшись.       — А-а, — Минхо расплылся в лукавой полуулыбке, пихнув его плечом, — о моей бывшей поговорить хочешь? Учти, тебе следует хорошенько подбирать слова, внутри меня ещё слишком много стёкол от разбитого сердца.       — Откуда ты?.. — изумился Чан.       — Она утром позвонила, — он пожал плечами с невозмутимостью, словно потеря Минни в качестве прикрытия ничего не стоила. — Сказала, что хочет расторгнуть контракт. И хотя тот факт, что она выдала меня тебе вот так просто, меня жутко бесит...       — Она сожалеет.       Минни хотела признаться Минхо во всём ещё с самого начала, но это Чан настоял на том, чтобы умолчать, а потом они как-то затянули с тем, чтобы прийти с повинной, и Минни изводила себя угрызениями каждый день, нервно ходя из стороны в сторону по комнате. А теперь вот, решилась.       — Да знаю я, — кисло усмехнулся Минхо. — Но это не значит, что я не разочарован. Минни, конечно, готова выплатить неустойку...       — Какую неустойку?       — Я шучу, — ответил Минхо, — чего так напрягся-то? Мы с ней это ещё обсудим, но я рад, что это был ты, а не кто-то левый. Я догадывался, когда ещё учуял этот приторный парфюм, исходящий от вас обоих. Несложно было сложить дважды два. Я всё-таки не слепой.       — А вот я видимо да. Ты и Хёнджин, а? — Чан толкнул его плечом.       — Да, Хёнджин и я.       Чан не мог ручаться, может дело было в том, как падал свет, но Минхо смутился, хотя его слова были полны твёрдости. Кончики его ушей умилительно полыхнули.       Мысль об этих двоих ещё казалась немного чужеродной. Он привык видеть брата в окружении девушек, он был знаком с его бывшей, с его друзьями и одногруппниками. Но следующие несколько лет после окончания братом академии Чан как будто выпал из информационного поля, в котором становилось ясно, кто с кем встречается. До появления Минни на семейных застольях Минхо всегда присутствовал в одиночестве, а на все его редкие вопросы касаемо изменений в личной жизни либо отшучивался, либо притворялся глухонемым. Но теперь Чан начинал понимать причину тех недосказанностей и природу того напряжения, вечно витающего в воздухе между Минхо и Хёнджином, когда они пересекались где бы то ни было при нём.       — Вы же не ладили в академии.       — Это было совсем не так, — ответил Минхо, дёрнув губами. Затем его палец прислонился к ним: верный признак ностальгии.       Интересно, как много они прошли вместе, что до сих пор оставались друг другу до безумия верны, несмотря на все существующие препятствия. Как Колоссу клана ему нужно было пресечь эту связь на корню, но как старшему брату Минхо... В их семье мало кто был счастлив в браке, так что Чан пока не знал, что с этим делать. И вновь вопрос, отложенный на дальнюю полку. Скоро они размозжат ему череп, слетев с петель.        — Ну да, может, отмутузили друг друга пару раз, так это всё в рамках спарринга было. Потом мы... друзьями стали.       — Со многими друзьями у тебя такие привилегированные отношения?       — Иди к чёрту, — Минхо болезненно толкнул его в плечо, словно ему снова исполнилось семь лет, а Чан хихикал с того, как Минхо держался за руку с Юной на дне рождении мамы.       — Я уже у него, — Чан стиснул брата в примирительных объятьях. Минхо по обыкновению размяк в кольце рук, способный только раздражённо дышать, пережидая чужой прилив любви. Чан усилил хватку, встречая мычащее сопротивление и по-настоящему наслаждаясь измученной физиономией.       — Сочту за комплимент, — прокряхтел Минхо. — Ну, всё-всё, отвянь.       — Не пойму одного, — Чан выпустил его и проявил бестактное любопытство, обычно ему не характерное. — Если тебе так было нужно прикрытие, почему ты так легко с ним расстаёшься? Ты ведь понимаешь, что пресса и об этом узнает? Снова домыслы, снова слухи и сплетни.       — Да мне, если честно, плевать на всё это. Они при желании найдут на меня столько грязного белья, сколько у меня одежды нет. Это больше касалось моих проблем с этими двумя древними свахами. Их вечное желание сосватать меня достойной кеконке уже в печёнке сидит... — он закатил глаза, вызвав понимающий вздох, с не меньшей долей измотанности. — Думаешь, они тасуют варианты, чтобы передать другому, когда один из нас отказывается от какого-то из них?       Чан рассмеялся. Это было бы ужасно, но, вероятно, так и было.       — А потом... — продолжил Минхо, — случились вы, Ли-цзен, Минни и ваш дзынь. Твоё счастье никогда не будет принесено в жертву в угоду моего. Я что-нибудь придумаю. Не бери в голову, ладно? Я лишь хочу, чтобы ты обрёл счастье, которое заслуживаешь. И Минни — отличный вариант. Я доверю тебя ей. Она, правда, ворчливая и кошмарная скандалистка, если её довести, и ещё метается всем, что под руку попадётся, но в целом... Она — хороший человек. И я рад, что два этих хороших человека нашли друг друга.       — Я... — слова разбежались, а Чан испытал чудовищный прилив нежности, — тронут, Минхо, правда. Это много для меня значит.       Они немного помолчали, каждый думая о своём.       — Если ты думаешь сделать её своей женой, — начал Минхо серьёзно, и Чана поразила перемена в его лице, — то я могу обсудить это с Хёнджином, и мы с ней разыграем наш последний спектакль, в котором она бросает меня из-за измены или типа того... Сценарий нужно согласовать и с ней, и с ним.       — О, да у вас целое ОПГ! — присвистнул Чан.       — Ты не поверишь, это ещё не весь состав, — подозрительно усмехнулся Минхо. — Но об этом позже. Так что? Если я тороплю события, то скажи мне об этом, и я заткнусь.       — Нет, не торопишь. Ты прав, о вашем разрыве нужно заявить вовсеуслышание. Я бы хотел, чтобы однажды она стала моей женой, женой Колосса...       И им нужно подготовить для этого благодатную почву. Чтобы Минни не попала в переплёт из отвратительной клеветы на фоне того, что она разошлась с Минхо и ушла от него к старшему брату (Чан не сомневался, что общественность преподнесёт всё именно так), нужно было выработать чёткий план действий.       — ... но я не сделаю этого, пока не буду уверен, что она этого хочет, понимаешь?       — Вполне, — кивнул Минхо. — Не торопитесь, у вас ещё столько времени впереди.       Чан вздрогнул. Смутное чувство внутри него, которому он не мог дать определения, подталкивало, шепча: «Скажи ему. Признайся». Но он оттолкнул это чувство подальше, неуверенный, что справится с послевкусием сожаления, оставшегося после него.       Вставший на ноги, Минхо не заметил, как побелело его лицо, или не придал значения, списав на хроническую усталость. Он потянулся, растягивая мышцы поясницы, а потом Чан неуверенно и достаточно меланхолично продолжил:       — Но я не думаю, что хотя бы один из нас будет счастлив в полной мере, пока существует система кланов.       Мысли сами сформировались в слова. Они крутились в его голове так долго, что успели обрести невесомость, и были сказаны вот так быстро и немного бездумно.       — О чём это ты? — напрягся он.       И раз они уже поговорили на такие сложные темы, Чан не нашёл в себе силы промолчать.       — Каким ты видешь будущий Кекон, Минхо? Ты ведь не разделяешь ни позицию дедушки об изоляции, ни мою собственную, завязанную на сотрудничестве с другими странами и глобальной интеграции на мировой рынок? Что тогда?       — Я не думал об этом, Чан, — немного помедлив, признался Минхо. При этом он часто заморгал. — Это немного не моя юрисдикция. Я отвечаю за защиту территории и наших людей. Моя стезя это улицы, твоя — дебаты.       — Разве ты никогда не мечтал стать Колоссом?       Взгляд Минхо не изменился. Чан завидовал его уверенности. Никакой жажды власти.       — Я не хочу быть связанным по рукам и ногам до конца своих дней, уж прости за честность. Что насчёт тебя? Ты видешь Кекон экономическим гегемоном в будущем?       — К концу месяца КНА должен определить квоты на экспорт. Споры продолжаются уже полгода, в конце сентября будет принято решение касаемо того, увеличиваем мы продажу нефрита иностранцам или нет. Эспенцы жадные, они не знают меры. Если мы продолжим в том же духе, то однажды весь нефрит окажется на их военных складах. Вижу ли я Кекон экономическим гегемоном? В этой жизни — да, но не только за счёт нефрита. У нас богатая земля, а это не единственный полезный минерал. Но это в идеале, разумеется.       — А что, есть какие-то идеи насчёт другой жизни?       Чан на девяносто процентов был уверен, что Минхо его высмеет. И всего на десять, что поймёт.       — Отсутствие кланов. Отсутствие монополии. Нефритовые отряды со специально обученными людьми, которые бы помогали нуждающимся, но никакого обожествления обычных людей вроде нас. Мы ведь совсем не Боги, Минхо, а некоторые люди считают иначе. Я вижу столько безоговорочной веры в чужих глазах, когда Фонарщики приходят ко мне, словно я всемогущий и могу решить любую их проблему взмахом пальца. Это большая ответственность.       — И я не могу представить человека, который бы подошёл на эту роль больше, — ладонь Минхо сжала его плечо в попытке придать сил, но лишь утяжелила вес лежащего на его плечах бремени, — чем ты, Чан.       — Ты мне льстишь.       — Ты знаешь, как я ненавижу лесть.       Чан боролся с желанием заскулить уставшим щенком, которого в нём раз за разом видел осточертевший ему Шелест или давно умерший отец. И сейчас Минхо, смотрящий на него глазами их матери и улыбающийся её кривобокой улыбкой, ощущался подлинным утешением.       Быть Колоссом тяжело, но Чан был им уже столько лет, что не помнил, какой была жизнь до. Он либо готовился, чтобы стать лидером, либо был им. Не существовало никакой середины. Никакого выбора. Его судьба была решена задолго до его рождения.       И с чего Чан вдруг взял, что не справится?       В него верил Минхо — его брат и его свирепый, самый преданный боец — и это что-то да значило.

° ° ° °

      — Мой Колосс, — Сан приоткрыл дверь и замер в ожидании разрешения войти.       Уже стемнело, и все нормальные люди возвращались домой, чтобы поужинать и отдохнуть, но Чан всё ещё сидел в своём офисе в кабинете. Без пиджака, с закатанными рукавами и стопкой нерассмотренных прошений. Он поднял на него выжидающий взгляд, уже готовый дать отмашку, чтобы тот тоже ехал домой, но запнулся об выражение его лица. Безапелляционное и неумолимое.       — Слушаю тебя, — Чан раздражённо хрустнул шеей, чуя неладное, но добавил более миролюбиво, — присаживайся.       Сан прикрыл за собой дверь и спокойно сел в гостевое кресло напротив.       — Я хотел бы поговорить о вашем состоянии.       Его тон и аура сквозили непреклонной решимостью.       Ручка, раннее зажатая в руке, с гулким звуком опустилась на стол. Чан откинулся на спинку, стараясь не делать поспешных выводов, основанных на затрепетавшей тревоге, которую он тут же подавил усилием воли. Он огородился нефритом ещё в тот момент, когда его телохранитель приблизился к порогу кабинета. Чан слабо качнул подбородком, позволяя продолжать.       — Я видел сегодня утром больше, чем мне полагалось, — он виновато сглотнул, опустив голову вниз в извинении, и продолжил. — Я знаю, мы уже говорили об этом, и вы запретили мне поднимать эту тему вновь, но… Вам ведь становится хуже, Ли-цзен.       Это было правдой. Они уже проходили это. Чан в который раз сокрушался. Сколько бы усилий он не прилагал, чтобы облачиться в плотную броню, недопускающую никаких прорезей, всегда открывалась какая-то трещина, сквозь которую была видна истина. Сан был исполнительным и преданным бойцом, искренне переживающим за его состояние. И внезапно Чан стал ненавидить эти черты в людях. Почему они были проницательными и чересчур любопытными там, где ему было неудобно?       — Ты ведь помнишь все мои запреты, так почему ты их нарушаешь, Сан? — с металлом в голосе вопросил Чан, посмотрев на него усталыми глазами, под которыми залегли тени. — Я ценю твою доброту и участие, но я в них не нуждаюсь. Если ты допустил мысль, что я позабыл о нашем разговоре или отступил от обещаний, которые тебе дал, ты глубоко заблуждаешься.       — Я всё помню, — терпеливо ответил он, — но…       — Разве ресторанный бизнес твоей сестры сейчас не процветает, м? — Чан использовал гнусные приёмы, но, если это означало, что он отвяжется от очередной няньки в нежелательном лице Сана, то игра стоила свеч.       — Всё так, — сжав губы в тонкую нить, подтвердил Сан. Его нефрит омрачился, понимая, куда ведёт Колосс. — И я благодарен вам за это, мой Колосс, но…       — Ты не понимаешь, — оборвал его Чан, теряя терпение, — если ты сомневаешься в том, что сможешь и дальше скрывать мои тайны, тебе нет места на этой должности. Сделай уже выбор, Сан, и прекрати донимать меня ненужной мне опекой. Мы с тобой не братья и не друзья. Меня очень утомляет, что я должен напоминать тебе о том, где твоё место.       Повисла напряжённая пауза.       — Прошу прощения, мой Колосс, — Сан проглотил тяжёлый ком противоречий и встал, поклонившись. — Больше я не вернусь к этому разговору. Вы знаете, что вы делаете. Я могу идти?       — Можешь, — ответил он. — Поезжай домой. Я сегодня доберусь в резиденцию сам.       Если его помощник и хотел что-то ответить, то передумал, тихо покинув кабинет. Чан обессиленно прикрыл глаза. Спустя пару секунд и сотню размышлений он всё же набрал иностранный номер. Послышались продолжительные гудки. В Эспении ещё был день, так почему...       — Чан-а?! — взвизгнул Джисон по ту сторону звонка. Его неприкрытая ничем радость отозвалась волной тепла, прокатившись по всему телу, и все раздраженные мысли выветрились из головы. Поразительно, как один только голос Хан Джисона мог его стабилизировать.       Приятно было быть чьей-то причиной абсолютного счастья, условие которого заключалось в одном лишь его существовании.       — Привет, Джисон-и. Есть свободная минутка?       — Для тебя хоть вся вечность, — что-то зашумело на фоне, но Чан всё равно расслышал каждое слово и рассмеялся. — Миён-а рядом?       — Нет, уехала домой пораньше. Зачем-то срочно понадобилась тётушке.       — Опять, наверное, кимчи заставили готовить, — со знанием дела отозвался Джисон, наконец отыскавший укромный уголок. Все посторонние звуки затихли, и его чистый голос зазвучал ярче и чётче. — Будет ныть ещё полмесяца, что от неё воняет специями, а капуста забилась под ногти. Позвоню ей попозже. Ты как? Что-то случилось?       Чан уткнулся лбом в прохладное стекло своего окна на шестнадцатом этаже. Внизу тянулась лента дороги, сотни огней от вывесок, фар машин и многоэтажных квартир. Сотни жизней, сотни рутин. И ни одна из них не была похожей на его. Он бы отдал всё, чтобы хотя бы один день прожить в чужой шкуре, в чьей-то тени.       Жизнью обычного человека. Глупого, легкомысленного, безответственного. Живущего одним моментом, а не тысячью, как он.       Перестать быть Колоссом на один день звучало как мечта. По всем канонам, недостижимая.       — Сегодня был тяжёлый день, — признался он спустя долгую тишину, за время которой Джисон ничем его не потревожил.       Энергичный, активный, лёгкий на подъём Джисон, которого было проблемой заткнуть, терпеливо молчал, зная, как ему это необходимо. Иногда Чана пугало то, как хорошо друг его знал, словно он его и создал. Спроектировал, как какой-нибудь дом, и теперь знал, что и где находится: какой у него фундамент, какие материалы, сколько времени на его оформление потратил дизайнер. Все мелочи и все ключи — всё это было у Джисона.       — И ещё более тяжёлый приступ. Наверное, самый тяжёлый за всё время.       — И ты на работе, да? — поджав губу, с укоризной промычал Джисон. Чан не видел его, но хорошо представлял эту картину. Он, в мешковатой одежде, привалился к стене и нервно жевал верхнюю губу. — Если не Зуд, то трудоголизм тебя скосит.       Несмотря на серьёзность слов, Чан улыбнулся.       — Ты как всегда само очарование.       — Чего ты хочешь от меня, хён? — серьёзно спросил он.       — Поговори со мной. Расскажи всё, что захочешь.       — Почему я?       Все спрашивали Чана об этом. Ещё в школе и затем в академии. Почему Хан Джисон? Самый близкий друг, соратник, одногруппник. Почему? Из-за его изобретательных экспериментов, из-за его живой личности, из-за шумной энергетики, способной потягаться с голосами в его незамолкающей голове?       Нет.       Джисон не всегда был таким. Он мог игнорировать человека целыми днями, а потом прийти мириться и расплакаться во время исповеди. Он обижался, ругался и даже дрался, даже с Чаном, с которым все с детства носились, как с особенным, потому что он был наследником клана.       Но только с Джисоном Чан чувствовал себя по-настоящему исключительным. Не по тому, что он был нефритовым бойцом, прирождённым лидером или отличным студентом.       Джисон бросал вызов не только всему миру, но и существующему порядку вещей. Он видоизменял нефрит и окружающих. Джисон принадлежал к тому типу людей, на которых ты не делаешь ставку, и только, когда они исчезают из твоей жизни, ты осознаёшь, насколько сильный отпечаток они на ней оставили.       Рядом с ним Чан был и другом, и мечтателем, и кем-то, кто мог бы переписать собственную судьбу. Чужие действия, полные храбрости, вовлекали в свою орбиту и вдохновляли на свершения, казавшиеся остальным глупостями.       — Потому что тебе я могу доверить все свои секреты и быть уверенным, что ты никогда меня не предашь. Потому что мы друзья. Потому что ты просто... мой Джисон.       — Да... Да, мы друзья, — как-то странно рассмеялся он, — ну что ж, устраивайся поудобнее, мой Колосс, тебя ждут невероятные истории великого Хан Джисона.