Башня из слоновой кости

      Акт I.       «Добро пожаловать в Жанлун»       Хёнджин знал эту дорогу наизусть. Со всеми её трещинками и выцветшей на солнце краской. Даже если он ослепнет, потеряет память или лишится возможности ходить, он отыщет способ оказаться здесь, несмотря ни на что.       Эта мысль, пронзившая полусонный мозг острой стрелой, заставила Хёнджина содрогнуться. Было в ней что-то одновременно тёплое-претёплое и невыносимо отчаянное, едва ли не трагичное, внушающее ужас.       Весь путь от аэропорта в случайно подвернувшемся такси, Хёнджин успешно провёл в мягкой полудрёме. Он натянул козырёк поношенной кепки чуть ли не на нос, накинул капюшон, скрывшись за мешковатостью одежды, и для верности прижал забитый до отказа рюкзак к груди. Тяжёлый и пухлый, местами рельефный, на ухабах он болезненно впивался в рёбра, но Хёнджин вцепился в него мёртвой хваткой, как ошеломлённый спасённый с потонувшего корабля хватается за свои скромные пожитки. Отчасти он тоже переживал что-то вроде глубокого потрясения каждый раз, когда возвращался в этот по-тропически влажный и душный город.       Водитель — пожилой человек лет пятидесяти, смуглую кожу которого украшали только старческие пятна и лучики-морщинки, свойственные часто улыбающимся людям, поначалу пытался завязать с ним непринуждённый разговор, но Хёнджин отвечал односложно, скорее мыча, чем создавая слова. Ему малодушно хотелось сохранить свою личность в тайне от вечно лезущего не в своё дело Жанлуна ещё немного. Тем более он ехал в место, о существовании которого никто, кроме двоих людей, даже не догадывался. Поэтому водитель, быстро потерявший надежду на нормальный диалог, сосредоточился на том, чтобы вести неприметную легковушку по ночным улицам.       Косой мелкий дождь накрапывал на ветровое стекло, дворники работали на износ, еле слышно сипело старенькое радио, а в груди Хёнджина, смертельно утомлённного перелётом, но с толикой сладкого волнения предвкушающего скорую встречу, тихо расплёскивалось тепло.       Может, Хёнджин и не любил этот город, отнявший у него больше, чем позволил приобрести, он всё ещё оставался дорог человеку, который был дорог ему. Именно поэтому Хёнджин продолжал покупать билет на обратный рейс вместо того, чтобы давно обзавестись квартирой за границей. Именно поэтому он заботливо придерживал рюкзак на крутых поворотах, скрывающий в своих недрах подарок для особенного человека. Именно поэтому, покинув тёплый салон машины и зайдя в круглосуточный банк, он с некоторым трепетом возвращал весь снятый нефрит на своё законное место.       В это время в банке дежурила всего пара сотрудников, и те не особо всматривались в глаза – их беспечность разбаловал этот самый нефрит.       Невысокий парень, с трудом не зевающий во весь рот, проводил его к нужной ячейке, и оставил наедине.       Светло-зелёные нефритовые кольца, с тёмными прожилками, разной ширины стиснули подрагивающие пальцы. Вдоль позвоночника поползли позабытые острые мурашки. Хёнджин предварительно позаботился о том, чтобы не разбить телефон, непременно выпавший бы из рук, оказавшихся в плену тремора, и положил его на пол, потому что знал, что после нескольких месяцев без нефрита, ему придётся сложновато, когда он наденет его вновь.       Хёнджин не с первой попытки, но просунул два гвоздика в проколы под левой бровью, и порывисто упёрся ладонью в стену, когда расплылось в глазах. Свет резал вспышками, неприятно жгущими сетчатку. Волоски на его руках встали дыбом, и он озябло повёл лопатками. Когда Хёнджин заменил обычные серьги-кольца на правом ухе нефритовыми, его ноги подогнулись, и ему пришлось прислониться спиной к стене, пережидая приступ головокружения.       Если бы он решился открыть сейчас глаза, залитые белыми звёздами, фокус стал бы чётким, выкрученным до максимума. Раздулись ноздри, и Хёнджин уловил череду перемешавшихся в просторном помещении запахов, ведущих в разные уголки города. Древесный парфюм, исходящий от охранника, патрулирующего первый этаж. Подгоревшая в чьей-то духовке выпечка в квартале отсюда. Влажная лесная почва в парке, расположенном неподалёку.       Когда Хёнджин обрёл чёткое зрение и былую почву под ватными ногами, он вернулся в такси, ждавшее его у обочины финансового района. Если таксист и понял, на чей заказ он откликнулся, то деликатно промолчал, хотя и усмехнулся. Не выстраивал диалог, уже хорошо.       Уже в подъезде небольшого многоквартирного дома в частном загородном секторе Хёнджин вдруг пожалел, что не предупредил никого заранее о том, что прилетит раньше. Вот она, цена сюрприза — единоличная грузовая доставка своих шмоток на четвёртый этаж, пусть и на лифте, но в полном одиночестве — без хихикающих подколок, без флиртующего наматывания чужими пальцами шнуровки худи и вороватых поцелуев, опасно граничащих с откровенными. Хёнджин без труда справился бы со всем этим, в частности своими эмоциями, если бы не помутнённое состояние, вызванное наполнением нефритовой энергией. Оно обостряло все чувства в разы, делало тёплую эмоцию горячей, а серую — чернильной. Он мог бы вернуть камни на своё тело уже в стенах квартиры, но дрянные идеи, зреющие в голове так некстати, но очень соблазнительно, лишили его выбора. Когда Хёнджин пересечёт порог дома, ему уже нужно быть сверхчувствительным — подготовленным в каком-то странном смысле. Периодически именно жадность была его главным богом.       Хёнджин бесшумно открыл дверь и остановился в тёмной прихожей, прислушиваясь к звукам в глубине квартиры. Тихонько трещал холодильник, мерно тикали настенные часы, и совсем незаметное сопение скрывалось где-то между ними. Хёнджин сосредоточился на том, чтобы природная неуклюжесть не сыграла с ним злую шутку, и он по неосторожности не загремел чемоданами, разбудив Минхо раньше, чем того требовала задумка, из-за которой нетерпеливо поджимались пальцы на ногах. Потянув за задники, Хёнджин снял кроссовки, а затем кепку и худи. Пригнувшись, чтобы не задеть свисающие с потолка лампочки в виде трёх изогнутых капель, он осторожно повесил вещи на крючок.       Не дотрагиваясь до выключателей, он осмотрелся. Глаза уже приноровились к клочковатой темноте, кое-где сероватой, разбавленной внешним источниками искусственного света. Некоторые крючки для верхней одежды были свободными, а полка для обуви, наоборот, заставленной — в большей степени его разношёрстной обувью. В уголке скромно притулились кожаные туфли Минхо, и Хёнджин позабавленно хмыкнул. Минхо делил жилплощадь с сороконожкой в человеческом обличии.       На стене по левую сторону на специальной решётке были закреплены полароидные фотографии, прикрепленные с помощью маленьких деревянных прищепок. Он и Минхо, дурачащиеся одной тропически жаркой ночью, без кондиционера, в измятой постели. Минхо и Чанбин, оба мрачные, с непроницаемыми лицами и сложенными на груди руками, косящиеся друг на друга с деланной враждебностью. Чан, Минхо и Чонин, ещё юные, на первом курсе младшего Ли в академии. Минхо, с отчаянием и обидой уставившийся на облаявшего его Кками. И ещё пара случайных снимков Хёнджина, сделанных Минхо и втихушку распечатанных, о которых он даже не догадывался. Когда Хёнджин уезжал, их не было: значит, Минхо повесил их в его отсутствие. За рёбрами заныло, и он поджал губы, спрятав довольную улыбку. Хотя Хёнджина и возмутила собственная растянутая недовольством физиономия на одном из снимков, где он стоял с зубной щёткой, зажатой во рту, прикрыв рукой распухшие глаза, а пена взбитой пасты размазалась по всему его подбородку.       Минхо обожал заставать его в нелепых позах и запечатлевать эти моменты на плёнку, чтобы потом дразнить и зацеловывать, пока Хёнджин пыхтел и демонстративно обижался. Обычно за такое поведение его награждали чередой утешительных поцелуев куда придётся — в кончик носа, угол челюсти, жилку на шее.       Хёнджин двинулся дальше, не став заглядывать на кухню, знающий, что приютится там из-за урчащего живота, и только голод другого рода подталкивал его в сердце сонной квартиры — в спальню.       Дверь балкона была открыта нараспашку. Тюль, гонимая влажным ветром, раздувалась, как корабельный парус, а уличный свет растекался по полу тусклой лужицей. В воздухе витали слабые цветочные нотки и сильные — влажной почвы, а с кухни доносились отзвуки острых специй. Минхо снова ужинал в одиночестве, наверняка бездумно уставившись в стену, переваривая ужин и прошедший в запаре день. Хёнджин голодно облизал сухие губы — в Эспении ему остро не хватало блюд его личного шеф-повара. Вся еда там казалось чрезмерной — либо слишком пресной, либо слишком сладкой, даже у самых именитых профессионалов своего дела, которых рекомендовали его одногруппники или преподаватели. Хёнджин подозревал, что дело заключалось вовсе не в еде, а в том, из-под чьих рук она выходила.       Внезапно поражённый быстро нарастающей интенсивностью той тоски, с которой он жил почти полгода вдали от дома, Хёнджин остолбенел. На большой двуспальной кровати лежал Минхо – на животе, закинув левую руку на хёнджинову подушку, даже во сне прижимая её к себе, как будто пытался таким образом восполнить его отсутствие, и от этого зрелища у Хёнджина защемило сердце. Он едва не заскулил, трескаясь изнутри, и, уперевшись коленом в край кровати, навис сверху. Минхо спал обнажённым по пояс, не удосужившись снять только брюки — настолько уставшим заявился домой. Его проработанные мышцы спины, очерченные бицепсы и копна осветлённых волос, хаотично разбросанных по подушке, заставили воздух в лёгких потяжелеть, застряв в дыхательных путях.       Дурацкие правила отравляли его жизнь. Необходимость вернуться в комнату строго до десяти часов вечера неизменно выбивала из Хёнджина последние крупицы сил, которые удавалось сохранить к концу дня, напрочь состоящего из обучения — и академического, и боевого. Его мышцы превратились в сплошную фальшивую ноту, ввинчивающуюся в уши противным визгом.       Он едва переставлял ноги, голова пухла от количества информации, которую пытались ему донести в максимально сжатые сроки. То, что его однокурсники познавали годами, Хёнджин был вынужден осваивать за считанные месяцы. Вот тебе и привилегированное положение наследника клана, может и опального, и недостойного, но наследника же. Но даже, с учётом постоянных изнурительных тренировок, недосыпа и косых взглядов, Хёнджин бы не вернулся в то место, которое называли его домом — присутствие сестры и отца ощущалось во сто крат хуже, чем вынужденное отшельничество. Пусть в академии Ли Джуна Хёнджин не смог обзавестись друзьями или сторонниками, здесь у него имелась хотя бы иллюзия свободы. И её Хёнджин поклялся оберегать во что бы то ни стало.       Причиной его окончательного изнеможения и невозможности стоять на своих двоих был не кто иной, как Ли Минхо, а если давать предельно точные координаты, то его обнажённая спина идеального медового оттенка, регулярно появляющаяся в просвете дверей. Каким-то образом он всегда приходил раньше. Хёнджин крепко держался за ручку, чтобы не рухнуть бессвязной кучей, наспех скидывал кожаные тапочки и старался не смотреть на него, иногда даже зажмуривался. Стоило отметить, что в этой игре Хёнджин был сущим профаном: каким-то образом веки поднимались, а взор снова устремлялся на Минхо.       Их поселили вместе без ведома обоих в тот же день, когда Хван Хёнджин был официально представлен двадцати студентам седьмой ступени академии Ли Джуна в качестве их нового одногруппника. Он, пропустивший предыдущие шесть ступеней обучения — буквально азы и основной фундамент, был вынужден окунуться в среду, полную дисциплинированного поклонения зелёному минералу, пробуждающему в некоторых местных жителя острова — кеконцах — необычайные силы. Хёнджин знал, каковы ограничения и запреты, но не знал, с какой стороны к подступиться к нефриту. Ранее ему не доводилось испытать на себе всю его мощь. А теперь казалось, что сам камень его отторгал. Наставники неопределённо вздыхали, сетуя на его разбавленную кровь.       Первые несколько недель пролетели в смутном оцепенении и полной растерянности. Жизнь Хёнджина в одночасье превратилась в бесконечную тропу выживания, причём не всегда фигуральную. А всё по тому, что Хван Тэян, его отец, преподал им с матерью урок. Они предали клан, а значит, должны заплатить по счетам. Тэян жаждал наказать Хёнджина за бесхребетность, в которой обвинял ребёнка, выбравшего убежать из дома с матерью, а не остаться с тираном-отцом.       Хёнджин неизменно раздражался, когда его посещали мысли об отце. Он предпочитал думать о чём-то приятном. Например... Он огляделся, будто его отсутствие могло заполнить комнату чем-то, кроме застоявшейся пыли.       Ну, кроме...       Ли Минхо... действительно впечатлял. Не только тем, как выглядел, хотя Хёнджин мог поклясться собственным кланом, что не встречал таких красивых людей прежде, но не хотел бы звучать так дико и жалко одновременно. Минхо был отличным студентом, будущим Штырём Равнинного клана. Он знал, как правильно сосредоточить и рассечь нефритовую энергию, чтобы его противник (в данном случае — тяжёлый деревянный манекен) разлетелся на куски, двигался методично и завораживающе, будто кружился в танце, а не состязался.       Когда Минхо, не прикоснувшись рукой, сломал стопку кирпичей, раскалённых огнём в специальной жаровне, едва ли не силой мысли, Хёнджин впечатлённо разинул рот и тупо пялился. До тех пор, пока его ногу больно не отдавил стоящий рядом парень, тощий и хмурый, с тяжёлым взглядом исподлобья. Сынмин, как он выяснил позднее, проходя мимо громко разговаривающих ребят в столовой.       Ким Сынмин велел Хёнджину утереть слюни и не позорить Горных, так явно и открыто восхищяясь Равнинным. Иерархия внутри академии была чем-то вроде негласного правила: в зависимости от происхождения студенты разделялись на группы и предпочитали находиться только в своих компаниях. Для Хёнджина оба клана были чужими, для него не существовало никаких разделительных линий и вражеских флагов, которые непременно нужно захватить, втоптав в дорожную пыль, поэтому он держался особняком. Таким образом, создав третью группу — изгоев. Но пока что, к счастью или к сожалению, был единственным её членом.       Поэтому соседство с Минхо не доставляло ему проблем. Ну, за исключением этой, когда он щеголял перед ним, не стесняясь, в чём пожелает. Или когда по утрам пугающе громко начинал говорить что-то сквозь сон, неосознанно выбираясь из-под тонкого перекрученного и так ничего не прикрывающего одеяла. Или когда медитировал, прислонившись спиной к стене и закрыв глаза. Даже тогда Хёнджин ощущал, весомость чужого присутствия в комнате.        Если эта непристойная привычка была одним из способов психологической войны Равнинного клана, Хёнджин опасался однажды стать добровольным подопытным. Он не смущался собственных чувств по этому поводу. Эспения и всё, что случилось в Эспении, оставшейся далеко позади, прояснила истинное положение вещей. Но это был Ли Минхо — один из сыновей Равнинных, а значит, табу.       Иногда, в моменты сильного отчаяния, Хёнджин вспоминал свою первую любовь, какой бы печальной она в итоге не оказалась, и зарывался в воспоминания о ней, как в тёплый плед. Ему хотелось верить, что Рой хотя бы иногда тоскует по нему с той же силой, что и он, несмотря на тот факт, что Хёнджин исчез из его жизни не простившись.       Ли Минхо же просто был красивым и немногословным. Им можно было наслаждаться на безопасном расстоянии, что Хёнджин и делал, щедро подкармливая свою жажду эстетики в самом унылом и скучном помещении, в котором ему приходилось находиться.       Аккуратная комната была небольшой: вечеринку не закатишь, но не то что бы Хёнджин собирался. В пределах четырёх белых стен с полупрозрачными начертаниями старых дейтистких легенд находился вместительный шкаф, два стула, бамбуковый рабочий стол и два футона — стандартный набор для каждого студента академии в независимости от возраста. Небольшое окно, расположенное с восточной стороны, позволяло по утрам заливать комнату золотистым светом, и только тогда Хёнджин мог бы назвать её хоть немного отвечающей его требованиям.       Он тихо прошмыгнул к своему спальному месту и рухнул на хиленькое одеяло, потянувшись до хруста в суставах и прочувствовав каждую забитую мышцу. Хёнджин перевернулся на живот с подавленными охами. Отросшая тёмная чёлка Минхо слетела на его глаза. Щека, на которой он лежал, была приплюснута, и в приоткрытом рту выделялись только передние зубы, делающие его похожим на кролика. Одного такого Хёнджин как-то гладил на ферме, пока Рой ласково перебирал пряди его волос. Команду, отвечающую за то, чтобы тактично прикрыть глаза, его полусонный мозг отринул.       — Ты пялишься, — прохрипел Минхо, поймав его на горячем. Он даже глаза не открыл и нефрита при нём не было: в академии студентам позволялось носить тренировочные браслеты с нефритовыми камнями только в моменты тренировок.       — Нет, — задушенно пробормотал Хёнджин, чьё сердце грозилось вырваться из груди, — я сплю с открытыми глазами, а вот ты — маньяк так пугать!       Губы Минхо, касающиеся уголка смятого одеяла, дрогнули в намёке на издевательскую усмешку. Вместо укола он обронил безобидное, интересующееся, но крайне расслабленное:       — Как тренировка?       Хёнджин заёрзал на футоне. В Жанлуне постоянно было душно, даже с открытыми окнами воздух облепливал лёгкие. Он откинул одеяло, раскинувшись звёздочкой, безнадёжно ищущей холодное местечко, но все усилия были напрасны — простыни пропитал жар.       Его щёки вспыхнули.       Обычно Минхо был молчалив. За те два месяца, что Хёнджин учился, он заговорил с ним всего три раза, и то прошлые два были несущественными. Чем-то вроде «Эй, Хван, не стой столбом, свали с дороги» и «Хван, тебя зовёт господин Юй». Ходили слухи, что это из-за его бывшей, но Хёнджин не рисковал углубляться в подробности.       Ему не были интересны чужие тайны.       — Господин Юй ненавидит меня, – проныл Хёнджин, тщательно подбирая нейтральные слова. Отчего-то не хотелось показаться совсем уж слабаком. — Я не чувствую ни одной клеточки тела.       — Будет хуже, когда станешь чувствовать каждую, полную боли, — со знанием дела отозвался перевернувшийся на спину Минхо.       Он не потел так же обильно, как Хёнджин, обливающийся седьмым потом. Интересно, была ли его кожа хоть иногда такой же солоноватой на вкус, как после ныряния в океан? Хёнджин стиснул пальцами переносицу. Может, Сынмину не стоило на тренировке так сильно прикладывать его головой об пол, когда он перекидывал его через себя.       — Почему ты здесь? Вы ведь сбежали. Ты и твоя мама.       Все вокруг знали нюансы его семейной истории, и Минхо в том числе. Глупо было надеяться на иное. Порой казалось, что в академии на завтрак подают не безвкусную кашу, а свежие сплетни из дома клана Хван.       — Это решение отца, — едва слышно ответил Хёнджин. Он устремил защипавший глаза взгляд в потолок. Не время расклеиваться. Хотелось верить что на небольшом острове, расположенном на юго-востоке от Кекона, на котором изолированно от семьи и любых друзей и знакомых жила Хван Мина, его мама, она тоже отыскала иллюзию свободы, как и он. Что она оставалась такой же сильной, какой запомнилась ему, такой же неунывающей, смело справляющейся с трудностями.       Хотелось верить, что отец сохранил данное ему слово и не тронул её и пальцем, а просто оградил от детей и мира, наказав за побег. Продемонстрировал свою твёрдую волю как Колоссклана, доказав всем, что все предатели, в независимости от их родственных связей, предстанут перед судом и понесут ответственность за свои действия.       — Твоя сестра здесь не обучалась, — продолжал тем временем Минхо. Его грудь вздымалась и опадала, а голос ещё не обрёл чёткость после сна и доползал до Хёнджина колючими мурашками.       — Знаю, — Хёнджин отдёрнул рукой растянутый ворот рубашки, который сполз и оголил плечо. Он горько хмыкнул, добавив. — Я дитя перемен или типа того. Не слишком желанное. С глаз долой, из сердца вон, слышал?       — Чушь, — задумчиво ответил Минхо, посмотрев на него. Интересно, что он видел? Глубоко отчаявшегося человека, стремящегося это не показывать? Или глупого ровесника, оставшегося ребёнком? Такого невписывающегося, отличающегося, неспособного обуздать силу нефрита. — Вы всё равно семья.       Хёнджина поразила убеждённость в чужом голосе, но он был в корне не согласен с утверждением. Минхо легко говорить. Ему посчастливилось родиться в семье с двумя братьями и сестрой и не знать, что такое годы невольной разлуки и жизни, когда ты сам по себе, когда всё, что у тебя есть это мама и неопределённость. Беззаботная жизнь — вот что было настоящей привилегией, а не эти титулы, камни и громкие, но пустые клятвы.       — Иногда думаю, что нет. Те ожидания, которые они на меня накладывают, я... — он замешкался, ступая на хрупкую территорию, тонкую, как лёд. Что, если Минхо высмеет его уязвимость? Что, если не поймёт? И всё же, затаив дыхание, Хёнджин рискнул. — Думаю, что не вынесу их.       Ну вот, он сказал это вслух. Признался, что, несмотря на деланную браваду, по-настоящему в ужасе от того, что сделает его отец, если Хёнджин облажается. Но тревожила его вовсе не собственная судьба, а судьба матери, застрявшей в очередной клетке с золотыми прутьями.       — Это проблема людей, возлагающих на тебя надежды. Не твоя.       Хёнджин приоткрыл рот, чтобы спросить, откуда Минхо об этом — обо всём — известно, но тот уже перекатился на бок и уткнулся в стенку. Ему пришлось сделать то же самое.       Их нефритовые ауры, без труда распознавшие друг друга, как щенки из одного выводка, забугрились, как лава. Минхо беспокойно заворочался. Он оторвал голову от подушки и, прищурив заспанные глаза, прохрипел дезориентированное, родное до боли:       — Хёнджин-а, ты?..       Вместо ответа Хёнджин накрыл его собой, вдавив в матрас, и вдохнул знакомый запах до пошедших рябью альвеол. Он зарылся носом в волосы на затылке Минхо, положил ладони поверх чужих и спустя секунду переплёл их пальцы. Звук, собранный по кускам внутри груди, прозвучал надтреснуто, может, по тому, что Хёнджин вложил в него всё, что испытывал на расстоянии — жгучую нехватку, почти убийственную тоску и любовь-любовь-любовь.       — Ты же завтра должен был прилететь, — ворчливо запричитал Минхо, сдавленно дышащий и интуитивно потирающийся об него. Он попытался вывернуться, опрокинуть его и поменяться местами, но Хёнджин только теснее прижался к нему со спины и пресёк активные попытки одним протестующим: «М-н-м». — Я бы встретил, приготовил ужин, я бы...       — Я так скучал по тебе, Минхо-я, — на грани подступающих слёз прошептал он, борясь с собственными обострившимися эмоциями.       Разлука давалась им тяжело: ни один из них от природы не отличался особым терпением, а регулярные отъезды Хёнджина в другую страну по учёбе из раза в раз проверяли их отношения на прочность. Это было мучительно. Хёнджин терзался, не имея возможности ни отказаться от реальных перспектив заграничного обучения, ни всецело выбрать одного Минхо. По разным причинам.       Это было похоже на нескончаемое безумие. На логическую ловушку, загадка которой состояла в том, что никакой логической ловушки не было.       Зато был нефрит, долг и семья.       — Ну ты чего? — смягчился Минхо, ощутив перепад настроения по одной просевшей интонации в его голосе. — Я тоже безумно по тебе соскучился. Дашь поцеловать или так и будешь вдавливать меня в матрас?       — А по этому ощущению ты, что ли, не соскучился? — саркастично вопросил Хёнджин, поддетый искрой, которую зажёг Минхо, и намеренно потёрся пахом об его задницу. — Или в моё отсутствие тебя кто-то другой вдавливал в матрас?       — Вот только дай мне выбраться...       Хёнджин не позволил ему договорить. Губы расплылись в идиотской улыбке, и Хёнджин слепо, на ощупь, отыскал его разгневанный рот, заткнув жаром своего. Минхо вытянул шею, найдя удобный угол для поцелуя, и всё равно умудрился простонать ему в губы что-то бесконечно душное и не стоящее их времени. Они жадно целовались, соединяясь языками и рвано дыша. Их движения были похожи на невнятную возню. Хёнджин нехотя разомкнул односторонние объятья, приподнялся, уперев ладони в простыни, и, не отрывая губ от Минхо ни на одну нетерпеливую секунду, позволил ему перевернуться на спину. Мозолистые ладони Минхо по-хозяйки проскользнули под футболку, сжали его бока и впечатали его в себя. Их тела, разъединенные океаном и километрами чужих дорог, наконец, снова воссоединились.       — Как Эспения? Как университет? — между полувздохами-полувсхлипами спрашивал Минхо, пока его вездесущие руки избавляли слишком чувствительного Хёнджина от излишек нефрита, прошивающего их редкими, но чёткими разрядами тока. Минхо успел стянуть с него кольца и аккуратно положить на прикроватную тумбу. — Зачем надел? Надо снять, Хёнджин, ты же знаешь правила.       — К чёрту их. Хочу так. Хочу с ним и с тобой.       Он откровенно капризничал, перехватывая пальцы Минхо, когда те потянулись расстегнуть застёжки его серёжек. Хёнджин размашисто лизнул мочку его уха, а затем прикусил, и их обоих подкинуло на кровати, раскручивая пружину удовольствия и скручивая узел внизу живота. Член пульсирующе заныл в такт его поскуливаниям, ощутимо твердея и упираясь. Минхо, издав горловой звук, который стоило идентифицировать только как неодобряющий злоупотребление сверхчувствительностью к зелёным камням, противоречиво, но вполне прозрачно сжал свои бёдра, скрестив лодыжки на его пояснице. Он толкнулся вперёд по инерции, но резко и жёстко, выбив первый надсадный стон.       Минхо, распростёртый под ним, в тусклом лунном свете казался эфемерным, почти нереальным — несуществующим.       Выдуманным самим Хёнджином.       Но вот жар, исходящий от его тела, был вполне понятный и реальный, влекущий и топящий. Хёнджин, профессионально умеющий плавать, забывал все навыки в непреодолимой жажде нырнуть на глубину, на которой уже не дышат. Он провёл пальцами по его груди, подцепляя соски, спустился вниз, к поджавшемуся животу, и клятвенно поцеловал полоску шрама. Хёнджин мог по памяти нарисовать родинки на этом теле – они ощущались путеводными звёздами.       — Хёнджин-и?.. — напряжённо позвал его Минхо. — Принцесса?.. Всё в порядке?       — Да, — улыбнулся Хёнджин, боднув его лбом, а потом укусил за плечо, услышав дурацкое прозвище, — да, просто... снова понял, насколько сильно люблю тебя. Даже если ты меня бесишь и дразнишься, как пятилетка.       — Иди сюда, дурак, — смех Минхо рассыпался по их кровати, а тёплые ладони легли на шею и притянули лицо Хёнджина к лицу Минхо. — Я тоже люблю тебя.       — Правда?       В голове против воли всплыли правила их первой игры.       — Правда, — подтвердил Минхо, не моргая, поглощая его своими глубокими тёмными глазами и тоже их вспоминая.       — В этой жизни и в следующей? — по привычке уточнил Хёнджин.       — В этой жизни и в следующей.       Хёнджин знал дорогу до Минхо наизусть. Со всеми его недостатками и выцветшими на солнце родинками. Даже если он ослепнет, потеряет память или лишится возможности ходить, он отыщет способ оказаться здесь, несмотря ни на что.       Эта мысль, пронзившая его полусонный мозг острой стрелой, заставила Хёнджина содрогнуться. Было в ней что-то одновременно тёплое-претёплое и невыносимо отчаянное, едва ли не трагичное, внушающее нежность.       Он снова его поцеловал.       Страх это ловушка, из которой нельзя выбраться. Но, на самом деле, это заблуждение. Именно сам человек наделяет страх силой и только он способен его этой силы лишить, если найдёт в себе смелость заглянуть ему в глаза и сразиться. Хёнджин считал себя трусливым и нерешительным, но бросал одолевающим его демонам вызов раз за разом, потому что рядом с ним был Ли Минхо — его единственная причина с ними бороться.